Регас

Тук. Споткнувшись о корни, Мельмонд тут же поднялся с земли, не почувствовав боли. Его сознание, пронёсшееся сквозь лес, в котором исчез Эйбл, было таким же пустым, как и его бледное лицо. Эйбл отправился на встречу с Караасом, зная правду. То, что должно было случиться дальше, было невозможно представить. Единственное, что приходило на ум, — наихудший сценарий, поэтому он изо всех сил старался блокировать свои мысли. Он задавался вопросом, не остановилось ли сердце Эйбла, или же Караас, ничего не ведающий, не поймёт всё превратно и не обрушит ли на Эйбла свой меч. Если случится самое ужасное, наверное, сердце Мельмонда остановится раньше, чем у Эйбла. То же самое касалось и дворецкого, бежавшего рядом; его состояние казалось ещё хуже. «Пожалуйста, пусть Эйбл упадёт в обморок до встречи с Караасом». Впервые они уповали на слабое здоровье молодого господина. Они и бежали как угорелые, но не забывали искать того, кто мог лежать на земле. Более того, по словам Кина, виновника всего этого, Эйбл уже выглядел так, будто вот-вот упадёт в обморок. Так что, если повезёт, он потеряет сознание до встречи с Караасом… Стой. Лёгкая надежда, теснившая тревогу, разбилась в прах, едва замерли их шаги. Эйбл лежал распластанный и, казалось, без сознания — именно таким они и надеялись его найти. Или это был не он? Рассмотреть лицо было невозможно, а разум отказывался работать, парализованный неожиданным зрелищем. То, что его сейчас держат и целуют, не было худшим из того, что можно было представить. Особенно если этим "кем-то" был Караас. Мельмонд и дворецкий ахнули в унисон, и этот резкий вдох стал единственным, на что они оказались способны. Дыхание замерло, а вместе с ним и мысли. «Что, чёрт возьми, происходит?» Они боялись, что Караас в гневе обнажит меч, а он... целует его? Всё шло слишком гладко. Неужели Эйбл сразу нашёл его, раскрыл всё, и Караас с радостью принял эту правду, без всяких недопониманий? И теперь они уже в страстных объятиях, их сердца соединились в одно мгновение?! Глаза Мельмонда расширились и наполнились слезами. Это было не просто неожиданно — это было шокирующе. Однако шок дворецкого, служившего молодому господину всю жизнь, был несравнимо глубже. Тук. Тот рухнул на землю, словно собираясь последовать примеру Эйбла. Но прежде, чем его глаза закатились, Кин шагнул вперёд и тихо пробормотал: — Выглядит серьёзно. «Конечно, это серьёзно». Дворецкий, ухватившись за ногу Кина, выразил своё негодование. — Это из-за тебя, гамадрил… — Где лекарство? — спросил сурово Кин, всегда злившийся на обращение «гамадрил» Дворецкий наконец вернул поймал своё ускользающее сознание. — А? Лекарство? Когда Мельмонд в замешательстве посмотрел на него, Кин лишь молча указал подбородком туда, где Караас снова склонился к Эйблу, готовый к новому «поцелую». — Это способ помочь, когда человек не может дышать сам, — коротко бросил он. Оба разом повернулись к Караасу как раз в тот миг, когда тот, оторвавшись от губ Эйбла, чтобы вдохнуть, вновь прильнул к нему. И тут до них наконец дошло. Караас не целовал его — он пытался реанимировать, делая искусственное дыхание. Тук. Дворецкий поднялся с земли и поспешно начал шарить в поисках пузырька. Если он не может дышать, хуже уже некуда. У дворецкого тоже кружилась голова и дрожали руки. Когда он в панике никак не мог найти лекарство, к нему с серьёзным видом подошёл Мельмонд. — Такое уже случалось раньше? — Да, но только один раз. Давно. Дворецкий прошептал, не в силах продолжить фразу. — Он внезапно перестал дышать и упал. Врачи сказали, что помочь невозможно, и сказали, что лучше бы ему просто умереть. — Но как он поправился? — дворецкий поднял на Мельмонда растерянный взгляд. — Просто пришёл Мастер и помолился за него... — прошептал дворецкий. Если речь о молитве от Мастера, всё ясно. Хранители храма, ведомые Сердцем Короля, называют себя Мастерами, молятся за людей и берут за это много денег. Конечно, не могло быть, чтобы это подействовало на самом деле. — Вспомни. Должен был быть другой способ. Например, лекарство, которое давали только в тот раз, — настаивал Мельмонд. Но дворецкий лишь кусал губу, словно не мог хорошо вспомнить событие такой давности. Мельмонд, ждавший ответа, в конце концов сглотнул готовый вырваться вздох и сделал шаг вперёд. Как раз в этот момент Карас поднял голову. Не сводя глаз с Эйбла, он произнёс: — Лекарство. От этого слова, похожего на приказ, Мельмонд застыл как статуя. «Лекарства нет. Что делать?» — с такими мыслями он посмотрел на дворецкого, но тот тоже был бледен и смотрел на Мельмонда. Пока они обменивались растерянными взглядами, послышался медленный голос Караса: — Нет? Не получив ответа, Караса пристально посмотрел на них, стоящих в оцепенении. Просто от встречи с его глазами странный холод окутал их тела. Перед его взором отсутствие лекарства казалось великим грехом. Холод превратился в страх и усилил беспокойство. Причина, по которой Карас пытался спасти этого человека, могла быть только одна. Он понял. Он узнал, что тот, кого он держит, — это Эйбл. Но важнее было то, почему настроение Караса было плохим. Нельзя было понять, было ли это просто из-за того, что Эйбл упал, или потому, что тот что-то сказал перед тем, как потерять сознание. Они лишь сглотнули слюну и отступили назад, но тогда Кин, знакомый с Карасом, шагнул вперёд. Внимательно наблюдая за Эйблом, он заметил, что дыхание, хоть и медленно, но возвращается в норму. Он позвал Караса и украдкой окинул взглядом тыл, не забывая о возможной засаде, и осторожно спросил: — С молодым господином Лилом что-то не так? Мельмонд и дворецкий устремили взгляды на Карааса, напрягшись ещё больше от вопроса. Время ожидания ответа показалось вечностью, когда Караас поднялся, держа Эйбла на руках. Однако то, что он сказал, шагнув вперёд, не было ответом. — Разойдись. Повинуясь сухому приказу, Мельмонд и дворецкий одновременно отступили, и даже Кин вздрогнул и отошёл в сторону. Когда между троими образовался проход, Карас направился туда, неся на руках Эйбла. Но дворецкий, увидев безвольно обмякшего молодого господина, сам не зная почему, перегородил дорогу Карасу. Прежде чем Мельмонд успел его остановить, раздался дрожащий голос дворецкого: — П-позвольте мне сначала осмотреть, что с молодым господином... Ах! Его голос оборвался на стоне вместе со звуком удара о землю. Тук! Это был звук удара дворецкого о ствол дерева после пинка Карааса и его падения на землю. Казалось, боль была невыносимой — он упал и замер в неловкой позе, дрожа всем телом. Его стоны, похожие на плач, наполнили тёмную ночь. Карас, не обращая внимания, снова направился к образовавшемуся проходу. Тук. Странно, но Мельмонду почудилось, что звук его шагов был таким же громким, как и бой барабанов у него в ушах. Лишь после того, как тот скрылся из виду, он осознал, что этот звук — его собственное перепуганное сердце, но он всё ещё не мог двигаться. Лишь когда он услышал вопрос Кина, то наконец вспомнил о дворецком. — Кто он? «Кто он?» Дворецкий, рыдая, выплёвывал кровь. Не в силах нормально дышать от боли в ушибленном месте, он издавал страшные стоны. Мельмонд спросил, в порядке ли он, но не получил ответа. Вместо этого снова раздался вопрос Кина, и на этот раз Мельмонд заметил металл в его голосе. — Молодой господин Лил. Кто он на самом деле? Мельмонд, стоя на одном колене рядом с дворецким, поднял серьёзный взгляд. Кин, сузив глаза, смотрел в темноту, где исчез Карас, а затем резко опустил взгляд. — Что вы скрываете? — … Мельмонд, хранивший молчание, повернулся посмотреть в ту же темноту. Действия Карааса были достаточно странными, чтобы Кин почуял неладное. «Конечно. Его действия не могли остаться прежними, если он узнал правду. Но Эйбл сказал, что не раскроет себя. Могло ли быть так, что он что-то сказал невольно, будучи в беспамятстве?» Мысли путались. Мельмонд, пытаясь поднять дворецкого, пробормотал: — Позже, фух, я всё расскажу. Кин холодно посмотрел на него сверху вниз, словно приказывая сдержать слово, и затем поспешил вслед за Караасом. Мельмонд вздохнул про себя, слушая, как шаги медленно затихают. — Эй, ты в порядке? — спросил он дворецкого, из последних сил пытавшегося подняться. Кость в ушибленном месте была как будто сломана, потому что дворецкий не мог выпрямить спину. Но даже в полуобморочном состоянии он прежде всего думал о молодом господине. — Мне нужно, кхм, поскорее догнать молодого господина… угх. Он не смог продолжить из-за боли в груди. Мельмонд нахмурился и попытался его успокоить. — Я понимаю, так что пока прекрати говорить. Сначала позаботься о себе. — Угх! М-Мельмонд! Дворецкий, опиравшийся на Мельмонда, вдруг что-то вспомнил и, собрав силы, проговорил: — Ле... лекарство в коричневом флаконе... фух... это... Коричневый пузырёк? Мельмонд порылся в памяти и вспомнил слова, которые тот говорил ранее. Когда он раскладывал лекарства молодого господина и объяснял, он особенно подчёркивал про коричневый пузырёк. «Это лекарство принимают только в крайне опасных ситуациях. При неправильном приёме оно становится ядом, его можно принимать лишь два-три раза в год — это опасное лекарство, но для немедленного восстановления энергии лучше не найти. Доза должна быть такой, главное — не принимать его повторно через короткий промежуток. Между приёмами должен быть перерыв не менее трёх месяцев.». Да, возможно, это лекарство подействует. Мельмонд, поняв намёк дворецкого, быстро обыскал его и достал коричневый флакон. — Это то самое лекарство? Кивок. Дворецкий с трудом кивнул и добавил: — Да, это... если дать молодому господину... — Понятно. Я сам разберусь. Мельмонд, не дав дворецкому договорить, взвалил его на спину. Сжимая в руке, коричневый флакон, он шагал в направлении, куда ушёл Кин. ⊹˚ . ♡.· .˚✦︎⋆｡˚ Последние шесть лет Кин находился рядом с Караасом, помогая ему, и считал, что хорошо его знает. Когда он впервые увидел его, то не возлагал больших надежд на короля, который был почти ровесником его сына. Тем не менее, тот, ведя солдат, всегда храбро размахивал мечом на передовой. Это была не безусловная преданность королю и не желание урвать свою долю, как у большинства лордов, участвовавших в войне. Жизнь бедного провинциального лорда была тяжёлой, но сносной. Просто ему не хотелось передавать по наследству эту нищету, длящуюся уже несколько столетий, своему сыну и внуку. Семья Кина должна была управлять поместьем, но, как и везде, здесь хозяйничал храм, основанный Сердцем Короля. У Кина был лишь один враг — Сердце Короля. И единственным способом уничтожить их было возвращение власти истинному правителю, поэтому не имело значения, насколько он молод, и не беда, что он бесстрастен, как кукла. Кин хотел с гордостью стоять перед сыном, зная, что старался изменить страну. Но король, которого все считали бессильным, одерживал одну победу за другой на поле боя. Время летело — в суматохе войны прошло несколько лет, прежде чем Кин осознал ещё кое-что о Караасе. Он не был просто кровожадным существом, любящим сражения. Несколько военных магнатов, которых он в назидание отправил в столицу, выросли в оппозицию, способную противостоять Сердцу Короля. Сила, контролировавшая народ через храмы, разбросанные по всей стране, вдруг стала жалкой перед лицом территории, увеличенной в несколько раз. Теперь, если смотреть на страну в целом, стало гораздо больше людей, не верящих в Сердце Короля. Более того, у Сердца Короля не было возможностей расширять сеть храмов, поскольку они были заняты борьбой за влияние с военными магнатами. Для Кина это стало надеждой. Его сердце трепетало от ожидания, что Сердце Короля можно уничтожить, больше, чем от радости возвращения домой после войны. За бесстрастным лицом скрывалась острая проницательность, которую никто не мог превзойти. Поэтому Карас теперь был для него всем. Даже если тот ни разу не похвалил и не поддержал ни одного из своих соратников. Даже когда Эшлер, которому он доверял больше всех, получил тяжёлое ранение на войне и балансировал на грани жизни и смерти. Он спас жизни четырёх командиров, ставших его преданными последователями, но в этом не чувствовалось эмоций, так что можно было подумать, что это была случайность. Конечно, поскольку Караас — король, которому они должны служить, никто не жаловался, понимая, что не следует направлять его намерения или чувства. Они лишь надеялись, что он хоть немного по-настоящему доверяет своим приближённым и открывает им своё сердце. Возможно, поэтому все так остро реагировали на каждое случайно брошенное им слово и сражались, как дети, за его похвалу. Даже если король считал их всего лишь инструментами, это было нормально. Но теперь этот самый человек пытался спасти кого-то, делая искусственное дыхание. И даже оттолкнул дворецкого, который пытался помочь. Это выглядело как попытка не позволить забрать господина Лила, которого он держал на руках. Поэтому Кин был немало шокирован. Бесчувственный Караас... Он вспомнил слова, которые Эшлер сказал однажды: «Да, у Его Величества нет эмоций. Поэтому он кажется ещё более жестоким. Но это не жестокость, вызванная жадностью, эгоизмом или самодовольством. Как бы это сказать... она кажется чистой, как у новорождённого ребёнка. Как будто он совершенно пуст. Но я знаю время, когда эта пустота была хоть ненадолго заполнена. Всего два месяца. Поэтому я не могу отказаться от надежды на него. Потому что верю, что в нём ещё осталось что-то человеческое». Он мало знал о детстве Карааса, но слышал, что Регас, которому он доверял, не продержался и двух месяцев. Говорили, что это был единственный человек, которому он открылся, и что ему надоело, что Сердце Короля продолжало присылать похожих на него людей. Караас ни разу не проявил к ним интереса. Но почему же он так странно реагировал на Лила, чья внешность была совершенно противоположной? Кин планировал вскоре узнать это от Мельмонда. Сейчас же важнее была другая проблема.