Регас

Слегка приоткрытые губы едва заметно шевелились при каждым вдохе. Его короткие, беспорядочно остриженные, золотистые волосы колыхались, как будто тоже от удивления после слов Кина. Под ними зелёные глаза были широко раскрыты. Хотя он стоял поодаль, выражение его лица и малейшие движения были видны весьма отчётливо. Особенно трудно было оторвать взгляд от его алых губ. Чем дольше Караас смотрел, тем сильнее напрягалось его тело ниже пояса. Кажется, где-то рядом Кин что-то говорил о нём, но слова не долетали до его ушей. Он видел только Эйбла. Это чувство отличалось от того сексуального желания, что он испытывал, лёжа с Эйблом в одной постели. Более глубокая потребность. Нечто, что заставляло сердце биться чаще. Но времени разбираться в отличиях не было. В тот миг, когда взгляд Эйбла был обращён в другую сторону, его рот приоткрылся, и он вдохнул с изумлением. Только тогда Караас повернул голову туда, куда были устремлены взгляды всех остальных. Самозванец, противостоявший Кину, добрался до кормы корабля, где лежали люди. Он схватил одного из них, прикрылся им как щитом и начал угрожать мечом. — Не д-двигайтесь! Иначе я убью всех здесь. Самозванец, возможно, планируя спрыгнуть в реку и сбежать, лихорадочно озирался и кричал: — Не подходи! Сделаешь хоть шаг... Топ, топ. Предупреждение оказалось напрасным — Караас приближался. Самозванец закричал, сильнее прижимая меч к шее заложника. — Стой! Я сказал, стой! Иначе он умрёт из-за тебя. Однако голос самозванца вскоре оборвался. Потому что Караас направился совсем в другую сторону. Он встал перед дрожащими людьми, лежавшими на палубе. «Почему он встал перед ними, а не передо мной?» Вопрос, мелькнувший в голове самозванца, быстро сменился шоком. Свист, глухой удар. Караас без колебаний взмахнул мечом, и голова человека перед ним скатилась на палубу. Люди на палубе в унисон вскрикнули и отпрянули. Они боялись Карааса, но до этого момента считали своим спасителем-благодетелем, и теперь их глаза наполнились страхом. Конечно, не только их. Группа Эйбла, наблюдавшая издалека, также ахнула от неожиданного убийства, совершённого Караасом. Особенно Мельмонд, вспомнив, что Эйбл, должно быть, сейчас в шоке, быстро повернул голову. Вопреки надеждам, что Эйбл просто упал в обморок и не видел этого, тот наблюдал за всеми действиями Карааса с широко раскрытыми глазами. Включая то, как меч Карааса снова пришёл в движение с пугающей скоростью. Свист. И ещё кто-то упал на палубу с перерезанным горлом, не успев даже вскрикнуть. Лишив жизни двоих, Караас повернулся к самозванцу и глядя на него сквозь свои полуприкрытые серые глаза бросил: — Убей. От сухого приказа у самозванца перехватило дыхание. В отличие от яростного взгляда Кина, в глазах Карааса не было и тени гнева, но от этого становилось еще страшнее. Самозванец оцепенел от ужаса, не в силах пошевелить даже дрожащими пальцами. Ему стало ясно: этот человек убивал не ради справедливости. Иначе он не стал бы так хладнокровно убивать невинных. Самозванец тоже не раз лишал жизни слабых, но всегда находил причину — будь то грабеж или развлечение. Но этот человек орудовал мечом без эмоций, словно давил жука. Казалось бы, разница невелика, но она наполнила самозванца леденящим ужасом. — Убей его. Лязг! Вопреки словам Карааса, самозванец выронил меч. Его рука дрожала так сильно, что он больше не мог удержать оружие. Затем он резко отступил назад и открыл рот. — Угх... Я... я прошу прощения... — Убей. Караас взглянул на него и поднял меч. — Иначе эти люди умрут из-за тебя. Слова, сказанные самозванцем, теперь звучали из уст Карааса, и его меч снова рассек воздух. Свист, тук. Третий человек погиб, и меч переместился к следующему. Однако, в отличие от остальных, этот умолял: — П-пощадите! Вы меня не узнаёте? Мы с в-вами разговаривали на палубе… Мужчина средних лет с бородкой действительно был тем, с кем Караас делился своими переживаниями. Он поднял дрожащие руки, словно умоляя, и снова взмолился: — На р-родине меня ждёт с-семья. Умоляю… Всё, что вы пожелаете, я отдам! Т-только пощадите жизнь… Резкий звук На этот раз не было даже свиста ветра. Лишь звук рассекаемой плоти, и голос бородача умолк. Взгляд и выражение лица, полные мольбы, остались прежними, но от головы, отделённой от туловища, уже не мог донестись голос. Караас равнодушно бросил, глядя на самозванца: — Из-за тебя он умер. Самозванец в отчаянии замотал головой, словно безумец. Его же собственные слова — та самая угроза убить заложника — прозвучали жутким эхом, оборачиваясь против него. В одно мгновение последние крупицы мужества, что толкали его к бегству, испарились, и он снова стал всего лишь жалким трусом. Его противник больше не казался человеком. Но затем Караас снова поднял меч и раздраженно приказал: — Убей. — О... я... я... Страх, что все на палубе погибнут из-за его неспособности ответить, расползался по телу. И, как и ожидалось, Караас снова поднял меч. Хотя вокруг были десятки глаз, он чувствовал себя единственным человеком на корабле. Пока не раздался тихий голос, похожий на вздох: — Ж-жук. Никто не разобрал эти тихое и короткое слово. Но, странное дело — меч Карааса, уже готовый отсечь голову следующей жертве, замер. Караас повернул голову. Устремив взгляд на зеленые глаза среди тел, разбросанных по палубе, он переспросил: — Жук? Кивок. Эйбл слабо улыбнулся, его лицо было бледным. — В-ведь вы же пощадили жука. Поэтому п-пощадите и их. О-они ведь тоже не сделали ничего плохого. Караас склонил голову набок и сухо ответил: — Неважно. Умрут они, как жуки, или нет. Эйбл вздрогнул и резко поднял голову. — Нет, прошу! Это другое! Если вы их пощадите, многие будут счастливы. Верно? Когда Эйбл торопливо оглянулся на окружающих, те в замешательстве начали кивать. — В-вот видите! Их ждут дома. Если вы их пощадите, они будут рады. Но в глазах Карааса по-прежнему не было эмоций, будто он не понимал слов Эйбла. Чувствуя, что Караас может отвернуться и снова замахнуться мечом, Эйбл поспешно добавил: — И... и я тоже буду счастлив! На мгновение в глазах Карааса мелькнуло недоумение, но Эйбл этого не заметил и, словно в поисках поддержки, указал на Мельмонда и дворецкого. — И господин Мельмонд, и дворецкий тоже обрадуются! Да? Верно? Внезапно оказавшись в центре внимания, Мельмонд и дворецкий растерялись и лишь робко поглядывали на Карааса. Им хотелось остановить Эйбла, опасаясь, что они лишь разозлят Карааса, вмешавшись не в своё дело, но он только усугубил ситуацию. — Конечно, в благодарность за то, что вы всех обрадуете, э-э, м-мы преподнесём вам подарок! Да, господин Мельмонд? Заткнись уже! — Мельмонд изо всех сил сдержал желание крикнуть. Чувствуя на себе колющий взгляд Карааса, Мельмонд встретил его дрожащей улыбкой. — Э-это насчёт подарка… — Что за подарок? — …… — Я спросил, что за подарок. Караас полностью развернулся к Мельмонду, всё ещё сжимая меч. Мельмонд, ощущая смертельный страх, посмотрел на Эйбла. Конечно, Эйбл тоже произнёс это без задней мысли и теперь смотрел вопрошающим растерянным взглядом, как бы спрашивая: «Господин Мельмонд, что делать?» Мельмонд ответил ему суровым взглядом: «Лучше бы ты просто умер и переродился заново». Однако Эйбл воспринял полный обиды взгляд Мельмонда как поддержку и широко раскрыл глаза: «А!» — Подарок — это… Эйбл широко улыбнулся Караасу. — Змеиная настойка! — …… — Я пробовал её, о-она очень полезна для здоровья. Подарок не произвёл ни малейшего впечатления. Караас, казалось, уже устал и снова начал разворачиваться, и Эйбл в отчаянии выкрикнул другое свойство змеиной настойки: — Говорят, она ещё и для потенции хороша! — …… Звенящая тишина затянулась, и все с жалостью посмотрели на Эйбла. Какой-то змеиной настойкой не завоевать расположение Карааса… — Ладно. Я их пощажу. Этого было более чем достаточно. Лишь спустя время люди осознали: тяжесть убийственной ауры и страха, давившая на палубу, рассеялась благодаря одной лишь змеиной настойке. Самозванец не понимал, почему остался в живых. Смутное чувство подсказывало ему, что причина — в тайне герцогской семьи, которую он сам же и упомянул, но подтвердить это он не мог. Когда ночью они двинулись в обратный путь, возможностей сбежать было множество: его не связывали и даже не приставляли охраны. Стоило лишь рвануть с дороги, пока все спят. Но невидимая сила страха удерживала его на месте. Даже мимолётная мысль о том, что Караас где-то рядом, заставляла ноги подкашиваться. И он, всё так же дрожа, продолжал идти вместе со всеми, пока они незаметно не приблизились к его родному городу. Теперь его единственной заботой было одно: что же будет, когда они вернутся? И хотя отец вечно вмешивался в его дела, самозванца не отпускала тревога. «Неужели они правда хотят раскрыть тайну герцога? Что они собираются делать после?» Но больше всего его мучил вопрос: кто они на самом деле? Все признаки указывали на императорскую армию, но, поскольку он и сам притворялся служивым, спросить напрямую он не мог. Он набрался смелости лишь спустя несколько дней пути, когда отряд остановился в придорожной гостинице. Похоже, это было единственное подобное заведение во всей округе, поэтому таверна на первом этаже была забита под завязку. Получив, наконец, место за столом и свою порцию похлебки, путники жадно набросились на хлеб и горячую кашу. Однако самозванец был слишком напряжён, чтобы есть. Он лишь сидел, отодвинув миску, и выжидающе смотрел по сторонам, поджидая подходящего момента. Если не сегодня, другого шанса не будет. Они должны были прибыть к месту назначения уже завтра утром. Ему нужно было выяснить их намерения раньше. Однако произошло неожиданное. — Как тот, кто называет себя командиром первого батальона, может творить такие жестокие дела, а? — раздался громкий голос неподалёку. Все, кроме Карааса, прекратили есть. И уставились на самозванца. «Ах ты, паршивец, сколько же гадостей ты натворил?» — читалось в их осуждающих взглядах. Самозванец широко раскрыл глаза и энергично замотал головой. «Нет! Я не настолько известен!» К счастью, прежде чем он успел оправдаться, тот, кто высказывал недовольство, продолжил: — Раз уж его величество стал Кровавым Королём и превратил все окрестности в кровавую баню, разве не должны его остановить? Это же не поле боя. А тот, кто называет себя командиром первого батальона, возглавляет поджоги деревень. Его голос становился все громче, пока сосед не предупредил его быть осторожнее. После этого недовольные речи стихли, но группа Эйбла, кроме Карааса, больше не могла продолжать трапезу. — Странно. Как самозванец мог устроить такой переполох? — тихо спросил Мельмонд у Кина. Тот коротко кивнул и посмотрел на Карааса, который почти закончил трапезу. — Мне разузнать? Но Караас поднялся с места и брезгливо бросил: — Зачем? Он развернулся, чтобы подняться в комнату на втором этаже, но вдруг остановился и посмотрел на Эйбла. Тот сидел, уставившись в стол, погруженный в мысли о самозванце и слухах об императоре. Затем он поднял глаза и встретил пристальный и тяжёлый взгляд Карааса. За последние дни Эйбл уже привык к тому, что Караас смотрит на него каждый раз, когда он поднимает глаза, но это все равно было неловко. Более того, если он не реагировал сразу, другой, казалось, начинал злиться. Усвоив это, Эйбл быстро поднялся с места. — А, вам что-то нужно? — …… — Ха-ха, я так и думал. Эйбл сам истолковал молчание Карааса и кивнул. Что тому могло от него понадобиться? И тут ему в голову пришла мысль. Ах, точно, он же ещё не отдал подарок. Эйбл улыбнулся и встал. — Кстати, у меня кое-что для вас. Конечно, это была его собственная интерпретация, но Караас, довольный тем, что Эйбл последовал за ним, быстро развернулся и пошел вперед. По какой-то нелепой причине ему показалось, что спина Карааса выглядела счастливой, но он быстро последовал за ним. Мельмонд с беспокойством смотрел, как эти двое удаляются. Возможно, из-за пережитого на корабле они стали немного ближе. Казалось бы, этому можно радоваться. После того, как Эйбл не упал в обморок, увидев, что натворил Караас, это выглядело чудом. Но то, что они продолжали общаться как ни в чем не бывало, беспокоило Мельмонда. С другой стороны, казалось, Эйбл начал привыкать к жестокости Карааса, и это тоже было тревожно. Благодаря болтовне о змеиной настойке ситуация тогда разрешилась, но Мельмонд не мог забыть выражение лица Эйбла, когда тот смотрел на Карааса после. В его глазах читалась тревога. Но страх тоже никуда не делся. И потому Мельмонд не мог не волноваться. Сможет ли Эйбл принять еще более безжалостную сторону Карааса? Он утешал себя тем, что Эйбл так и не понял, что Караас и есть принц.