Регас

Чтобы заставить его страдать в пламени, по приказу Эрея двое оставшихся солдат потащили Эйбла к столбу. Тот не собирался применять силу, чтобы оттолкнуть их и сбежать, но удерживающая хватка казалась непреодолимой — даже если бы он попытался изо всех сил. Однако больше, чем отчаянная мысль о возможной смерти, его тревожила информация, полученная через Эрея. Что могли знать Норокс и Труйд? Неужели они знают о его существовании? Но как? Нет, казалось, они не догадывались о его перерождении. Размышления прервало прикосновение к бедру чего-то холодного. Эйбл понял, что этот холод исходил от чьей-то руки, которая его ощупывала. Только тогда он заметил, что его просто прислонили к столбу, но ещё не привязали. А двое солдат трогали его и смотрели на него свысока с неприятными улыбками. Их взгляды были полны явной жадности, понятной даже наивному ребёнку. — Почему я не видел тебя, когда прибыл сюда? — Да, я тебя тоже никогда раньше не видел. С такой внешностью ты бы сразу бросился в глаза, даже издалека. Не дожидаясь, пока кто-то решит, кто будет первым, они протянули руки, чтобы прикоснуться к телу Эйбла. Вид его силуэта, проступающего сквозь одежду, прилипшую от влаги, возбуждал смотрящих. Эйбл извивался, но эта реакция лишь заставляла глаза мужчин гореть ещё ярче. — Вау, как у тебя может быть такая мягкая кожа? — Да, как и ожидалось от Регаса, они другие. Очень жаль тебя убивать. Ах, какая расточительность. Звук того, как солдаты облизывали губы, вызвал у Эйбла мурашки по коже. Он хотел закричать, чтобы они немедленно убрались прочь, но проглотил эти слова, словно горькое лекарство. Мало того — он удержался от того, чтобы оттолкнуть их, лишь сжал кулаки и замер. Вместо этого из его рта вырвалось совсем иное предложение. — Если думаете, что убивать меня расточительность, действуйте. Хотя как именно действовать, озвучено не было, оба солдата сразу отреагировали. — О чём это ты? — спросил один из них. Эйбл лишь посмотрел на него спокойным взглядом, совершенно не подходящим ситуации. — Если вы всё равно собираетесь меня убить, сделайте сначала что хотите, а потом избавьтесь от меня. — Что? — Думаете, у вас будет ещё один шанс в жизни завладеть Регасом императора? Этот сухой, спокойный вопрос заставил их обоих замереть. Завладеть Регасом императора? Один только его ослепительный вид уже был провокационным, но его слова разожгли их желания ещё сильнее. Это было действительно нечто, на что они не смели даже зариться. Однако один из солдат тут же покачал головой. — Похоже, ты пытаешься использовать голову, чтобы сбежать… — Боитесь, что я убегу? Боитесь, что не сможете меня поймать. Хотя его слова были провокационными, медленный, ровный голос на самом деле успокоил настроение солдат. Они переглянулись, словно соглашаясь, что слова Эйбла не лишены смысла. — Такой маленький слабак, как ты, не может сбежать. Но твои слова подозрительны. Зачем ты предлагаешь себя нам? — Потому что это расточительно. Эйбл опустил зелёные глаза и посмотрел на одного из Регасов, который лежал без сознания. — Просто так умереть… Переполненный виной за то, что не смог никого спасти, он не мог умереть, не попытавшись что-то сделать. Эйбл пытался искренне поверить в это, бормоча словно самому себе: — Мне нужно использовать преимущества этого тела. До сих пор он лишь разочаровывался в своей слабости и никогда не думал, что внешность может иметь какие-либо преимущества. Он сожалел об этом ещё больше, потому что в прошлой жизни никогда не считал её силой. Однако солдаты, услышав его слова, интерпретировали их иначе: — Хочешь получить удовольствие перед смертью? — Но мне не нравится здесь. Пожалуйста, выведите меня наружу. В его тоне не было ничего соблазнительного, но солдаты полностью поддались. Твёрдый голос, исходящий от парня такой сказочной внешности, звучал ещё величавее, словно от неприкосновенного существа. Именно поэтому они жаждали завладеть этим телом. И они решились6 схватив Эйбла за руки, оттащили его от столба. Затем один из них грубо стащил с него белое одеяние — единственную одежду, что была на Эйбле. — Но на всякий случай мы должны снять с тебя одежду, чтобы ты не сбежал. Белая ткань, брошенная солдатом, взметнулась в воздухе и упала на лежавшего неподалёку Регаса. Одежда, покрывавшая его лицо, мерцала, словно вуаль.  ⊹˚ . ♡.· .˚✦︎⋆｡˚ Эшлер с беспокойством последовал за Нанни. Если тот разыскал его в такой поздний час, дело должно быть срочным. Так и оказалось — едва он появился, Мельмонд, находившийся в состоянии паники, тут же заговорил: — Сэр Эшлер! С-случилось нечто ужасное! Растерянный, он схватил Эшлера за руку и затараторил, запинаясь: — Я-я совершил ошибку… Я отдал это сэру Эшлеру, не проверив… — Сэр Мельмонд, успокойтесь. Пожалуйста, расскажите, что произошло, не торопясь. Эшлер попытался успокоить побледневшего собеседника. Тот глубоко вздохнул и уже собрался говорить медленнее, как вдруг его прервал кто-то другой: — Нет! Это была моя ошибка! Я не предупредил заранее господина Мельмонда! Ух! Дворецкий, громко выкрикнувший это, приложил руку к забинтованной груди, лицо его исказилось от боли. К счастью, рядом оказался Нанни — он быстро подошёл и поддержал его. Эшлер, гадая, что же могло произойти, чтобы они так извинялись, снова обратился к Мельмонду: — Что случилось? — То… то лекарство… Какое лекарство? Но прежде, чем он успел спросить, Мельмонд с нервным жестом продолжил: — Дворецкий, очнувшийся благодаря сэру Кину, вдруг вспомнил, что лекарство пропало, и спросил меня, где оно. Затем он внезапно всё вспомнил… Так какое же лекарство? Повторный вопрос снова застрял на языке. Как по сигналу, едва Мельмонд закончил, дворецкий выкрикнул сквозь боль: — Всхлип… простите! Я не счёл это достаточно важным, чтобы сказать вам… Вы же ещё не использовали то лекарство, ведь так?! Так что это за лекарство? Эшлер подавил нарастающее раздражение и, чувствуя неприязнь, перевёл взгляд на того, кто мог объяснить яснее. Он выразительно посмотрел на Нанни. Тот, проницательный как всегда, тут же начал говорить: — Дворецкий вспомнил кое-что, что слышал от господина Эйбла. Существует важное для него лекарство, но оно настолько сильное, что его можно принимать лишь два-три раза в год. Потому что, если принять его с малыми промежутками, оно становится смертельным ядом. Однако господин Эйбл принял это лекарство, когда был с его величеством. А сэр Мельмонд не знал об этом. На этот раз слова Нанни были понятны. Хотя он и не уточнил, что это было за лекарство, Эшлер уже почувствовал беспокойство. — Неужели… это не то лекарство… Это же не коричневый флакон, ведь так? — Это коричневый флакон! — … — Сэр Эшлер, у вас ещё осталось то лекарство? Вы… вы же ещё не дали его Эйблу, ведь так? Да? Он дал. Он взял его у Кина и сразу же дал Эйблу. Шокированный Эшлер не мог вымолвить ни слова. Увидев его выражение лица, Мельмонд ещё сильнее побледнел. — Ах! Как я и опасался! Глухой стук. Мельмонд пошатнулся назад, а дворецкий выпрямился. — «Как я и опасался»?! Так… так вы хотите сказать, что наш молодой господин может умереть после приёма того лекарства?! Ух! Дворецкий, сжимавший грудь, был не в состоянии думать о других. Однако, движимый решимостью не позволить своему господину умереть, даже если сам при смерти, он ухватился за Нанни и поднялся. — Я должен увидеть молодого господина… *Тяжелое дыхание*… это вся моя вина. Я должен как можно скорее попасть к нему! Когда дворецкий, с лицом, залитым слезами, шагнул вперёд, Мельмонд тоже стал торопить Эшлера немедленно проведать Эйбла. Даже Мельмонд, намеренно избегавший приближаться к нему, чтобы не привлекать внимание Норокса, теперь проявлял такую настойчивость, что Эшлеру не оставалось выбора — он молча повёл их туда, где разместили Эйбла. Была глубокая ночь, так что, вероятно, они не попадутся на глаза псам Норокса. Однако эти опасения оказались напрасными. Едва они вышли наружу, как услышали крики вдалеке. Вслед за криками в поле зрения появились высоко вздымающиеся языки пламени, озаряющие ночное небо. Хотя все были ошарашены внезапным пожаром, они не остановились. Никто не подумал, что этот огонь как-то связан с Эйблом. Даже когда они увидели пустые покои Эйбла.  ⊹˚ . ♡.· .˚✦︎⋆｡˚ Кожа горела от грубой ткани мешка, но Эйбл, не издав ни звука, терпел, лежа на лошади, будто тюк с поклажей. Солдаты, словно опасаясь погони со стороны Норокса, увозили его подальше от лагеря. Ещё до того, как они спешились, двое вояк уже были возбуждены, и по прибытии у них даже завязался спор о том, кому первому достанется Эйбл. Особенно когда пленника вытащили из мешка и обнажилось его белое тело, голоса стали громче. В темноте, которую едва разгонял крошечный фонарь, нагое тело Эйбла пленяло взгляды мужчин, словно драгоценность. Более того, сам Эйбл не испытывал ни капли стыда. Он намеренно использовал свою прекрасную внешность, но, казалось, не осознавал этого до конца, куда больше сосредоточившись на изучении местности. Вид его естественных движений — будто он и был рождён обнажённым, — лишь распалял солдат. — Эй, блядь, я первый. Один из солдат, не в силах сдержаться, приблизился к Эйблу, расстёгивая штаны. Тогда второй, собиравшийся поставить фонарь, сверкнул глазами и притянул юношу к себе. — Не городи чепухи. Я заявил на него права, как только увидел. Пока над головой Эйбла шла эта детская перепалка, он изучал освещённый фонарём участок. Казалось, он должен был чувствовать отчаяние от необходимости бежать, но, на удивление, страха не было. Последнее, что он увидел перед тем, как на него натянули мешок, — покои, объятые дымом и пламенем. Двое солдат подожгли их издалека, смеясь и отпуская шутки. — Армия нищего императора помчится туда, почуяв жареное. Хе-хе. Он не чувствовал ни симпатии, ни печали. У него не было времени думать, пока он терпел тряску на лошади. Да и не мог он позволить себе жалеть тех, кто сгорал заживо, когда сам был бессилен им помочь. Совсем недавно, после того как Караас уничтожил семью самозванца, выдававшего себя за командира первого батальона, он несколько дней пробыл в подавленном состоянии. Вид умирающих на его глазах людей долго стоял у него перед глазами. Но теперь он понимал: важна была не жалость к ним, а чувство вины перед собственным бессилием — тем, что он не был достаточно силён и ничего не мог изменить. Не следовало приукрашать, оправдываясь, что ничего нельзя было поделать. Иначе он не сможет ничего изменить. Если привыкнет к жестокости, сострадание в нём в конце концов умрёт. Так что меняться должен был он сам и стать способным что-то делать. Хотя сейчас он не мог позаботиться даже о себе. Возможно, это осознание, пришедшее после столь ужасной сцены, не испугало его, а, напротив, успокоило. Если бы не это спокойствие, он вряд ли смог бы найти то, что искал, даже осмотревшись. Лёгкий ветерок, пробивавшийся сквозь лес, вызывал мурашки. Он съёжился от холода, но не упустил из виду листья, изредка падавшие поблизости от порывов ветра. Был конец лета, и днём солнце ещё пригревало, однако ночью температура падала. Ветер, пролетавший сквозь чащу, словно возвещая о приближении осени, был холоднее прежнего и сносил листья, тяжело висевшие на ветвях всё лето. Они ударялись о тело Эйбла и падали на землю. Большинство из них были тонкими и вытянутыми, словно перья. На первый взгляд напоминали листья метасеквойи. Подняв глаза, чтобы проверить, он увидел деревья, вздымавшиеся высоко, словно стены дворца. В темноте трудно было оценить высоту, но чёрные тени уходили ввысь довольно далеко. Ах, значит, это не метасеквойя. Такие высокие не вырастают. Тогда, возможно, это болотный кипарис, часто встречающийся на заболоченных территориях. Эйбл припомнил, что недалеко от столицы было большое озеро. Оно поблизости? Но куда важнее догадок о местности был сам факт: деревья — болотные кипарисы. Если это они, то они наверняка пригодятся. Шансы вырваться из рук солдат стали выше. Эйбл уже спровоцировал их с намерением бежать. «Боитесь, что я убегу? Боитесь, что не сможете меня поймать». При этих словах солдаты рассмеялись и принялись насмехаться над Эйблом. Большой удачей было то, что они оказались так беспечны. Эйбл тоже понимал: физически противники намного превосходили его, так что разница в скорости окажется значительной. Со своим слабым телом, которое едва ли могло бежать без риска для остановки сердца, он, очевидно, будет пойман. Однако, к счастью, сегодня не было лунного света. Мир погрузился во тьму, даже звёздный свет скрыли облака, прятавшие луну, так и не показавшую своего холодного лица. Если маленький фонарь солдата погаснет, не сможет ли он уйти чуть дальше в темноте? И ещё был лес болотных кипарисов. Это дополнительно увеличивало его шансы ускользнуть. По крайней мере, до озера. Эйбл замер, устремив взгляд в одну точку. Чтобы добраться до кипарисов, ему пришлось бы пройти через другие деревья. Крошечный фонарь едва освещал пространство, вглубь леса заглянуть не получалось. Но Эйбл пристально вглядывался в очертания и расположение деревьев, которые казались в темноте ещё более тёмными тенями, словно впечатывая их в сознание. Перемещаться по лесу в ночь без луны — задача опасная. Даже Эйбл, проведший почти всю жизнь в лесах и горах, редко выходил в такую тьму. Даже человек с острым чувством направления будет колебаться, когда стемнеет настолько, что едва ли сможет запомнить новую тропу. Поэтому, когда приходилось идти в лес без лунного света, он запоминал путь всем телом до движения. Запоминание лишь умом бесполезно. Ноги, ступающие по земле, и всё тело, ощущающее препятствия, должны запомнить дорогу. Возможно, и эта память окажется неполной. Всё же это было лучшее, что он мог сделать сейчас. Он просто запомнил путь к бегству. Рядом ссора, казалось, закончилась — один из солдат грубо толкнул тело Эйбла на землю. Его штаны были уже расстёгнуты, а член торчал наружу. — Ложись. И быстрее поднимай свою задницу.