OBSESSION

Ночь мягко прильнула к окнам приюта. Сынмин лежал, свернувшись на боку, прижав тёплые щёки к подушке; веки наливались тяжёлой сонливостью, но так и не желали смыкаться. Сон лишь касался его — скользил мимо, не оставаясь, не задерживаясь. Каждый раз, когда ему казалось, что он вот-вот провалится в дремоту, что-то внутри тревожно вздрагивало. Он крепче прижал к груди Ддэнмо. Знакомый запах ткани немного успокаивал. Но этого было недостаточно. Он перевернулся. Потом снова обратно. Маленькие пальцы на ногах сжались от раздражения, нижняя губа задрожала. Он не хотел плакать. От слёз голова болела ещё сильнее. Наконец, с прерывистым вдохом, он сел. Ддэнмо он взял с собой, зажав под мышкой. Мягкая лапка игрушки безвольно свисала, пока Сынмин сползал с кровати; ступни коснулись прохладного пола, и он невольно вздрогнул. Он прошёл к двери, обеими ладонями поворачивая ручку — пальцы едва дотягивались. Коридор был тёмным. Дыхание перехватило. Ночью приют всегда казался слишком большим, слишком тихим. Тени вытягивались по полу, поглощая углы, мимо которых днём он пробегал, не задумываясь. На мгновение он застыл. Затем он обнял Ддэнмо крепче, прижав щёку к плюшевой шерсти. И пошёл. Крошечные шаги, тихие шлепки. Коридор у игровой комнаты. Лестница, которой он избегал из-за скрипа на третьей ступеньке. Длинный проход, ведущий к комнатам воспитателей. Каждый звук казался громче, чем должен был быть. Капля из кухонного крана. Ветер, задевающий наружные ставни. Его собственное дыхание — быстрое, тонкое. Он устал. Так, так устал. Когда он дошёл до знакомой деревянной двери, он поднял крошечный кулачок и постучал. Раз. Два. Три раза. Каждый стук — маленький, отчаянный. В ответ прозвучал мягкий голос: — Входи. Сынмин толкнул дверь; сил хватило лишь приоткрыть её на несколько сантиметров, прежде чем он протиснулся внутрь. Его залил тёплый жёлтый свет. В комнате пахло лавандой и ванилью. Хёри подняла взгляд от стола, и её глаза расширились. — Сынмин? — удивлённо сказала она. — Милый, что ты делаешь не в постели? Он прижался к Ддэнмо, опустив глаза. — Я… я не могу уснуть, — пробормотал он. — Я пробовал и пробовал… но у меня странное чувство в голове. И кровать слишком большая. Её лицо смягчилось, стало нежным — таким, что могло укутать его, словно одеялом. — О, родной, — прошептала она. Она отодвинула стул и опустилась на колени, раскрывая объятия. Сынмин тут же подошёл к ней. Шаги стали быстрее — облегчённые. Она легко подняла его, усадив к себе на колени; его щёка легла ей на плечо, маленькие пальцы сжали ткань её рубашки. — Вот так… — тихо произнесла она, слегка покачивая его. — Ты так хорошо сделал, что пришёл сюда. Мой смелый мальчик. Сынмин выдохнул дрожащe; тепло её тела уже успокаивало его. Сердце, ещё мгновение назад трепетное и сбившееся с ритма, начало замедляться. Хёри наклонилась, коснувшись губами области у его виска. — Здесь ты в безопасности. Я рядом. Её мизинец, маленький рядом с его лицом, мягкий несмотря на годы работы — поднялся к его лбу. Она провела тонкую линию от линии волос вниз, по плавному изгибу носа, остановившись прямо на кончике. Медленно, невесомо. Снова. И снова. Каждое движение ослабляло ещё один узел страха в его груди. Её голос опустился почти до шёпота, у самого его уха: — Тсс… твоя маленькая головка, должно быть, так устала… неудивительно, что ей больно. Дай ей отдохнуть, хорошо? Я держу тебя. Её мизинец снова скользнул по его лбу — на этот раз ещё медленнее, словно она рисовала спокойствие прямо на его коже. Дыхание Сынмина выровнялось. Его пальцы разжались, отпуская её рубашку, когда он растворился в её объятиях. Руки Хёри обвили его крепче; ровный подъём и опускание её груди, тепло свитера, слабый аромат лавандового шампуня — всё это было знакомым, безопасным, почти священным. — Вот так, милый, — прошептала она. — Закрывай глаза. Я здесь. И сон наконец забрал его. Прошло несколько дней — может, неделя, по ощущениям Джисона. Сынмин… находил с ними общий язык. Это казалось нереальным. Почти пугающе нереальным. Они потратили столько времени, гоняясь за ним, столько ночей цеплялись за малейший намёк на улыбку, что теперь, когда он был здесь — тихий, покладистый, тёплый в их объятиях, — всё это ощущалось каким-то странным, тяжело выстраданным сном. Но Сынмин был не собой. Он перестал быть прежним с того самого дня, как они привезли его сюда. Он словно соскользнул в нечто меньшее, мягче, безопаснее. В более щадящее состояние сознания. Впрочем, этого и следовало ожидать. Мальчик пережил слишком многое; его разум свернулся внутрь себя, как у раненого зверя, оберегающего свою боль. А что до Джисона… Он выдыхает и оседает вперёд, склоняясь над ноутбуком. Эссе нужно сдать через два дня. Разумеется, он делает всё в последнюю минуту. Разумеется, это и есть его жизнь. И, разумеется, Чан дремлет прямо рядом с ним на диване, тихо посапывая — бедняга, ещё одна ночь, проведённая в изнурительной работе до полного истощения. Остальные были в университете, по крайней мере некоторые из них. А остальные… Бог знает где. Сынмин был на полу. Он отказался от дивана, от пледов, от кресла-мешка, которым Хёнджин пытался его подкупить. Он тихо опустился на толстый ковёр с маленькой, инстинктивной гримасой боли и устроился там с пазлом. Наверное, тысяча деталей. Какая-то известная картина, которую Джисон не узнал и, по правде говоря, совершенно не собирался узнавать. Он, конечно, уважал искусство — но не настолько, чтобы понимать, почему кто-то добровольно подвергает себя пытке картонными обломками. Его эссе было куда интереснее, спасибо большое. И всё же… сосредоточенное личико Сынмина было приятно разглядывать. Он вспомнил, как Сынмин выглядел раньше на занятиях — губы чуть выдвинуты вперёд, брови сведены, иногда кончик языка показывался в крошечном надутом жесте, когда он слишком сильно концентрировался. Джисон раньше смотрел на него через весь лекционный зал и мысленно сгорал. Жаль, что у него больше никогда не будет с ним общих пар. Грудь болезненно сжалась. Он встряхнулся, возвращаясь в настоящее, и раздражённо застучал пальцами по клавиатуре. Эссе само себя не напишет. Прошло ещё тридцать минут. Чан заворочался рядом, тихо простонав, прежде чем сонно распахнуть глаза. — Мм… сколько сейчас? — пробормотал он. — 16:50, — ответил Джисон, не отрываясь от экрана. Чан кивнул, потёр глаза, выпрямился. — А где Сынмин? Джисон дёрнул подбородком в сторону пола. Чан проследил за движением — и усмехнулся, заметив мальчика. — Кто дал ему этот набор с пазлом? — спросил Чан, потягиваясь, закинув руки за голову. Джисон тихо фыркнул. — Чонин нашёл его в комнате Минхо-хёна. С тех пор он им занят. — Не удивлён. Эти двое из разряда гениев, — сказал Чан. — Да, — пробормотал Джисон. — Это ведь и хёну помогло… Чан не уловил изменения в тоне. Он уже встал и пошёл к Сынмину — который как раз почти закончил пазл. Осталось всего несколько деталей; маленькие пальцы двигались с той жуткой, точной уверенностью, из-за которой все они смотрели на него слишком долго и слишком молча. Голос Чана смягчился. — Посмотри на себя, щенок… Сынмин поднял взгляд с милой улыбкой. — Хён, ну наконец-то ты проснулся. Грудь Чана тут же отпустило. Он сел рядом с ним на ковёр. — Что ты делаешь? — Готовлю, — с серьёзным видом ответил Сынмин. Чан моргнул, а потом демонстративно закатил глаза. — О, очень смешно. А я-то думал, ты замышляешь мировое господство с… чем бы это ни было. Он указал на пазл. Его личный ад. Сынмин захихикал — звонко и легко. — Хочешь попробовать? Взгляд, которым Чан одарил его, был чистым предательством, словно Сынмин предложил ему ампутировать конечность — или, что хуже, заняться математикой. И всё же… — Д-да, — прохрипел он, потому что, не дай бог, он когда-нибудь откажет этому лицу. Он скорее умрёт, чем разочарует его. Он поднял ближайший фрагмент. Их осталось всего пять. Пять. И каким-то образом каждый из них словно насмехался над ним. Почему это так сложно? Почему они все выглядят одинаково? Почему вселенная его ненавидит? Когда он наконец защёлкнул нужную деталь на месте, в груди расцвело чувство гордости, которого он не испытывал с тех пор, как в детстве нашёл на тротуаре купюру в пятьдесят долларов и решил, что навсегда стал богатым. Сынмин захлопал в ладоши, сияя. Этого одного было достаточно, чтобы Чан снова включился с новым рвением. Остальные детали встали на место легче, чем он ожидал — вероятно, потому что всю настоящую работу уже сделал Сынмин. Когда осталась последняя, Чан зажал её между пальцами и посмотрел на него. — Хочешь закончить вместе? Глаза Сынмина смягчились. Засветились. Потеплели. Он застенчиво кивнул. Их пальцы соприкоснулись, когда они аккуратно вставили деталь. Она подошла. — Наконец-то! — выпалил Сынмин, с восторгом хватая Чана за плечи. — Готово! Спасибо, что помог мне, хён! Ты самый лучший! Сердце Чана гулко ударилось, глупо и громко. — Ха-ха… вообще-то, щенок, всё сделал ты. Сынмин лишь сиял, глядя на готовую картину, таким гордым собой, что Чану было почти физически больно. — Это было весело. У вас есть ещё такие? Улыбка Чана погасла. О нет. Чан был сильным мужчиной. По-настоящему. Он мог тянуть становую в сто килограммов, носить своих парней на спине и сломать клюшку для гольфа пополам, если его достаточно разозлить. Но ничто — ничто — не ставило его на колени быстрее, чем ожидание в глазах Сынмина. Большие, блестящие, с расширенными зрачками, полные надежды и доверия. У него не было ни единого шанса. — Я… не уверен, Мин. Наверное, есть, — выдавил Чан, сглатывая собственную слабость. — Инни дал мне этот набор, — сказал Сынмин, наклонив голову, как любопытный щенок. — Может, ты спросишь у него? Чан кивнул. — Ну, Инни взял его из комнаты Минхо. — О! Тогда спроси Минхо-хёна. Или посмотри у него в комнате. — Он сказал это так, будто это было проще простого. Чан тихо хмыкнул, медленно кивая. Если честно, идея была неплохой. — Ладно, щенок. Я схожу посмотрю. А ты пока подожди на диване, хорошо? Сынмин тут же оживился, с готовым доверием поднялся на ноги — такой послушный, такой готовый следовать указаниям, что у Чана сжалось горло. Он смотрел, как мальчик мелкими, осторожными шагами направился к дивану и устроился там с тихим вздохом.   . . . Чан толкнул дверь комнаты Минхо и позволил ей тихо щёлкнуть за спиной. Формально у каждого в этом доме была своя комната.Но на деле они спали там, где в итоге оказывались вместе — спутанные одеяла, усталость или простая потребность быть рядом решали всё. Но комната Минхо… она всегда ощущалась особенной. Стоило Чану переступить порог, как изменился воздух. Прохлада. Та самая, что сочеталась с синими волосами Минхо, с тем, как он носил бури тихо, глубоко под рёбрами. Синие стены. Синие простыни. Маленькие фигурки котов, теснившиеся на полке, словно стражи. Фотографии, приколотые повсюду: Минхо улыбается, Минхо делает вид, что не улыбается, Минхо и все они, прижатые плечом к плечу, как мозаика их общей жизни. Несмотря на холодную палитру, здесь было тепло. Обжито. Неудивительно, что Феликс всегда ночью тянулся именно сюда. Минхо умел делать свою комнату отдельным миром. Чан прошёл к шкафу, перекатывая плечи. Он искал… пазлы? игры? игрушки? Всё, что угодно, лишь бы занять Сынмина, пока его разум медленно и хрупко собирался заново, кусочек за кусочком. Он открыл первый ящик. Одежда. Второй — снова одежда. Третий он открыл и тут же захлопнул, чувствуя, как горят уши. Не тот тип игрушек. Он шумно выдохнул через нос. Ладно. Сосредоточься. Он распахнул дверцы шкафа. Порылся в коробках. Передвинул стопки старых конспектов. Ничего. И тут он заметил это. Серый сейф, задвинутый в самый угол. Ничего вычурного. И спрятан не особенно тщательно. Он просто… был там. Чан моргнул. Раньше он его не видел. Деньги здесь не хранились. Документы тоже. Всё важное проходило через банк или юристов. Если только это не было важным другого рода. Он присел и потянул за ручку. Сейф открылся. Не заперт. Живот неприятно сжался. Минхо не был небрежен ни в чём — кроме эмоций. И даже их он охранял, как как тщательно охраняемую тайну. Оставить сейф открытым не могло быть случайностью. Внутри аккуратными стопками лежали папки. Чан перебрал их, узнавая документы Сынмина. Конечно. После смерти Кая у него изъяли всё: удостоверения, тетради, школьные файлы, юридические бумаги. Все реликвии мальчика, которого они объявили своим. Он начал перекладывать их, потому что не мог не выровнять кривые края, когда что-то соскользнуло со стопки. Один лист плавно опустился на пол. Чан вздохнул и наклонился, чтобы поднять его. Пальцы застыли, не дотронувшись. СВИДЕТЕЛЬСТВО О РОЖДЕНИИ ИМЯ РЕБЁНКА: ЛИ МИНХО Реальность качнулась, потеряв чёткость — словно он оказался и под водой, и в огне. Чан уставился. Прочитал снова. Ни ошибки. Ни случайного совпадения. Ладони похолодели. Сердцебиение так гулко отдавалось в ушах, что ему казалось — его слышат снаружи. Почему он никогда не говорил— Чан с трудом сглотнул. Под грудиной завязался узел. Он положил свидетельство точно туда, откуда оно упало, пригладил край — словно это имело значение, словно словно лист обжигал пальцы. Он закрыл дверцу сейфа. Через несколько минут он заметил корзину, до краёв наполненную старыми пазлами и настольными играми, засунутую за рюкзак. Он схватил её резче, чем собирался, и вышел из шкафа. Покидая комнату, он не обернулся. Он боялся, что его лицо выдаст слишком многое, если сама комната всё видит.   . . . Чан спустился вниз как раз в тот момент, когда гостиную накрыл привычный хаос— парни вернулись. — Ах, я так задолбался этими долбаными парами, — простонал Чанбин, театрально рухнув на ковёр рядом с Сынмином. Парни рассмеялись — наполовину из сочувствия, наполовину от усталости. — Вот реально то же самое, — добавил Феликс, проведя ладонью по лицу. — Если мне придётся выслушать ещё одну лекцию про фискальные циклы, клянусь, я швырну тетрадь в профессора. В ответ раздался хор уставных согласий. — О, Чанни-хён, ты здесь, — первым заметил его Чонин. Чан инстинктивно выпрямился, натянув привычную улыбку. — Привет, любимый. Его взгляд на секунду метнулся к Минхо. Минхо это заметил и слегка растерянно улыбнулся. Чан отвёл глаза. — Куда ты пропал? — спросил Хёнджин, жуя палочку пеперо. Чан поставил корзину между ними. — Я даже не буду спрашивать, почему у Минхо запас детских игрушек, но… вот. Глаза Сынмина вспыхнули, как искра, попавшая на сухой хворост. — О! Чанни-хён, ты принёс шахматы! Чанбин отпрянул, словно это была святая вода. — Нет-нет, я пас. Может, «Монополию» или что-нибудь нормальное? — Шахматы? Пожалуйста? — Сынмин поднял взгляд на Чана — огромные, сияющие глаза. Чан едва не вздрогнул. Боже, он был жалок. — Боюсь, я недостаточно умён для этого, щенок, — признался Чан, опускаясь рядом. Сынмин надул губы — сокрушительно, как всегда. Феликс наклонился вперёд. — А как насчёт Джисона? Он отлично играет в шахматы. Все посмотрели на парня, всё ещё прикованного к ноутбуку. — Он, эм… занят, — пробормотал Чан. И прежде чем кто-то успел что-то спросить, Хёнджин вдруг резко сел прямо, глаза у него загорелись. — Стоп — у меня есть идея. Все повернулись к нему. — Давайте сыграем в пеперо. В комнате смешались возгласы восторга и стоны. — Ни за что, я лучше в шахматы сыграю, я умею! — возмутился Чонин, уже поднимаясь, чтобы сбежать. Чан обхватил его за талию и затащил обратно. — Нет. Ты с нами, малыш. Чонин взвизгнул и начал брыкаться, как одичавший кот. — Сынмин, ты знаешь, как играть? — спросил Феликс, протягивая палочку пеперо. Сынмин моргнул и медленно покачал головой. Улыбка Феликса стала мягче. — Мы садимся в круг. Один человек зажимает пеперо во рту и поворачивается к другому. Тот откусывает с другого конца. Цель — оставить как можно меньше. Сынмин нахмурился. — Какой в этом смысл? Тут же нет ни победы, ни поражения. Парни рассмеялись. — Ну, — Чанбин задумался, — ты проигрываешь, если твоя палочка длиннее, чем у всех остальных. А проигравший должен… — он сделал паузу и хищно ухмыльнулся. — Танцевать. Хёнджин сморщил нос. — Это наказание? — Всё равно лучше, чем два дня без секса, — сказал Джисон, опускаясь рядом и поправляя волосы в отражении чёрного экрана телевизора. — Я тоже играю. — Тогда начинаем, — объявил Хёнджин, уже наклоняясь к Чанбину с пеперо между губ. С самого начала всё пошло не по плану. Чанбин откусил пеперо и наклонился к Хёнджину, словно приближался к бомбе — осторожно, медленно, нарочно растягивая момент. Парни орали, хлопали, свистели. Наконец палочка сократилась до достаточно маленького обломка. — Ха! Получайте! — Чанбин поднял кусочек, как трофей. — Да-да, иди сюда, — сказал Чан, делая вид, что ему скучно, но улыбаясь слишком тепло. Он схватил Чанбина за шею сзади и притянул к себе. — Перестань смеяться, — пробормотал Чан с пеперо во рту. — Я не могу! — захрипел Чанбин, дрожа от сдерживаемого смеха. — Бин, у тебя уши красные, — пропел Феликс. К тому моменту, как они дошли до конца, Чанбин дёрнулся от смеха, палочка сломалась, и Чан отстранился с возмущённым стоном. — А-А-А! Это всё ты виноват, Бин! — сказал Чан, наполовину смеясь, наполовину возмущаясь. Комната разразилась смехом. Игра продолжалась — тёплая, шумная, яркая, до глупости ласковая. А Сынмин смотрел. Его взгляд следил за каждой парой, за каждым наклоном, каждым взрывом смеха, каждым нелепым падением друг на друга. Обычно его разум был шумным и рассеянным — сейчас в нём вдруг стало тихо. Пазлы помогали. Они придавали форму беспорядку внутри. Давали возможность дышать. Ему всё же хотелось, чтобы они сыграли в шахматы. Пеперо не имел особого смысла. Пока парни препирались, Сынмин подполз к корзине с игрушками. Чан назвал их «детскими». Преувеличение. Они были яркие, интересные, хаотичные. Он вытащил идеально перемешанный кубик Рубика 4×4 — и сел на подогнутые колени. Поворачивать. Совмещать. Решать. Ему это нравилось. Решения. Цвета, встающие на место. Мир, который подчинялся его пальцам. Ранее он мельком посмотрел на Джисона, печатающего эссе. Это сразу его раздражило. Слова были скучными. Числа, детали, узоры — вот это было интересно. Почему они не любили пазлы? Почему никто из них не любил шахматы? Он аккуратно собрал кубик, полюбовался ровными цветами и пополз обратно за чем-нибудь ещё. — Мин, скоро твоя очередь! Иди сюда, — позвал Джисон, хлопнув ладонью по икре. Сынмин кивнул и вернулся на место, держа кубик в руках. — Ну, хён, не разочаруй меня, — драматично сказал Феликс, когда Минхо поднёс свежую палочку пеперо к губам. — Не переживай, ликс. Я профи, — ухмыльнулся Минхо — сама уверенность и неприятности. Феликс закатил глаза, но как только Минхо резко наклонился, одним движением проглотив половину палочки, Феликс пискнул и зажмурился. Комната взорвалась хохотом. Минхо замедлился ради эффекта, прищурился, приближаясь всё ближе, и — наклонив голову — откусил последний кусочек, зацепив губы Феликса. Феликс с возмущённым вздохом шлёпнул его по плечу. — Ты специально проиграл! — Оно того стоило, — рассмеялся Минхо. — Вау. Значит, Чан-хён и Минхо-хён теперь оба танцуют, — сказал Чонин, болтая ногами. Хёнджин едва не свалился с дивана. — ДА. Я выбираю песню. Он вытащил телефон, возбуждённо печатая. — «Gnarly»? О, «Spaghetti» в AI-версии— Минхо выхватил телефон из его руки. — Притормози. Игра ещё не закончена. Он медленно повернулся к Сынмину. В комнате стало достаточно тихо, чтобы это заметили. Минхо протянул пеперо. Сынмин моргнул, длинные ресницы дрогнули раз, второй. Словно он пытался понять механику. Словно он пытался понять Минхо. Минхо улыбнулся — мягко, но с подтекстом. — Твоя очередь, Мин. Сынмин посмотрел на него, потом на палочку в пальцах Минхо. Горло сжалось. Он почувствовал тёплую руку на спине. Джисон. — Давай, будет весело, — прошептал он. Мягко. Ободряюще. Слишком близко. Сынмин медленно взял пеперо. Минхо подвинулся ближе, колени коснулись мягкого ковра. Сынмин машинально повторил движение, хотя воздух в лёгких вдруг стал слишком тонким. — Я… я не уверен, что хочу это делать, — прошептал он. — Всё хорошо, Мин. Просто откуси, когда будешь готов, — голос Минхо был мягким, ровным. Успокаивающая ладонь легла на бедро Сынмина. Сынмин дёрнулся непроизвольно. Он судорожно вдохнул и зажал пеперо губами. Мысли разлетелись. За глазами вспыхнуло резкое, неправильное давление, словно голову сжимали изнутри. Минхо наклонился, взяв другой конец пеперо в рот, ожидая. Сынмин зажмурился. Боль взревела, заглушая всё остальное. Голоса расплылись, руки касались его — слишком близко, слишком много — всё ощущалось как под водой. Он не мог дышать. Он дёрнулся назад. Пеперо хрустнуло между ними. Грудь судорожно вздымалась. Паника взметнулась к горлу, как огонь. — Сынмин? Что случилось? — голос Чана прорезал туман, но Сынмин уже отталкивался от пола, задыхаясь резкими, испуганными вдохами. — Сынмин — эй, что произошло? Ты в порядке— — Чанбин потянулся к нему. — Нет! — Сынмин резко отступил, прижимая руки к груди. — С-стоп! Не подходите… Минхо нахмурился, осторожно шагнув к нему. — Мин. Что случилось? Поговори с нами— Он попытался коснуться его рук. Сынмин отшатнулся, словно от ожога. — Нет! Я сказал — не подходи! Н-не трогай меня! — всхлипнул он. Слёзы полились слишком быстро — тело дрожало целиком. — Сынмин, мы не узнаем, пока ты не скажешь, — прошептал Джисон, голос надломился от тревоги. Это его сломало. — Я… я не знаю, что со мной… у меня всё болит — тело болит — голова болит! Очень сильно болит! — выдавил Сынмин, вцепившись дрожащими пальцами в голову. Чан резко обернулся. — Хун,принеси обезболивающее. Сейчас же, — приказал он мужчине через комнату. Сонхун быстро кивнул и сорвался с места. — Я… я не понимаю, что происходит! Моё тело какое-то странное! — закричал Сынмин, паника снова взметнулась. — Хён… что нам делать? — голос Чонина дрогнул, он беспомощно посмотрел на Чанбина. Минхо тяжело выдохнул и двинулся к нему. Сынмин закричал, отступая ещё на шаг. — НЕТ! НЕТ! Не подходи! Я хочу быть один — я хочу быть один! Минхо не отступил. Он стал мягче. Голос — низкий, тёплый. — Эй… малыш. Тсс. Он осторожно притянул Сынмина к себе. Сынмин сопротивлялся — толкался, слабо бил ногами, — но Минхо удерживал его с бережной силой. — Тсс… тсс… малыш, нет. Не борись. Я держу тебя… тсс… — шептал Минхо ему в ухо, дыхание ровное, заземляющее. Феликс присел у дивана, когда Минхо осторожно уложил Сынмина на него. Ладонь Феликса медленно скользила по икре Сынмина — плавными, успокаивающими движениями. Минхо кончиком пальца провёл от лба Сынмина вниз, к самому кончику носа. Один раз. Второй. Снова и снова. Ритм был тонким, почти гипнотическим. Дыхание Сынмина выровнялось. Напряжение понемногу уходило из его пальцев, слой за слоем. — Вот так… — прошептал Минхо. — Ты в порядке. Просто спи, малыш. Чанбин опустился рядом, тихо вздохнув. — Тяжело, Минни? Сынмин кивнул — едва заметно, измождённо; на щеках высохли дорожки слёз. Сердце Чанбина сжалось. Он осторожно запустил пальцы в волосы Сынмина, выводя медленные круги — утешающе, оберегающе. Вдох за вдохом грудь Сынмина расслаблялась. Его веки дрогнули. Спустя считаные мгновения он уснул — маленький, хрупкий, свернувшийся у бока Минхо, словно ища укрытия.