Регас

— О, если ваша дыхательная система ослабевает, можно использовать лимонный тимьян. Во время короткой паузы в их поисках, когда они остановились, чтобы перекусить, Мельмонд расспрашивал дворецкого о разных вещах. Возможно, после еды их тревоги и напряжение немного ослабли, и теперь они просто болтали. Благодаря слабому здоровью молодого хозяина дворецкий считался знатоком в медицине, но до сих пор у него не было возможности подробно поговорить на эту тему. Мельмонд был слишком занят заботой о юном господине, чье здоровье оставляло желать лучшего, и у него почти не оставалось времени на себя. А так как лекарства для молодого хозяина готовил кто-то другой, он и не думал, что дворецкий разбирается в этом. Однако в ходе разговора выяснилось, что дворецкий обладает обширными знаниями о травах. Более того, он даже упомянул, что выращивает их отдельно в поместье. — Да, лимонный тимьян несложно выращивать. Мы культивируем его до наступления зимы и сохраняем аромат с помощью масла. Когда приходят холода, дыхательная система молодого хозяина сильно слабеет. — Какое именно масло вы используете? — Травяное. Также применяем цветочное. Сами его извлекаем. — Хм, экстракция масла — дело непростое, верно? — Да, поначалу было очень трудно. Но теперь все в поместье стали мастерами в этом деле. И всё благодаря молодому хозяину. Поскольку он был так слаб, мы перепробовали все возможные методы. Врачи говорили, что он не проживет долго с самого рождения. Ему было настолько плохо, что каждый день давался с трудом. Никто не ожидал, что он доживет до двадцати лет. Это и вправду чудо. Вот почему с детства все в доме потакали каждому его капризу. Так и сформировался его эгоцентричный и своенравный характер. Глаза дворецкого увлажнились, пока он предавался воспоминаниям. В этот момент Нанни, до сих пор молча слушавший их разговор поблизости, с любопытством спросил: — Как вообще можно быть настолько эгоцентричным? Эшлер, до сих пор не слышавший о характере молодого хозяина, с интересом повернул голову, не выпуская хлеба из рук. Мельмонд, уже знакомый с этой историей, нахмурился — отчасти потому, что знал, как дворецкий гордится своим господином. И действительно, лицо слуги озарилось самодовольной улыбкой. — Хо-хо, осмелюсь заявить, что своенравность нашего молодого хозяина, не ведающего ни о ком, кроме себя самого, по праву можно назвать лучшей в мире! В нём нет и капли внимания к другим, он ежедневно выслушивает не только критику, но и всевозможные проклятия. Ух-ха-ха-ха!.. Эшлер и Нанни, впервые услышавшие о «достижениях» юного господина, застыли с хлебом в руках. Что за чудовищность… Последующие хвалебные речи дворецкого лишь подтвердили исключительность этих «подвигов». — Но даже наш молодой хозяин, при всём своём нраве, нашёл того, кто ему понравился. Иначе говоря, случилось чудо! В нём пробудилось сердце, способное думать о других! И наш господин, не желавший ступить и шага ради кого бы то ни было, не колеблясь отправился в долгий путь! С такими усилиями и неотразимой внешностью, словно у феи, любовь казалась неизбежной… Внезапно дворецкий понизил голос и замолчал, не договорив. Все с любопытством уставились на него. — Почему? Разве любовь не случилась? —спросил Нанни. Дворецкий вздохнул и покачал головой. — Ох, вины молодого хозяина тут нет. Просто… тот человек без обиняков его отверг! — Что?! Да не может быть! Мельмонд, хорошо знавший внешность молодого хозяина, аж перехватило дыхание от изумления. Отказать человеку с такой сказочной внешностью... — Но… почему его отвергли? Нанни удивленно моргнул, а дворецкий печально отвел взгляд. Голос его дрогнул, когда он произнес эту душераздирающую причину: — Сказали, что он слишком невежественен. — …… — Уфф… заявили, что скверный характер ещё куда ни шло, но пустую голову терпеть не станут. Ах-х… Невежество нашего молодого хозяина оказалось столь внушительным, что даже внешность не смогла его перевесить! Пока дворецкий утирал слезы, трое слушателей на какое-то время онемели. Мельмонд в очередной раз осознал, что нет на свете ничего бесполезнее, чем прежние поступки молодого хозяина. Эшлер и Нанни, впервые слышавшие подобное, так и застывшие с хлебом в руках, выглядели совершенно ошарашенными. Пожалев рыдающего дворецкого, Мельмонд начал его утешать — хоть и без особых причин. И тут Эшлер, медленно прожевывая остатки хлеба, неожиданно спросил: — Тело молодого хозяина и вправду настолько слабое? До такой степени, что ежедневное выживание было чудом? Да, кивнул дворецкий. И Эшлер равнодушно продолжил: — Выходит, даже переродившийся Эйбл долго не проживёт. Тук. Движения Мельмонда застыли, будто скованные льдом. Но Эшлер лишь откусил ещё кусок хлеба и добавил, нарочито подчёркивая реальность: — Если он переродился в таком хилом теле — какая в этом помощь Его Величеству? Разве что очередная рана для него. — К чему вы клоните, сэр Эшлер? — нахмурившись, спросил Мельмонд. Эшлер отправил в рот последний кусок хлеба, обтёр пальцы и продолжил: — Даже я, лишь со слов понимающий ситуацию, думаю так же. Если он знает о слабости своего тела — то ощущает это острее. Если молодой хозяин и вправду реинкарнация Эйбла… он наверняка в отчаянии от мысли, что может умереть в любой момент. И, скорее всего, захочет успеть сделать что-то для Его Величества прежде, чем умрёт. — …… — Похоже, беспокоиться нужно не о Его Величестве, а о молодом господине. Если он и сейчас не боится смерти, как двенадцать лет назад — результат будет тем же. Тогда он тоже выбрал не жить. ⊹˚ . ♡.· .˚✦︎⋆｡˚ Глядь. Глядь. Младший из разбойников то и дело оглядывался, ведя их по узкой горной тропе. Хотя он назывался проводником, путь был всего один — водить тут было нечего. И потому он не знал, в какой момент страшный человек позади может перерезать ему глотку. Но причина, по которой вор так часто оборачивался, была не в страхе перед мечом. Он смотрел на фею. Когда двое его братьев, с которыми он сроднился, пали замертво, а сам он стоял на коленях, умоляя о пощаде, это был настоящий миг отчаяния. Он верил, что только этот фей может его спасти — и горячо молился об этом. И это сработало. Караас опустил меч по просьбе феи. Конечно, слов о спасении он не услышал, но прекрасный фей, казалось, был доволен и этим. Тут же схватился за живот и бросился в кусты. А когда вернулся спустя время, выглядел ещё более хрупким. Даже его обычно хрупкое тело казалось теперь истощённым, походка — шаткой. Лицо было бледным, словно из него вытянули все силы. Младший сразу понял: наверняка это был жуткий приступ диареи. Но проблема была в другом. Будь то ураган или тайфун — слабость и беззащитность феи завораживали так, что сердце бешено колотилось. Полуоткрытые от усталости алые губы, прерывистое, лёгкое дыхание. Глоть. Слюна самопроизвольно потекла по горлу, а внутри разлилось щемящее тепло. Это была ослепительная красота, от которой можно дважды упасть в обморок. И всё же, невероятно, но кто-то оставался к этой красоте совершенно равнодушен. Караас холодно плюнул в сторону феи. Всего одно слово — но, казалось, никто не понял, что он имел в виду. Вместо того чтобы поддержать шатающеюся фею, Караас ждал ответа, будто не мог двинуться с места без него. Осознав, что Караас и вправду беспощадный Кровавый Король, «фея» с трудом ответил… — Я скажу… после того, как отпустим этого человека. И с этими словами он рухнул на землю. Младший наконец осознал: фей спас его. Слёзы благодарности ещё не успели высохнуть, как раздался голос Карааса: — Подними его. Прошло некоторое время, прежде чем вор понял, что приказ касался феи. Несмотря на раздражённый тон, его восторг только усилился. Ему разрешили поднять фею! Он вскочил на ноги и бросился к бесчувственному созданию, не в силах сдержать довольной ухмылки. Но едва дрожащие пальцы протянулись к хрупкому телу, как он ощутил на себе «милосердие» Карааса. — Эй. — Д-да? — Чего ухмыляешься? — … В итоге прекрасный фей оказался на плече у Карааса — точнее, был перекинут через плечо, как мешок с рисом. С тех пор младший, идя впереди, не переставал оглядываться. Лица феи он не видел, но прекрасные бледные руки его безвольно раскачивались в такт шагам Карааса. Из-под приподнявшегося подола выглядывали щиколотки — белые, словно лепестки магнолии. Разбойник судорожно сглотнул, едва сдерживая идиотскую улыбку. Нет, нельзя. Он отвернулся, сжав кулаки. Наверное, он сын какого-то знатного рода… И теперь в лапах у Карааса, врага нашего королевства. Кровавый Король захотел заполучить его из-за красоты. Но чистый, непорочный фей отказался. Вот почему Караас обращается с ним так холодно. И теперь, в обмен на информацию, а не сердце, он стал заложником… Когда плоды его бредовых фантазий созрели, в груди заныло от жалости. Какой же низкий и подлый этот беспощадный Кровавый Король! Издеваться так по-детски лишь потому, что не смог завладеть сердцем прекрасного фея! И ещё осмелился желать его сердце, когда даже прикасаться к телу не имел права?! Неожиданно ярость вспыхнула в его груди — и в тот же миг раздался ледяной голос: — Эй. — Неужели его тела недостаточно?! — … Серые глаза, прозрачные под солнечным светом, скользнули по сгорбленной фигуре молодого разбойника. — Тебе жить надоело? — Агх! Н-нет! Зачем вы… зачем позвали меня? Разбойник мгновенно шлёпнулся на землю, ударившись лбом о камни. Когда сверху не последовало реакции, он осторожно поднял взгляд — и встретился с холодным, туманным взором Карааса. Вздрогнув, младший снова опустил голову и прошептал: — П-прошу… что прикажете? — Это здесь? — …Что? Вздрогнув, младший поднял глаза и увидел, как Караас смотрит на развилку тропы внизу. Только тогда он осознал - это то самое место, о котором он упоминал перед отправлением. Дорога расходилась, и, если выбрать неверный путь, можно было наткнуться на засаду солдат. Именно туда он и вёл их всё это время. Молодой человек поспешно кивнул и указал рукой вниз: — Да-да, вам ни в коем случае нельзя идти по этой дороге. Если спуститься здесь, там ждут солдаты... Э-э?! Его голос оборвался, когда он замер на месте. Караас шагал прямо туда, куда только что запретили идти. Младший не мог пошевелиться, окаменев на месте, но никто не звал его назад. Осознав, что нужно бежать, он собрал всю волю, чтобы унять дрожь в ногах, и последовал за Караасом. Такова война. Смерть становится неизбежной, а убийство — обыденным делом. Даже когда ты видишь, как перерезают горло человеку прямо перед тобой, и кровь растекается по земле, чувство самосохранения заглушает любую жалость или скорбь. Это напомнило ему смутные детские воспоминания. Люди, умирающие каждый день и погребаемые в земле. Деревенские, равнодушно наблюдающие за этим. Плакали только родственники усопших. Эйбл до сих пор помнит слова отца, когда тот вернулся с похорон односельчанина: — Чёрт побери, у нас и так рабочих рук не хватает, а теперь ещё и чужую ограду доделывать приходится. Привычка к смерти рождает лишь раздражение у тех, кто сталкивается с ней постоянно. Но как бы ни привык человек — для кого-то каждая смерть остаётся трагедией. Когда Эйбл пришёл в себя, перед ним лежала третья за сегодня груда безжизненных тел. Возможно, он уже начал привыкать — сердце не сжималось так, как раньше, но тяжесть в груди никуда не делась. К ней добавилось новое, незнакомое чувство удушья, не похожее на прежний страх. Десятки трупов устилали незнакомую дорогу. Он не понимал, как оказался среди этой груды тел, но причина быстро прояснилась — к медленно поднимающемуся Эйблу кто-то приближался. Тук. Когда его ноги коснулись земли, пропитанной кровью, раздался влажный хлюпающий звук. Эйбл бессмысленно уставился на фигуру перед собой. Тот, кто за два дня отнял жизни более сотни людей, по-прежнему смотрел на него теми же безэмоциональными серыми глазами — будто ничего не произошло. Ни тени волнения на его лице. Почему? Эйбл не понимал, почему при виде этого его грудь сжималась мучительной болью. На этот раз она была настолько острой, что ему казалось — вот-вот придется схватиться за сердце рукой. Его терзала тревога за «фею» - своего спасителя. К сожалению, эти опасения оказались не напрасны. Едва Караас вышел на середину дороги, как мгновенно был окружён солдатами. Тук. Он беззаботно сбросил Эйбла, которого до этого нёс на плече как мешок, на землю и обнажил меч. — Наконец-то я смогу убить. Лишь тогда младший понял, зачем Караас пришёл сюда. Он пришёл выместить свою ярость. Ярость от того, что не мог убивать.