Регас

— Чего? Мельмонд быстро отпрянул от Кина и с презрением посмотрел на него. А тот тут же начал поспешно защищаться. — Нелепо. С какой стати я стал бы набрасываться на этого человека? Я просто искал лекарство. — Лекарство? — Для молодого господина Лила. Когда он вот-вот готов был рухнуть без чувств, то обычно выпивал какое-то снадобье, чтобы успокоиться, разве не так? — Верно, — кивнул Мельмонд и резко повернул голову. «А?» — Тогда что, Лилу нехорошо? — Да, он сидел там, ему было плохо… — Я его не вижу? «…» — Где же он тогда? Мельмонд несколько раз оглядел пустую поляну и снова вопросительно посмотрел на Кина. Однако тот тоже выглядел удивлённым и лишь растерянно моргал, подтверждая, что поляна и впрямь пуста. — Он только что был здесь. — А? Только что? Что это значит? Туп. Кин опустил руку с мечом, и на его лице застыло ошеломлённое выражение. Оружие издало лёгкий звук, коснувшись земли, но никто не обратил на это внимания. Лила, который ещё мгновение назад сидел на земле, нигде не было видно. Жар, ударивший в голову от гнева, исчез в одно мгновение, уступив место леденящему чувству тревоги. — Казалось, он вот-вот рухнет от шока, но куда же, чёрт возьми, он подевался? — пробормотал он. Мельмонд тут же набросился на него с упрёками. — Шок? О каком таком шоке ты говоришь? О каком шоке посреди ночи без причины? В растерянности мужчина огляделся и понял, что не хватает ещё одного человека. — Куда делся главнокомандующий? Услышав «главнокомандующий», Кин что-то вспомнил и резко, с обострившимся взглядом, обследовал глазами лес. — Неужели он пошёл за ним? — За ним? Объясни, пожалуйста, так, чтобы я понял. В ответ на настойчивый голос Мельмонда Кин нехотя указал на чащу, в которой скрылся Караас. — Похоже, молодой господин Лил пошёл за главнокомандующим. Он был чрезвычайно потрясён его личностью. Он отвёл глаза от леса и добавил, глядя на Мельмонда, который почему-то резко побледнел. — Похоже, молодой господин Лил понятия не имел, что главнокомандующий и есть истинный император этой страны. Он казался шокированным, когда я сказал ему… Эм, ты в порядке? На этот раз Кину пришлось задать тот же вопрос другому человеку. Мельмонд пошатнулся и отступил. Колени его, казалось, готовы были подкоситься в любой момент, но он сумел удержаться и поднял взгляд. В его глазах застыл ужас. — А, нет, Лил… то есть, Лил узнал? Кто истинный император этой страны? «Да», — как только Кин кивнул, из уст Мельмонда вырвался крик, похожий на вопль. — Ах ты, проклятый гамадрил!! ⊹˚ . ♡.· .˚✦︎⋆｡˚ Хаах, хаах, хаах. Бежать через тёмный лес было невозможно, однако идти так быстро, как только можно, — осуществимо. Эйбл, почти ничего не видя, протягивал руки вперёд и на ощупь пробирался мимо грубых стволов. Полагаясь на слабый лунный свет, он заставлял свои слабые ноги двигаться. Хотя сердце колотилось так, словно готово было разорваться в любой момент, причина была не в спешке. Тем не менее, ему казалось, что и эта лихорадочная походка, от которой он запыхался, тоже заставляла сердце выпрыгивать из груди. Шаг за шагом, он чувствовал, будто грудная клетка вот-вот разойдётся по швам, а сердце лопнет, изливая алую кровь. Если бы это было раньше, он остановился бы, чтобы перевести дух, беспокоясь за своё слабое тело. Однако сейчас Эйбл не чувствовал страха смерти. Единственным, что ему срочно нужно было делать, — было двигаться вперёд. Раздвигая грубые деревья дрожащими кончиками пальцев, ступая на пустые места, поднимая своё упавшее тело, цеплявшееся за корни, и снова — только вперёд. Хотя он и не знал направления, в какой-то момент он почувствовал слабый запах, принесённый ветром. Осознав, что это запах крови, у него слегка зазвенело в ушах. Было ясно, что где-то поблизости происходила битва. И там… был он. Караас. Знакомый лунный свет, хотя и слабый, освещал пейзаж между деревьями. Запах крови, становившийся гуще по мере приближения, предсмертные крики падавших и свист ветра, рассекаемого мечом. В центре всего этого быстрые движения человека, срубавшего врагов, сияли подобно миражу. Вокруг всё ещё оставалось несколько солдат, атаковавших его, но по сравнению с его стремительными движениями они казались медлительными, словно застывшими на месте. У всех у них были перерезаны глотки, и кровь фонтаном била в воздух. Головы, отделённые от тел, превращались под луной в чёрные тени и катались по земле. Хаах, хаах, хаах. Тяжелое дыхание, вырывавшееся изо рта Эйбла, теперь утихло. Однако его сердце, всё ещё наблюдающее за картиной битвы, в то время как он держался за дерево, не унималось. Тук, тук, тук. Постепенно звук наполнял его грудь всё больше, и каждый удар ощущался молотом, бьющим прямо по рёбрам. Тук — боль распространялась, словно что-то мучительно сжимало его сердце. Снова тук — звук его неумолимо колотящегося сердца на этот раз перехватывал даже горло. Его рот непроизвольно открылся из-за удушающего чувства, но причина была не только в слабом сердце. Будто что-то придавило его горло, грудь и сердце, словно камень. Это сопровождалось болью, печалью и радостью. Однако теперь, когда он наблюдал, как Караас размахивает мечом, оставляя позади лишь одного человека, радость, занимавшая его ум, отступила туда, где её невозможно было рассмотреть. Лицо Карааса, когда он погружал меч глубоко в сердце своего последнего врага, было слабо видно в лунном свете. Хотя кровь противника забрызгала его фонтаном, он оставался бесстрастным, даже не закрывая глаз. Для него вонзить меч в тело человека и пролить кровь было естественным, обыденным явлением, и его самой основной эмоцией была просто жестокость. Прямо как у маленького ребёнка, для которого убийство животных было основным способом самовыражения. Неизменный принц был прямо перед ним. Эйбл открыл рот, не в силах выпустить горячий ком, застрявший в горле. Что-то, что должно было вырваться, заставляло глаза гореть. Влага, накатывающая волнами, всё ещё была видна в его глазах, но она не могла излиться из-за упрямых век, которые не смыкались. Он не мог отвести взгляд. Человек, стоящий среди трупов, погрязший в жестокости, в какой-то момент показался ему восьмилетним мальчиком. С длинными волосами, закрывавшими глаза, и руками, скованными цепями, принц не ведал ничего, кроме нападения. Ярче всего в памяти Эйбла запечатлелся миг, когда из уст вечно молчавшего мальчика впервые прозвучало его собственное имя. Тот нерешительный взгляд в жёлтых глазах, милое лицо, смотревшее снизу вверх, цепкие маленькие ручки, вцепившиеся в его одежду, и руки, обнявшие его за шею, — всё это казалось будто вчера. Он думал, что едва научил ребёнка тому, что такое любовь, и заставил его почувствовать смысл жизни, которым наслаждаются все. В конце концов, он ошибался. Это была его собственная безответственная вина. Не следовало ему уходить вот так. Не следовало оставлять принца одного. Он сам… Его зрение помутнело, и что-то горячее и жгучее потекло по щекам. Но всё же болезненный ком в горле не мог вырваться. Шлёп. Беспомощно, он слабо опустился на землю, понимая, что не должен издавать звуков, и просто опустил голову. Хотя дыхание его было прерывистым, а плечи непроизвольно вздрагивали, он не мог плакать вслух. Он не должен быть обнаружен. Этот жалкий вид, эта глупость — и он был его Регасом двенадцать лет назад. Он кричал внутри себя, что надо подняться и вернуться, однако на этот раз слёзы, бесконечно струящиеся на землю, подчинили себе всё его тело. Оно вздрагивало в такт каждому удару сердца, а теперь трепетало и от этих нескончаемых потоков. Казалось, что с каждым вздрагиванием плеч и судорожным биением в груди, крики, застрявшие в горле, вот-вот растают и вырвутся наружу вместе с рыданиями. Пытаясь сдержать рыдания, он прикусил нижнюю губу. Подавленные рыдания разрывали его грудь. Он пытался перестать плакать, прижимая рукой ноющее сердце, но это было тщетно. Всё, что он мог сделать, — это заглушить звук. Он не мог подняться, он не мог убежать. То же самое было, даже когда он с опозданием осознал, что кто-то приближается. Спустя некоторое время он наконец поднял голову. Однако слёзы, которые, казалось, поутихли, хлынули с ещё большей силой, когда он увидел человека перед собой. Караас смотрел на него с бесстрастным лицом. ⊹˚ . ♡.· .˚✦︎⋆｡˚ Прежде чем убить последнего солдата, он почувствовал присутствие где-то в лесу. Там явно пряталась крыса. Караас намеренно вырезал сердце последнему более жестоко, чтобы нарочно показать это прячущемуся соглядатаю. Хотя кровь брызнула ему на лицо, её едкий вкус был ему хорошо знаком. Он вытащил меч из тела, ставшего трупом, и повернулся в направлении, откуда донёсся звук. К счастью, направление, в котором спряталась маленькая крыса, было тем, где находилась группа. Ему просто нужно было избавиться от него, а затем вернуться той же дорогой. Разум Карааса уже был заполнен зелёными глазами, что смотрели на него у костра. Когда взойдёт солнце, он присоединится к своей армии. До этого он хотел сказать ему. Кто он такой. И он снова назовёт ему своё имя — Караас. Одна только мысль об этом волновала его. Насколько он удивится? Какие перемены будут видны в тех больших ясных глазах? Но в чём он был уверен, так это в ожидании, что в конце концов тот улыбнётся. Он шёл, думая о том, как он обрадуется, узнав его истинную личность. Хруст, туп. Ветка под его ногой сломалась и издала звук. Караас приблизился к чёрному объекту, похожему на человека, с мечом в руке, не обращая внимания на шорохи вокруг. Хотя он был меньше, чем он думал, это не имело значения. Тогда будет легче убить. Просто быстро отсечь голову и… Туп. Его рука, державшая меч, его нога, собиравшаяся шагнуть вперёд, и его дыхание, готовое вырваться, — всё разом остановилось. Вместо этого Караас расширил глаза, чтобы разглядеть фигуру в темноте яснее. Человек, который сидел на корточках на земле и прятался, был не маленькой крысой. Эйбл? Он не видел его лица, так как тот опустил голову, но с первого взгляда он был уверен, что это он. Почему он здесь? Караас был удивлён, как никогда прежде, и на мгновение застыл на месте, затем заметил, что плечи Эйбла дрожат. И он также услышал звук рыданий, которые тот не мог скрыть. Отчасти потому, что в лесу было зловеще тихо. Слёзы текли по его плотно сжатым губам, которые пытались заглушить рыдания. Караас, впервые в жизни почувствовавший растерянность, не знал, что делать, и просто стоял. Он видел много плачущих людей прежде. Были те, кто умолял с душераздирающими мольбами перед смертью, и другие, кто просто проливал слёзы, не произнося ни слова. Но никогда прежде он не был так тронут чьими-то слезами. До сих пор он всегда считал плач не более чем досадной помехой, просто шумной и надоедливой. И всё же, когда он осознал, что Эйбл плачет, его сердце, к его удивлению, постепенно начало ныть. Почему он плачет? Вопрос эхом отзывался в его сознании снова и снова. Чувствуя неуверенность, досада запоздало нахлынула на него. Только тогда Караас осторожно опустился на колени перед Эйблом. Склонившись, он смог разглядеть немного его лицо. Он увидел, как бесконечным потоком падают слёзы, стекая по его лицу. Эйбл, затаивший дыхание, чтобы не издавать звуков, прижимал одной рукой грудь. Казалось, будто эта рука сжимала его собственное сердце. Внезапно он вспомнил случай в прошлом, когда был смущён подобным же образом. Это было давно, когда он впервые встретил Эйбла. Тот тоже плакал в лесу. Это было, когда он рассказывал про своего наставника. Чем-то плач Эйбла встревожил Карааса, поэтому он перестал кусать его за плечо. Казалось, будто он вернулся в то время. Он не знал, что делать, и чувствовал себя сбитым с толку ребёнком. В тот момент Эйбл поднял глаза первым. Сердце Карааса упало, когда он встретился с его зелёными глазами, полными слёз. — Почему ты плачешь? — он спросил так мягко, что казалось, сможет понять. Эйбл слегка приоткрыл рот. Казалось, он пытался сдержать слёзы и что-то сказать, но снова опустил голову, словно это было слишком трудно. Проглотив слёзы, через какое-то время он снова открыл рот. Причина, прозвучавшая как ложь, была озвучена, но слова смешивались с плачем. — Просто… *всхлип*… я споткнулся… и больно. Караас не мог в это поверить, но и отмахнуться не мог. Эйбл начал смеяться с лицом, перепачканным слезами. — Я упал. *Всхлип*, я, я такой дурак, правда? Я упал, и больно, просто, больно. Он пытался продолжать смеяться, однако для Карааса это звучало громче, чем чьи-либо ещё рыдания в этом мире.