OBSESSION

Дженни резко выдохнула и с громким хлопком захлопнула блокнот; звук разнёсся по тесному офису куда громче, чем ей хотелось. Рю оторвался от своих бумаг. — Что случилось? Кофеин сегодня не действует? Дженни покачала головой, прижимая пальцы к виску. — Разведгруппа не нашла ничего. Ничего, кроме изначальных следов на месте похищения. Все данные стёрты подчистую. Рю откинулся на спинку кресла, тихо присвистнув. — Они и правда хорошо подготовились, — произнёс он с недоверием. Дженни опустила руки и тяжело выдохнула. — Это уже даже не похоже на группу студентов. Это выглядит как профессиональная операция. — Ну, — Рю перевернул страницу, — у группы студентов вполне может быть серьёзная банда за спиной. — Да, сэр, но— Её перебил резкий, надрывный крик женщины, донёсшийся из вестибюля. Рю устало выдохнул — так выдыхает человек, который слышит одну и ту же боль каждый день. — Сегодня в участке какой-то чересчур шумный день, — пробормотал он. Дженни выглянула в коридор. — Похоже, эта женщина пришла снова. Рю приподнял бровь. — Какая женщина? — Мать Кая, — тихо ответила Дженни, голос её стал тоньше, почти виноватым. — Несчастная каждый день приходит в надежде услышать новости. И каждый день уходит, получив лишь: «Мы работаем над этим, мэм. Не волнуйтесь». Выражение Рю изменилось. — Ты ведь говорила, что подозреваешь: Кай был связан с Сынмином? Дженни медленно кивнула, уже разворачиваясь к монитору. — Думаю, он работал с Сынмином или хотя бы с кем-то из оперативной группы. Исключая Минхо. Она открыла файл, быстро набрала пару команд и повернула экран к Рю. — Последнее подтверждённое место, где был Кай… вот здесь. Внутри «Sunshine Home of Kids.» После этого он словно исчез. Рю наклонился ближе. — Эй, разве это не тот самый приют, где ты выросла? Дженни коротко, безрадостно рассмеялась. — Господи, не напоминай. Ненавидела то место. Сбежала в шестнадцать — учителя всё время заставляли меня готовиться к SAT. Рю фыркнул. — Хочешь освежить воспоминания? Дженни приподняла бровь. — Ты к чему ведёшь? — Поехали в Sunshine, — сказал Рю, поднимаясь и хватая пальто. — Если наш пропавший мальчишка и твой пропавший информатор пересеклись там… нам нужно посмотреть всё своими глазами. Дженни выпрямилась, схватила планшет и коротко кивнула: — Знаешь что? Неплохая мысль. Они уже собирались выйти, но Рю внезапно замер, нахмурившись; Дженни тоже остановилась, уловив голоса в соседней комнате. — Сэр, мы уже столько дней пытаемся, — устало говорил кто-то. — Мы не думаем, что мальчик вообще жив. А даже если он жив… стоит ли вообще тратить столько ресурсов ради ребёнка одной женщины? Раздался вздох. Шуршание бумаг. — Я знаю. Но мы ничего не можем сделать, Гю. Мать приходит каждое утро и требует обновления. Нам нужно тянуть время. — Чем? — Продолжайте говорить ей, что мы работаем над этим. Через пару недель она перестанет приходить. — Хорошо, сэр, — прозвучал тихий, обречённый ответ, и в комнате воцарилась тишина. Дженни медленно выдохнула, её плечи опустились. Рю только покачал головой, криво усмехнувшись, и распахнул дверь. — А вот и мой любимый детектив, — протянул мужчина внутри, откинувшись на стуле и приподняв бровь. — Чем обязаны вашему визиту? Рю лениво пожал плечами. — Ты же знаешь, Джун, я всегда восхищался своими младшими. Особенно тем, как они… — он неопределённо махнул рукой, — ни о чём не переживают. Ёнджун ухмыльнулся. — И ты знаешь, что подслушивание нарушает правила участка, детектив Рю. — О, прошу тебя. Ты, я, да все мы перестали заботиться о правилах в тот день, когда сюда устроились, — рассмеялся Рю. Дженни еле заметно улыбнулась. Она шагнула вперёд. — Что нам стоит продолжать искать Кая? Пара разведгрупп, немного полевой работы. Разве это так накладно? Ёнджун застонал. — Дело не в деньгах, Ким. А во времени. У нас тут реальные дела, важные. А этот мальчишка… может, он уже мёртв. Или просто сбежал из дома. Я же не ясновидящий. Дженни фыркнула. — Ты всё тот же нахал, которого я когда-то обучала. Он закатил глаза, но улыбнулся. — По крайней мере я думаю о том, чтобы не загружать людей. Мои ребята вымотаны, им нужен отдых. — Отдыхать будут дома, — сказал Рю, переходя комнату и хлопнув Ёнджуна по плечу. — Продолжайте искать мальчика. Не заставляйте нас пожалеть о доверии. Это приказ. Ёнджун трагически сгорбился. — Вы двое меня когда-нибудь угробите. Дженни рассмеялась и последовала за Рю наружу. . . . Они вышли в раннее зимнее утро. Холод обдавал лицо достаточно сильно, чтобы ощутить лёгкое жжение под воротником пальто. Их дыхание таяло в сером воздухе. — Далеко ехать? — спросил Рю, уже доставая ключи от машины. — Около двух часов, — ответила Дженни. Рю сел за руль. Дженни открыла дверь, но замерла, держась за край, словно что-то резко сжало её сердце. Рю обернулся. — Что случилось? Дженни не сразу ответила. Она смотрела мимо него — в дальний угол парковки, где женщина стояла рядом со старым седаном. Её плечи дрожали, одна рука прижималась ко рту. Дженни сглотнула. — Я сейчас. Она закрыла дверь, не дав Рю сказать и слова. Он нахмурился и тоже вышел из машины. Дженни медленно подошла к женщине; под её ботинками потрескивал ледок. — Мисс? — мягко позвала она. Женщина вздрогнула, обернулась и быстро вытерла глаза. — Простите, офицер. Я уже ухожу, честно. — Она попыталась улыбнуться: натянутой, хрупкой, как тонкая бумага, и потянулась за ручку двери. Сердце Дженни сжалось. Она осторожно, почти неуверенно положила руку на плечо женщины. Та остановилась. — Вы — мать Кая? — тихо спросила Дженни, уже заранее зная ответ. Женщина ничего не произнесла. Просто её лицо вдруг исказилось болью; глаза мгновенно наполнились слезами — словно она сдерживала их много дней, и один-единственный вопрос прорвал плотину. Дженни даже не осознала, как шагнула вперёд и обняла её. Мать Кая прижалась ей на плечо, рыдая, вцепившись пальцами в ткань пальто, будто в единственную опору. Дженни держала её крепко — столько, сколько могла. На другом конце парковки Рю наблюдал за ними. Когда Дженни подняла взгляд от плеча женщины, их глаза встретились на расстоянии. Он едва заметно кивнул — коротко, серьёзно. Дженни тихо выдохнула и кивнула в ответ, лишь крепче обнимая горюющую мать. Феликс опустился на диван так, словно его тело наконец отказало, и провёл ладонями по лицу в чистом отчаянии. Остальные сразу повернулись к нему, будто уже готовясь к худшему. — Он не ест ничего, кроме моих мозгов, — пробормотал Феликс. Голос его был тонким, измотанным. Между ребятами проскользнул тяжёлый, молчаливый взгляд. — Но… прошло три дня, — осторожно произнёс Чан, словно само число могло вызвать взрыв. — Ты сказал ему, что в этот раз еда подана правильно? — спросил Джисон. — Ну, завтрак к завтраку, обед к обеду? Феликс уставился на него с потрясённым выражением. — Ханни, умоляю тебя, только не сейчас. Чонин шумно выдохнул, скрестив руки на груди. — Феликс-хён прав. У Сынмина-хёна здоровье ухудшается. Мы не можем продолжать делать вид, что всё нормально. Чанбин приподнял голову со спинки дивана. — Честно говоря, я думаю, ему нужно время. Его друзья умерли у него на глазах. Он… травмирован. Хёнджин закатил глаза и вскинул руки. — Хён, прошло три дня. Три. Всё, что он делает — сидит в углу и смотрит в стену, будто ждёт смерти. Думаю, этого времени более чем достаточно. — Людям нужны годы, чтобы пережить травму, — мягко возразил Чан. — Годы, Хён. Мы не можем просто вытащить его силой. — И что дальше? — резко бросил Феликс, мгновенно выпрямившись; голос его стал острым. — Ты хочешь ждать годы, пока он снова начнёт есть? Годы, пока он заговорит? Годы, пока он перестанет смотреть на нас так, будто мы монстры? — Его дыхание дрогнуло, но тону он не изменил. — Я не говорю, что он неправ в своих чувствах. Но все проходят через дерьмо. Все страдают. Ты не можешь сидеть в углу вечно. Ты должен подняться. Должен в какой-то момент это пережить. Тишина расползлась по комнате. — Я знаю, как заставить его говорить. Все резко повернулись к Минхо. Чанбин наклонился вперёд. — Хён? Минхо наконец поднял взгляд от пола, на который смотрел минуты… а может, часы. Его глаза были неправильными. Пустыми. Полностью лишёнными привычной резкости — вместо неё там зияло что-то ломкое, обессиленное. Он медленно вдохнул, будто сам воздух причинял боль. — Я скоро вернусь. Он поднялся. Феликс мягко коснулся его плеча. Минхо остановился и повернулся, встретившись с ним взглядом. Феликс посмотрел на него и перевёл взгляд на Чонина. Чонин напрягся, мгновенно всё понимая. Между ними пролетело что-то безмолвное — согласие, страх, разрешение, спутанные в один узел. Минхо медленно кивнул. ⸻ Кафе было тёплым. В воздухе витал лёгкий аромат кофейных зёрен. — Кай всегда был таким усердным. Голос его матери дрожал, когда она подняла кофейную чашку; пальцы её едва заметно подрагивали — достаточно, чтобы Дженни заметила. Между ними поднимался пар — мягкий, призрачный. — В детском саду, — продолжила она, выдав хрупкий смешок, — он всегда заканчивал все задания до ужина. Он боялся, что миссис Чон вызовет на него мороженого монстра. — Она покачала головой, улыбаясь воспоминанию, хотя глаза её затуманились. Дженни отразила улыбку, хотя её была ниже, грустнее. Рю сидел рядом, слушая с той неподвижной сосредоточенностью, которая появлялась у него, когда что-то начинало казаться неправильным. — Столько дней прошло с тех пор, как он не вернулся домой… — прошептала мама Кая. — Столько дней, как он не жаловался на университет… или работу… или на то, что Тэхён не отвечает на его звонки, или что его любимый сериал на Netflix отменили. Это заставило Дженни и Рю быстро обменяться взглядом. — Тэхён? — уточнил Рю, наклонившись вперёд. — То есть Кан Тэхён? Мать Кая кивнула сразу. — Да, Тэхён. Они всегда были неразлучны. Лучшие друзья со старшей школы. Сейчас учатся в одном университете. Хмурый взгляд Дженни стал ещё напряжённее, глубже. — Тэхён и Кай были лучшими друзьями… — повторила она задумчиво, словно пробуя фразу на вес. — Мэм, Кай знал кого-нибудь по имени Ким Сынмин? Мать Кая моргнула, слегка наклонив голову. — Сынмин… мм… — Она несколько секунд смотрела в потолок, прежде чем на лице её мелькнуло слабое узнавание. — Да. Кажется, я слышала это имя. Кай упоминал его пару раз. Кажется, тот парень работал в библиотеке? Что-то в этом роде. Дженни медленно кивнула, взгляд её скользнул к Рю — наблюдая, как он осмысливает услышанное, как напряжённость проступает в линии его челюсти. Он кивнул в ответ. Рю отодвинул свою чашку, так и не отпив ни глотка, и наклонился чуть ближе к матери Кая. Его голос стал мягким, но в нём появилась неотложность. — Мэм… боюсь, вы можете нам очень помочь. Сынмин сидел, свернувшись у стены, подтянув колени к груди; кончиками пальцев он водил по холодному полу, чертя бледные, бесцельные круги. Его ногти снова и снова скребли бетон, будто одно лишь повторение могло вернуть телу хоть какое-то ощущение. Он чувствовал пустоту. Такую пустоту, что время теряло форму — растягивалось, сжималось, рушилось само в себя. Он не знал, сколько провёл в этой комнате. Минуты. Часы. Жизнь целиком. Порой он поворачивал лицо к двери. Ждал. Ждал, что Тэхён ворвётся с одной из своих идиотских шуток, настолько не смешных, что Лиан грозился задушить его. Ждал сухих ворчаний Лиана. Ждал, что они вдвоём будут дразнить Минхо в их гостиной, пока Сынмин изображал, будто ему не смешно. Но дверь оставалась закрытой. Тишина. Такая глухая, что начинала звенеть. Ни Тэхёна. Ни Лиана. Ни даже Минхо — Минхо, который всегда возвращался, всегда находил его, находил всех. Он скучал. Скучал по дурацкому чувству времени, которое Тэхён приносил с собой, скучал по постоянным жалобам Лиана. Скучал по глупому теплу, которое они создавали просто тем, что были рядом. Скучал по тому, чтобы быть частью команды, трио, оперативной группы, которая казалась непобедимой. Он отдал бы всё, чтобы вернуть это. Всё. Повернуть время назад, переписать реальность, вернуть своих мальчишек домой. Он бы убил себя, если бы это означало увидеть их ещё раз. Убил бы других. Простил бы монстров. Что угодно, что угодно, что угодно. Он скучал по уюту — по ночам в пижамах у Тэхёна, по разбросанным повсюду тетрадям, по спорам о доказательствах и снеках, по чувству, что они сражаются вместе. Скучал по тому, чтобы ходить в университет без страха. По рутине, которая заставляла его чувствовать себя человеком. Он скучал по юности — той, когда можно было прибежать к маме или папе, расплакаться. По мисс Хёри, которая говорила ему заботиться о себе. Скучал даже по тем, кто стал частью его жизни так незаметно: по Чану, который приказывал ему отдыхать, по Минхо, который совал ему слишком много еды, по Чанбину, который швырял его как тряпичную куклу, когда тот раздражал, по Хёнджину, который рисовал его, по Джисону, напевавшему, пока складывал его вещи, по Феликсу, оравшему на него во время видеоигр, по Чонину. Сынмин провёл пальцем по тонкой трещине на полу. Просто водил пальцем. Просто оставался живым. Дверь наконец скрипнула. Он не поднял голову. Не вздрогнул. Лишь палец остановился на полпути линии. — Мин. — Голос, тихий, но твёрдый. Сынмин медленно моргнул. Поднимать взгляд он не стал. — Привет, малыш, — произнёс Минхо. Минхо опустился на пол напротив. Его тепло наполнило комнату, словно знакомый запах. Сынмин наконец поднял глаза; зрение плыло. Минхо улыбнулся ему. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он. Мозг был будто утоплен в тумане. Сынмин слегка наклонил голову, словно пытаясь найти ответ где-то в этой дымке. — Ты не пришёл, — прошептал он. — Извини. — Минхо придвинулся ближе, дюйм за дюймом. — Но я же сейчас здесь, правда? Сынмин не сопротивлялся, когда руки Минхо раскрылись для него. Не думал. Не понимал. Он просто позволил спине выпрямиться, позволил телу упасть в этот знакомый хват, который спасал его слишком много раз. Где-то глубоко внутри что-то обожгло — что-то похожее на отвращение, на злость, — но он подавил это. Минхо прижал его к груди, его пальцы мягко скользили в волосах, медленно, осторожно. — Там внутри очень тяжело, да? — прошептал он. Сынмин не ответил. Его сознание снова уплывало — куда-то между памятью и реальностью. Он вспомнил, как год назад пришёл к Минхо после того, как потерял работу в супермаркете. Плакал. Униженный. Минхо усадил его, обнял, гладил по волосам с такой заботой, что она казалась нереальной. Тогда Минхо был его спасением. — Хён…? — прошептал Сынмин. — Мм, — мягко откликнулся Минхо, прижимаясь губами к его волосам. — Почему… ты чувствуешься таким безопасным? — спросил Сынмин честно, по-детски. Минхо не ответил сразу. Он осторожно взял ладонями его лицо, большими пальцами вытирая влажные следы на щеках. Его улыбка была мягкой, слишком мягкой. — Потому что я люблю тебя, — тихо сказал Минхо. — И ты любишь меня. — Его пальцы скользнули по линии Сынминовой челюсти. — Потому что мальчишки любят тебя. И ты любишь их, Мин. Губы Сынмина дрогнули. Он смотрел Минхо в глаза, как ребёнок, просящий разрешения дышать. — Но я больше не хочу здесь быть, — выдохнул он. — Тэхён сказал… когда мы выберемся… мы устроим вечеринку. — Его голос сломался, превращаясь в улыбку. — Я хочу пойти на вечеринку, хён. Я мог бы и тебя туда пробраться. Улыбка Минхо не дрогнула. Наоборот — стала глубже. — Это так мило, малыш, — прошептал он, его похвала ложилась на Сынмина тёплым сиропом. Плечи Сынмина едва поднялись, не в силах сопротивляться привычному желанию угодить. Минхо провёл пальцами по его щеке — медленно, нежно. — А ты знаешь, — спросил он, голосом, будто делился секретом, — почему мальчишки называют нас обоих Мин? Сынмин моргнул, наклоняя голову. — …Почему? — Потому что мы одно целое, — просто произнёс Минхо, улыбаясь так, будто говорил самую прекрасную истину на свете. Его руки опустились вниз, переплетая пальцы с Сынминовыми — намеренно, не спеша. — Мы должны быть одним. Все мы. Вместе. Всегда. Сынмин замер; по позвоночнику ползком прошёлся крошечный холодок. — Но… я не хочу быть здесь всегда. Минхо поднял их сцепленные руки к своей груди, прижимая к биению сердца. — Это теперь наш дом, Мин. Наш маленький рай. — Его большой палец гладил костяшки пальцев Сынмина. — Далеко от всего, что когда-либо причиняло тебе боль. — Хён… — попытался Сынмин, голос сорвался. — Тсс… — мягко успокоил его Минхо, проведя пальцем по его губам. — Я покажу тебе любовь, Мин. Связующую. Неразрушимую. Настоящую любовь. — Его взгляд смягчился, голос опустился до едва слышного шёпота, предназначенного только ему. — Хён может сделать это для тебя? Что-то внутри Сынмина закричало. Предупреждение. Отчаянная мольба. Грубое, уродливое «нет», бьющееся в груди. Держись подальше от меня. Не трогай меня. Я ненавижу тебя. Но его голова опустилась. Горло вздрогнуло. И он кивнул. Мелко. Неуверенно. Неправильно. Потому что он никогда не умел говорить Минхо «нет». Не тогда, когда Минхо произносил его имя таким тоном. Не когда держал его так, будто от этого зависел мир. Не когда смотрел на него так, будто он хрупкий, драгоценный и принадлежит только ему. Минхо улыбнулся — медленно, удовлетворённо — и поднялся на ноги. И только тогда Сынмин увидел Чонина и Феликса, стоявщих в углу комнаты. Молча. Наблюдая. Холодный ужас скользнул по его животу. Горький. Со вкусом предательства, страха и болезненного осознания ловушки. Но когда Минхо протянул руку, Сынмин взял её. Потому что куда бы ни пошёл Минхо — Сынмин следовал за ним. Всегда. Они остановились у кровати. Минхо усадил его мягко, его тёплые ладони легли на край худи, медленно скользя к подолу. — Хён может снять это, малыш? — тихо спросил он. Дыхание Сынмина резко сбилось. Лёгкие сжались. Нет. Нет. Нет-нет-нет-нет— Он не хотел этого. Он не хотел этого. Он не хотел этого. — Н-нет, хён… — прошептал Сынмин, его голос дрожал. Пальцы слабым движением сомкнулись на запястьях Минхо, не отталкивая, не сопротивляясь — просто дрожа. Напуганный. Сбившийся с толку. Загнанный. Оленёнок, пойманный взглядом охотника. Минхо замер. Мгновение он просто смотрел на Сынмина, его руки лежали на подоле худи, выражение лица было нечитаемым. Слишком спокойным. Слишком мягким. Тем спокойствием, которое всегда предшествовало неизбежному. — Малыш… — произнёс он тихо, как будто утешая испуганного ребёнка. — Посмотри на меня. Пальцы Сынмина сильнее вцепились в рукава Минхо, костяшки дрожали. Он не поднимал взгляда — его глаза были прикованы к полу, грудь вздымалась поверхностными, быстрыми вдохами. Минхо приподнял его подбородок двумя пальцами. — Вот ты где, — прошептал он, едва заметно улыбаясь. — Почему ты боишься? Сынмин судорожно сглотнул. — Я… я не хочу— — Ты не хочешь снимать это? — мягко закончил за него Минхо, тоном тёплым, терпеливым, невозможным по доброте. Сынмин кивнул. Почти незаметно. Почти как дрожь. Позади Минхо Феликс изменил позу. Чонин отвёл взгляд, стиснув челюсть, его пальцы беспомощно сжимались и разжимались у бёдер. Воздух стал густым, душным — слишком много глаз, слишком много тишины. Минхо медленно выдохнул, проведя большим пальцем по щеке Сынмина. — Бояться — нормально, — прошептал он. — Хён понимает. Правда. И на секунду — всего лишь секунду — Сынмин почти поверил ему. Потом рука Минхо сместилась к задней части его шеи. Не грубо. Не насильно. Просто уверенно. Как родитель, направляющий упрямого ребёнка. Как дрессировщик, удерживающий пугливое животное. Владение, замаскированное под заботу. — Мин, — тихо сказал Минхо, — я не причиняю тебе боль. Я бы никогда не причинил тебе боль. Большой палец рисовал успокаивающие круги на его затылке. — Но ты не знаешь, что тебе нужно сейчас. Ты скорбишь. Ты растерян. У тебя в голове так тяжело, правда? Дыхание Сынмина сбилось. Зрение помутнело. Хватка Минхо снова стала мягкой. — Позволь мне позаботиться о тебе, — прошептал он. — Позволь мне любить тебя так, как ты заслуживаешь. Голос Феликса прорезал напряжение — едва слышный: — Хён… Минхо не отвёл взгляда от Сынмина. — Ликси, — произнёс он всё таким же спокойным тоном, — закрой дверь. Феликс замер. Глаза Минхо чуть дрогнули вверх. Только один раз. Этого хватило. Феликс подчинился. Комната потемнела. Минхо снова посмотрел на Сынмина, улыбаясь. — Ты говорил, что хочешь пойти на вечеринку Тэхёна, — прошептал он. — Хён может отвезти тебя туда. Я обещаю. Губа Сынмина дрогнула. В груди судорожно вспыхнула надежда. — Правда…? — Да, малыш, — сказал Минхо, стирая большой палец слезу с его щеки. — Но сначала ты должен позволить мне помочь тебе. Позволить мне забрать часть твоей боли. Его пальцы снова нашли подол худи. — Ты можешь довериться мне, Мин? Дыхание Сынмина разбилось. Всё внутри него отшатнулось — паника ударила в грудь, инстинкт метался, требуя бежать, кричать, толкать, бороться. Но паника не имела силы. Инстинкт — выхода. А борьба… покинула его три дня назад. — Я… я не знаю… — прошептал Сынмин, голос треснул. Минхо наклонился и прижал их лбы. — Ничего, — прошелестел он. — Хён знает за тебя. И медленно, мучительно, он начал поднимать худи. Минхо приподнял ткань всего на несколько сантиметров, когда руки Сынмина взметнулись вверх — инстинктивно — схватив его за запястья. Это едва ли была хватка. Скорее — мольба. — Хён… пожалуйста… — прошептал Сынмин, маленьким голосом. Минхо опустил взгляд на дрожащие пальцы, обхватывающие его запястье. Он не стал разжимать их. Не стал заставлять. Он просто остался неподвижен, его глаза смягчились — и от этого у Сынмина что-то сжалось внутри до боли. — Ты дрожишь, — тихо сказал Минхо. — Я… я не хочу— — Я знаю, что не хочешь, — шепнул Минхо, касаясь большим пальцем костяшек его пальцев. — Но это потому, что ты ещё не понимаешь, что для тебя лучше. Он медленно опустил руки Сынмина обратно на колени. Сынмин не сопротивлялся. Минхо улыбнулся — тёпло, нежно, пугающе. — Малыш, — мягко сказал он, — травма заставляет тебя цепляться за боль. Заставляет бежать от людей, которые тебя любят. Его ладонь снова коснулась щеки Сынмина. Нежное, направляющее прикосновение. — Но я больше не позволю тебе убегать. Феликс тяжело сглотнул в углу. Чонин сделал шаг назад, опираясь о стену, будто комната вдруг стала слишком маленькой, слишком тёплой, слишком неправильной. Минхо снова приподнял подбородок Сынмина, поворачивая его лицо к себе. — Посмотри на меня, — прошептал он. Сынмин послушался. Не потому, что хотел, — а потому что Сынмин всегда слушается, когда Минхо понижает голос так. — Хороший мальчик, — похвалил Минхо, и эти слова проникли в позвоночник Сынмина, словно тёплый мёд и лёд одновременно. Тихий, сломленный звук сорвался из горла Сынмина. Минхо продолжил, большим пальцем ласково проводя по мягкой коже под его глазом. — Ты ранен. Ты одинок. Ты чувствуешь себя покинутым. И ты думаешь — где-то в этой твоей туманной головке — что оттолкнуть меня будет правильным решением. — Минхо наклонился ближе, его дыхание коснулось щеки Сынмина. — Но ты нуждаешься во мне как никогда. Губы Сынмина дрогнули. Он почувствовал, как паника снова поднимается, царапая грудную клетку изнутри. Минхо заметил это мгновенно. — Дыши, — пробормотал он, снова направляя ладонь к затылку Сынмина. — Всё хорошо. Хён рядом. — Хён… — прошептал Сынмин, голос сорвался. — Я… я не думаю, что это правильно. Минхо на мгновение застыл. Затем улыбнулся — медленно, терпеливо, той улыбкой, которой взрослые одаривают малышей, когда те говорят что-то несерьёзное. — Конечно, ты так думаешь, — мягко произнёс Минхо. — Ты просто перегружен. Его пальцы скользнули вниз, легко касаясь края худи. — Малыш, — пробормотал Минхо, — просто подними для меня руки. Сынмин едва заметно покачал головой. Минхо наклонился ближе, его губы коснулись края уха Сынмина. — Я не спрашивал, — прошептал он. Дыхание Сынмина перехватило, всё его тело застыло, замерло, словно добыча, наконец осознавшая, что хищник больше не играет. Рука Минхо переместилась от края худи к пояснице Сынмина, слегка направляя его вперёд, голос всё ещё мягкий — слишком мягкий. — Если ты не можешь поднять руки, я сделаю это за тебя, — сказал он тихо. — Но ты меня не остановишь. Затем он схватил худи обеими руками. И стянул её через голову Сынмина. Сынмин вздрогнул, будто мир вспыхнул белым, горячим и безвоздушным; паника взорвалась в его груди, как бомба. Зрение расплылось, слёзы потекли без остановки, пока он инстинктивно обнимал себя, сжимаясь в самую маленькую версию своего тела. Минхо коснулся его щеки. — Тише. Посмотри на меня. Сынмин не посмотрел. Не мог. Его взгляд прошёл мимо Минхо, расфокусированный, растворяющийся. Его дыхание стало тонким, высоким, рваным. Почти отсутствующим. Он наклонился ближе, голос едва слышный. — Ты наш. Ты всегда был наш. Эти слова разбили что-то внутри Сынмина — Глубокую, необратимую трещину. Его голос сорвался на крик — сырой, испуганный: — СТОЙ! Он толкнул грудь Минхо обеими руками — слабо, но отчаянно. Минхо не сдвинулся. Он лишь мягко поймал запястья Сынмина, прижимая их к своей груди, словно успокаивал ребёнка в истерике. — Тише, — уговаривал Минхо, прижимая дрожащие руки Сынмина к биению своего сердца. — Чувствуешь? Я никуда не ухожу. Я здесь. Я никогда не позволю тебе сломаться. — НЕТ! СТОЙ, ПОЖАЛУЙСТА! Крик Сынмина отозвался эхом в тесном пространстве. Его грудь поднялась в тяжёлом, рваном вдохе, слёзы уже стекали по бледным щекам, пока он извивался в стальном, но мягком захвате Минхо. Тёмные глаза Минхо смягчились, но в них была жажда, извращённая забота, от которой у Сынмина скрутило живот. — Эй, эй, не плачь, — пробормотал Минхо, его голос низкий и тягучий, как будто он успокаивал раненого зверя. Он наклонился ближе, его дыхание обожгло лицо Сынмина, покрытое слезами. — Не переживай, я буду нежным. Сынмин отчаянно замотал головой, его голос сорвался на хныканье. — Нет, нет, я не хочу этого! Пожалуйста, Хен, прекрати! Я умоляю тебя! Его мольбы превратились в сдавленный всхлип, когда он попытался высвободить руки, но Минхо только усилил хватку, сильнее прижимая ладони Сынмина к своей груди, заставляя его чувствовать ровный стук своего сердца. Сзади подошел Чонин, его присутствие стало очевидным, когда он положил твердую руку на плечо Сынмина, удерживая его с легкостью, от которой сердце Сынмина дрогнуло. — Тсс, Минни, все хорошо, — проворковал Чонин обманчиво сладким голосом, резко контрастирующим с силой его хватки. — Мы не причиним тебе вреда. Ты так дорога нам, ты это знаешь? Просто расслабься. Позволь нам показать тебе, как сильно мы заботимся о тебе. Его пальцы впились в дрожащее тело Сынмина, удерживая его на месте, когда он попытался вырваться. Феликс подошел к нему с другой стороны, и его обычно радостная улыбка стала более мрачной, хищной. Он опустился на колени рядом с Сынмином, одной рукой коснулся его мокрой от слез щеки с нежностью, которая казалась ложью. — Ты такая красивая, Сынминни, — промурлыкал Феликс, смахивая слезинку большим пальцем, только чтобы размазать ее по коже. — Не бойся. У нас есть ты. Обещаю, с нами тебе будет очень хорошо. Ты ведь доверяешь нам, не так ли? — Нет! Я не... Пожалуйста, Феликс, не позволяй ему этого делать! Закричал Сынмин хриплым и отчаянным голосом, вырываясь из их рук.  Но Феликс только тихо рассмеялся, и от этого звука по спине Сынмина пробежала дрожь ужаса, в то время как хватка Чонина усилилась, заставляя его оставаться неподвижным. Взгляд Минхо потемнел, когда он наклонился, его губы коснулись уха Сынмина, отчего по его телу пробежала непроизвольная дрожь. — Посмотри на себя, ты такой красивый, когда возбужден, — прорычал Минхо, в его тоне слышалось нездоровое восхищение, когда он слегка провел ногтями по обнаженному животу Сынмина, вызвав непроизвольную дрожь. — Я собираюсь сделать тебя своим, Сынмин. Ты можешь кричать сколько угодно, но в глубине души ты знаешь, что принадлежишь нам. Его рука опустилась ниже, ловко расстегивая пуговицу на джинсах Сынмина медленным движением, звук расстегиваемой молнии эхом отдавался в ушах Сынмина, как колокол смерти. — Хён, пожалуйста, я умоляю тебя, не делай этого! Голос Сынмина превратился в прерывистое рыдание, его тело дернулось в объятиях Чонина и Феликса, когда Минхо скользнул рукой под пояс его нижнего белья, касаясь пальцами чувствительной кожи таким прикосновением, что у Сынмина скрутило живот от ужаса. — Нет! Слезь с меня! — закричал он, бесполезно дёргая ногами, когда Минхо прижался ближе, прижимая Сынмина нижней частью тела к дивану. Феликс наклонился, касаясь губами шеи Сынмина, и прошептал. — У тебя все хорошо получается, Минни. Просто отпусти. Мы будем так хорошо заботиться о тебе, — его дыхание было теплым и настойчивым, и Сынмин захныкал, отворачивая голову но, Феликс схватил его за подбородок, заставляя смотреть вперед, в то время как Минхо одним быстрым движением стянул с него джинсы и нижнее белье, оставляя его незащищенным и уязвимым. Хватка Чонина на его запястьях усилилась, и он наклонился, чтобы прошептать на ухо Сынмину, его голос был тошнотворно сладким. — Ты наш, хён. Никто другой не получит тебя. Разве это не нечто особенное? Мы так сильно тебя любим. Эти слова были похожи на яд, и крики Сынмина становились все громче. Его тело дрожало от страха и отвращения, когда руки Минхо блуждали по его обнаженным бедрам, с силой разводя их в стороны. — Прошу… остановитесь… Я не хочу этого… сделаю всё, что угодно — только остановитесь… — Умолял Сынмин хриплым и надломленным голосом, но Минхо только ухмылялся, его глаза горели жестоким желанием, когда он расположился между ног Сынмина, обхватив одной рукой свой собственный твердеющий член и медленно поглаживая его, пока он смотрел на дрожащего мальчика под ним. — Потом спасибо скажешь, детка. — промурлыкал Минхо, его голос был полон фальшивой уверенности, когда он наклонился вперед, без колебаний прижимая кончик своей твердой длины ко входу Сынмина. — Просто расслабься ради меня, ладно? Сначала будет быстро. Его тон был почти нежным, но намерения, стоящие за ним, были совсем не такими. Сынмин закричал, его тело яростно дернулось в объятиях остальных, когда Минхо подался вперед, вгоняя себя внутрь медленным, мучительным толчком. — Нет! Остановись! Это больно! Пожалуйста! Крики Сынмина были полными боли и отчаяния, его тело напряглось, каждый мускул напрягся в знак протеста. — Чёрт, детка, — прошипел Минхо, его голос был хриплым от желания. Он чуть отстранился лишь затем, чтобы снова резко толкнуться вперёд, погружаясь ещё глубже. — Ты такой чёртовски приятный, Сынмин. Просто прими это для меня, ладно? — его руки впились в бока Сынмина с синяющей силой, удерживая его на месте, пока он задавал неумолимый ритм, и каждый толчок вырывал из горла лежащего под ним парня сдавленный всхлип. Рука Феликса скользнула в волосы Сынмина, слегка потянув их, пока он шептал: — Ты такой идеальный, детка. Посмотри, как хорошо ты его принимаешь. Мы так гордимся тобой. Хватка Чонина на его запястьях не ослабевала, и он наклонился, чтобы коснуться поцелуем щеки Сынмина, усеянной слезами, пробормотав: — Мы с тобой, хён. Ты в безопасности с нами. Просто позволь этому случиться. Мы любим тебя. Противоречие между его словами и тем, что происходило в действительности, заставило желудок Сынмина болезненно сжаться, и он вновь вскрикнул, его голос сорвался, когда движения Минхо стали грубее, каждый удар его бёдер посылал новую волну боли по дрожащему телу. — Пожалуйста... остановись... Я не могу... — Мольбы Сынмина теперь были едва слышны. Они превратились в прерывистый шепот, когда он набрался сил, но Минхо не проявил милосердия, его дыхание стало прерывистым, когда он наклонился, его губы коснулись уха Сынмина. — Теперь ты наш, — прорычал Минхо хриплым от собственничества голосом, когда он вошел сильнее, глубже, крепче сжимая бедра Сынмина. — Весь наш. И мы никогда тебя не отпустим. Его слова были подкреплены особенно резким движением бедер, и крик Сынмина перешел в жалобное хныканье. — Посмотри, как хорошо хён тебя заполняет, Минни, — промурлыкал Феликс, и в его голосе слышалось нездоровое восхищение. — Видишь, как глубоко он тебя берёт. Такой хороший мальчик для нас. Его пальцы надавили на растянутый край, усиливая давление, которое заставило Сынмина снова закричать. Темп Минхо стал неустойчивым, его дыхание стало прерывистым, когда он наклонился, касаясь губами мокрой от слез щеки Сынмина. — Я собираюсь наполнить тебя, детка, — прорычал он хриплым от надвигающегося оргазма голосом. — Я собираюсь сделать тебя своим полностью. Ты готов к этому? Его бедра двигались вперед с невероятной силой, и каждый толчок срывал с губ Сынмина болезненный стон, когда его тело было доведено до предела. — Нет... пожалуйста, не надо... Я не могу... — всхлипывал Сынмин, его голос был едва слышен, силы покидали его по мере продолжения безжалостного нападения. Но хватка Минхо усилилась, его пальцы впились в ягодицы Сынмина, когда он вошел в него в последний раз. Из его горла вырвался стон, он излился внутрь, горячий и агрессивный, отмечая Сынмина так, что у него скручивало живот от отвращения. Сынмин лежал там — обнажённый в смысле, не имеющем ничего общего с кожей, вывернутый наружу, сломанный изнутри. Его тело существовало где-то ниже, далёкое и непригодное, нечто, что он больше не узнавал как своё. Он не замечал призрачного касания губ Минхо на своём плече, ни дрожащих пальцев Чонина, убирающих волосы со лба, ни мягкого шёпота Феликса, тщетно пытавшегося придать утешению форму в том, что уже не подлежало спасению. Ничто из этого до него не доходило. Он чувствовал себя пропавшим. Полностью. Совершенно. Будто кто-то вычистил его до пустоты, оставив только оболочку дыхания.