Регас

Если бы зелёные глаза, смотрящие на него, не были такими печальными, Мельмонд бы рассмеялся. Это была бессмыслица. Одно слово, сказанное двенадцать лет назад — «не доверяй людям». Что с того? Но, глядя в эти спокойные глаза, полные принятой вины, он не мог рассмеяться. Всё же он возразил. — Опомнись. Какая может быть ответственность за одно слово? Совет не доверять людям — это то, что сказал бы любой, кто желает добра принцу. — Да, это так. Если бы я не был единственным, кому он открыл своё сердце. Его голос был спокоен, но в нём слышалась усталость. — Но я сказал это и безответственно умер. Я оставил принца одного на двенадцать лет. — ...... — Поэтому я не хочу снова совершать ту же ошибку. Тем более сейчас, когда я всегда должен быть под чьей-то защитой. Сердце Эйбла, видимо, снова сдало, и он опустил глаза в пол. Дворецкий, беспокоясь, взял Эйбла за плечо и начал искать лекарство. Мельмонд ошеломлённо смотрел на них и вдруг осознал: чувство вины Эйбла было слишком глубоким, чтобы он мог с ним что-то сделать. Большей проблемой было слово «защита», слетевшее с уст Эйбла. Звучавшее обычно, он не придал ему значения. Он не подумал, что для Эйбла это могло быть подобно плевку раскалённым шаром. Что нынешняя ситуация, когда он вынужден принимать защиту, могла быть для него невыносимой. На лице Эйбла, покорно принимавшего помощь дворецкого, не было ни стыда, ни смущения. Даже когда его предложение стать приманкой для головорезов было отвергнуто, он лишь улыбался. Но в этом и была ошибка. Он не показывал этого, и они не знали. Что это, смешавшись с чувством вины, стало шипом, терзающим его. Внутренний мир этого парня, который то и дело падал в обморок, а очнувшись, лишь глупо улыбался, возможно, разрывался на части всё сильнее с каждой полученной помощью. Мельмонд ошеломлённо поднял глаза. Если дела обстоят так, то даже если Караас узнает Эйбла, Эйбл будет скрывать свою личность до конца. Кто же тогда достоин большей жалости? ⊹˚ . ♡.· .˚✦︎⋆｡˚ — Связь с домом герцога Труйда кажется очевидной. Командир Первого батальона, указывая на самозванца, прислонившегося к дальнему борту, продолжал объяснять Караасу. — Мы напоили одного из его подручных и выяснили, что его семья в прошлом состояла рыцарями при доме герцога Труйда. Связи сохранились до сих пор, поэтому он знал некоторые точные факты о доме герцога. Более того, пусть это и небольшое поместье, но если бедный рыцарь получил титул и стал лордом, на то должна быть причина. Время получения поместья совпадает с приходом к власти Сердца Короля. По этой причине командир Первого батальона считал, что самозванца стоит изучить подробнее. И он надеялся, что Караас думает так же, но тот с самого начала с бесстрастным лицом скучающе смотрел в сторону. Однако командир, видевший это выражение последние шесть лет, не обратил внимания и продолжил неимоверно важный доклад. — К тому же я выяснил, что причина, по которой они охотятся на молодого господина Лила, — это подношение для Труйда. Это происходило и раньше. Они хвастались, что часто похищали юношей с зелеными глазами и золотистыми волосами. Думаю, на этот раз они также планируют похищение, но вряд ли станут иметь дело со мной и господином главнокомандующим ов тесноте корабля. Его следующий доклад касался юного господина Лила, точнее, Эйбла. — Поэтому, похоже, они попытаются что-то предпринять, как только мы сойдём на берег. Я подозреваю, что вскоре они сделают вам предложение, господин Главнокомандующий. Они, видимо, считают юного господина Лила вашей собственностью. Однако, если прикажете, я могу устранить всех, кроме самозванца, уже сегодня ночью. Голос командира первого отряда понизился еще больше, но и на этот раз Караас не прореагировал. Командир первого отряда терпеливо ждал ответа и вдруг заметил, что Караас ведет себя несколько иначе, чем обычно. Тот не просто слушал рассеянно, будто ему было скучно. Его взгляд, уставленный в пол, не двигался, словно он был погружен в другие мысли. Командир первого отряда несколько раз удостоверился, что вокруг никого нет, и тихо окликнул его. — Ваше Величество. Возможно, услышав свой настоящий титул, Караас медленно отреагировал и посмотрел на собеседника. — Вас что-то беспокоит? — Кин. Караас, который обычно нечасто называл по имени, обратился к нему, и командир первого отряда выпрямил плечи, приняв строгую позу. — Да. Приказывайте. — Я хочу вставить. — ...Простите? Кин, который никогда не терялся даже на поле боя, когда жизнь подчас висела на волоске, впервые переспросил императора. К счастью, Караас, все еще погруженный в свои мысли, не заметил дерзкой ответной реплики подчиненного. — Говорю, хочу засадить. — Засадить… что, простите… — ... — Кол? Голова Карааса медленно склонилась набок, в глазах вспыхнула ярость. Кин напрягся и быстро затряс головой. Если бы подобное сказал обычный мужчина, он бы сразу понял. Это был намёк на сексуальный подтекст. Но разве перед ним был обычный мужчина? За все время войны он ни разу не выказывал сексуального желания. После ожесточенных боев даже командирам бывало нелегко унять возбуждение. Они снимали его либо через плотские утехи, либо через выпивку. Так что за шесть лет в войсках воздержание соблюдали лишь Кин и император. Кин держался благодаря обету, данному жене, и вере, но император, будучи в самом расцвете лет, совершенно не проявлял интереса к сексу. Даже командиры между собой порой беспокоились о его репродуктивных способностях. Были свидетельства Эшлер о том, что еще до участия в войне во дворце он отрубил головы всем Регасам, входившим в его опочивальню. Они пришли к своему собственному выводу, что император — девственник. Однажды командиры даже тянули жребий, чтобы, рискуя жизнью, проверить, в порядке ли у императора «хозяйство» по утрам. И благодаря усилиям и слезам вечно неудачливого командира второго отряда они удостоверились, что Караас не импотент. Но это лишь усиливало тревогу. Не то чтобы не вставало, но интереса не было. Поэтому слова Караса, сказанные минуту назад, Кину были еще менее понятны. Вставить? Засадить?! В таком смысле?! Даже ощущая угрозу смерти, Кин не мог не восхититься. Император был нормален! Он был настоящим мужчиной! Даже будучи обычно молчаливым и серьезным, Кин с трудом сдерживал переполнявшую его грудь радость. Ему захотелось сразу по сходе с корабля послать гонца в двигающиеся войска, чтобы сообщить эту радостную весть. Он сиял от гордости, словно родитель, наблюдающий взросление императора, которого все считали просто переросшим ребенком. Так что, несмотря на исходящую от Карааса ярость, во взгляде Кина появилась теплота. — Такие чувства естественны для мужчины. Вам совершенно не о чем беспокоиться. Сначала Кин произнес слова, которые должны были успокоить Карааса, а затем, на всякий случай, с каменным лицом уточнил: — Вы, конечно же, говорите о сексуальном желании? — Угу. Караас, к тому времени уже утихомиривший свой гнев, покорно ответил. Кин, пряча улыбку, с еще более суровым лицом кивнул. — Это хороший признак. Доказательство вашего здоровья. Если это необходимо, я немедленно найду кого-нибудь, чтобы удовлетворить ваши потребности. Если бы не нашлось подходящего человека, он был готов нарушить обет воздержания, данный жене, и с радостью подставить собственную задницу. Но на проявление преданности Кина Караас коротко спросил: — Зачем? Что значит «зачем»? Не поняв вопроса, Кин, скрывая смущение, осторожно спросил: — Разве ваше желание не мучает вас? — Мучает. Караас снова сразу ответил и с видом человека, которому всё надоело. В чём смысл его короткого «зачем»? — Можно ли просто засунуть это, не сдерживаясь? — Да, Вы — Его Величество, конечно, можно… Кин уже было собрался кивнуть, но в его голове вспыхнуло предупреждение, заставившее его замолчать. Разве Караас не был похож на ребенка, только что прозревшего к плоти? Он будет воспринимать все сказанные слова без фильтра как руководство к действию. Что, если он, подстрекаемый похотью, станет без разбора следовать своим сексуальным желаниям? Кин, воплощение воздержания и самообладания, широко раскрыл глаза. Такого допустить никак нельзя. Окажись на его месте безрассудный командир второго отряда или начальник охраны, Караас мог бы стать неслыханным сластолюбцем. То, что сейчас он был с ним, — это был шанс. И пусть он был императором, и мог делать все, что пожелает, это был шанс сначала научить его морали и самоограничению. — Нет. Даже Ваше Величество не должно действовать, повинуясь лишь желаниям. Так вы сможете мудро действовать, когда вернетесь во дворец. Враги наверняка попытаются использовать Регасов как сексуальную приманку, чтобы манипулировать Вами. И на случай, если появится тот, кто Вам понравится, нехорошо сразу набрасываться на него. Последнее он добавил не подумав, но глаза Карааса сузились. — Так ли это? — Да. Умеренность очень важна. Кин твёрдо кивнул. Однако реакция Карааса была немного странной. Его лицо всегда было бесстрастным, так что утверждать было нельзя, но то, как он слегка отвел глаза, выглядело почти как разочарование. Сердце Кина дрогнуло. Возможно, для Карааса, впервые познавшего желание, приказ сдерживаться был сродни пытке. — Кхм-кхм, однако безоговорочное подавление желаний также может быть вредным. Если Регасы во дворце станут соблазнять вас телом, вы можете поддаться легче. Естественно освоить через реальный опыт, как управлять своими желаниями, — тоже хорошо. Конечно, в рамках умеренности. Не забывая подчеркивать важность самоограничения, Кин понизил голос и выдал важную информацию. — Если действовать умело, Вы даже сможете манипулировать Регасами. Заставьте их, наоборот, погрязнуть в наслаждении и привязаться к Вам. Высказав это, он забеспокоился, не вселил ли излишний оптимизм, но, судя по свидетельствам командира второго отряда, достоинство императора было весьма внушительных размеров, так что подобное развитие событий было не таким уж невозможным. Похоже, Караас тоже заинтересовался планом Кина, он ненадолго задумался, а затем отрывисто спросил: — Это эффективнее, чем подарки? Кин на секунду ощутил прилив возбуждения. Император сам размышлял об этом. Думал о том, как поступить с Регасами, которые будут к нему подступаться по возвращении во дворец. Значит, планировал приманивать подарками. Кин позволил себе легкую улыбку. — Подарки — тоже неплохо, но Регасы, как правило, более уязвимы к физическим желаниям. Конечно, если использовать и то и другое вместе, можно наверняка сделать любого Регаса своим. Караас отвел взгляд и тихо пробормотал про себя: «Сделать своим». ⊹˚ . ♡.· .˚✦︎⋆｡˚ Он знал, что не должен жаловаться на душную комнату, в которой был заперт. Конечно, не должен сожалеть ни о сердце, которое то и дело готово было остановиться, ни о слабости, из-за которой помощь других стала чем-то само собой разумеющимся. Головой он понимал, но ничего не мог поделать с накатывающей тоской. Эйбл попытался вспомнить благодарность, которую всегда испытывал за возможность жить снова, но на этот раз она не подействовала как обычно. Увидев свою руку, всё ещё замотанную в бинты, он снова ощутил беспомощность. Если бы рука зажила, он не доставлял бы столько хлопот Мельмонду и дворецкому. Воспаление прошло, может, попробовать выпить немного змеиной настойки? Эйбл предавался разным мыслям и лишь спустя долгое время поднял глаза. Кстати, а Главнокомандующий не входил… — Ух! Он стоял прямо перед ним. Эйбл в испуге отшатнулся. — Г-главнокомандующий! К-когда вы вошли?