Регас

— Ах! Когда Караас вошёл с новой, несравнимой силой, Эйбл запрокинул голову и вскрикнул. Толстый член, грубо входивший в него, теперь бил точно по чувствительной точке внутри. Более того, Караас входил глубже и жёстче, с возрастающей силой надавливая на неё. Всепоглощающий жар, проникавший в самую глубину, создавал ощущение, будто у него наполняется вся утроба. Покалывающее удовольствие внизу живота поднималось к его подрагивающему члену. — Хах… хах… ах! А-а-ах! Он не мог сдержать стоны, вырывавшиеся с каждым толчком, сотрясавшим его тело. Массивный член, скользивший внутри, был теперь покрыт смазкой, что делало движения ещё быстрее. Нарастающее наслаждение усиливалось, словно готовое вот-вот взорваться. Караас, с силой сжимавший его бёдра, приподнял Эйбла выше и вошёл глубже. Низ живота Эйбла горел, будто готовый разорваться от пронзившего его жара. Член, ставший ещё больше, неистово долбил, словно пытаясь расколоть его изнутри. То, что прежде было болью, теперь превратилось в интенсивное наслаждение, трение о его чувствительную точку сводило с ума. Покалывающее удовольствие, давившее на неё, наконец достигло пика. Последний сильный толчок пронзил его насквозь, высвобождая всё, что было внутри. — М-м-х… ах! Ах! Ха-а! — Ха-а… ха-а… чёрт… м-х… В последний момент руки Карааса впились в его бёдра, жёстко притянули его вниз и замерли. Он выпустил поток горячей жидкости внутрь тела Эйбла. Тот, вцепившись в него, весь затрясся в конвульсиях. Хотя Караас уже извергся и тяжело дышал, его глаза потемнели от ещё большего желания. Его член, покрытый семенем, медленно выскользнул, но, казалось, не уменьшился и был готов вновь затвердеть. ❖❖❖ Слова мужа оказались верны. В ту ночь луна была яркой, и цветы сияли прекрасно, словно её сказочный сын. — Сегодня ночь такая лунная, что всё видно, как днём. Горничная, последовавшая за ней, согласилась и подстроилась под её настроение. Та кивнула, улыбнулась и жестом указала дальше вглубь сада. — Пойдёмте. Так освежающе и красиво — видеть всё это ночью. Она рассмеялась и побежала в сад лёгкими, порхающими шажками, чувствуя себя невинной девочкой. Как раз когда она собиралась обойти большое дерево, чтобы направиться к фонтану… — Было бы хорошо, если бы фонтан работал и ночью. Тогда струи воды искрились бы под лунным светом и издавали бы приятный звук… — А-а-ах! Со стороны фонтана и впрямь донёсся звук. Однако это был отнюдь не приятный звук, а скорее… смущающий. Хозяйка и её горничная в изумлении остановились и широко раскрыли глаза. Что это, собственно, за шум? Она повернула голову, недоумевая. Хотя дерево заслоняло обзор, можно было увидеть происходящее, если заглянуть сбоку. Благодаря яркому лунному свету, которым она только что восхищалась, сцена предстала перед ней во всей ясности. Мужчина, склонившийся над фонтаном, и другой мужчина, входящий в него сзади. Звук исходил от того, кто был склонён. — Ах! Ах! А-а-ах! Ха-а, ха-ат! С каждым движением бёдер мужчины ритмично вырывались стоны. Хозяйка тоже ахнула. Потому что это был её сын. — Боже мой! С едва слышным криком она пошатнулась. Горничная, стоявшая рядом с разинутым от шока ртом, быстро поддержала её, не давая упасть. Сквозь стоны до их ушей донёсся звук, которого они прежде не замечали. Это были ритмичные шлепки плоти о плоть, звук ударяющихся друг о друга бёдер. Обе женщины застыли, их лица побелели сверх всякой меры. Они не знали, что делать — сказать что-то, отвести взгляд, уйти или даже упасть в обморок. Их сознание было парализовано зрелищем, происходившим посреди сада. Более того, мужчина, входивший в её сына сзади, тяжело дышал сквозь стиснутые зубы и произносил непристойные слова. — Хах, хах… Ты так любишь мой член? Ха-а… Ты так сильно сжимаешься… Тебе нравится? А? Услышав этот низкий, хриплый голос, задающий такие вопросы, лица обеих женщин, уже застывшие в шоке, покраснели, словно готовые взорваться. Хозяйка вновь пошатнулась, и раздался шорох примятого листа. К счастью, её сын, лежавший ничком и почти плачущий от стонов, не услышал этого. Однако мужчина, выгнувший спину для толчка, резко поднял взгляд и встретился глазами с хозяйкой. «Ах!» Хозяйка застыла и не могла издать ни звука, видя, как шевелятся его губы. Они беззвучно двигались, формируя слова. Странным образом обе женщины отчётливо поняли, что он сказал, словно слова были прошептаны прямо им в уши. «Проваливайте.» В то же время его глаза на мгновение вспыхнули, как у змеи, и обе женщины — и хозяйка, и горничная — рухнули без сознания одновременно. С исчезновением непрошеных зрителей звук шлёпков плоти у фонтана продолжался до самого рассвета. ❖❖❖ — Первое место, где пройдёт фестиваль, — замок, в который мы прибудем сегодня вечером. Согласно приказу Его Величества, никто не знает о его визите. Сделав краткую остановку у дороги, чтобы перекусить, Эшлер развернул карту и стал объяснять про пункт назначения. Он продолжил подробным описанием владельца города и программы фестиваля, но, как всегда, Караас не слушал. Обычно на его лице застывало скучающее, безразличное выражение, но на этот раз всё было иначе. Он пристально смотрел в одну точку. Любой, кто не был дураком, понимал, на кого он смотрел. Проблема была в том, что его взгляд был наполнен недвусмысленной похотью. Нескрываемое желание что-то сделать с Эйблом заставляло окружающих чувствовать неловкость и отворачиваться. Сильнее всех страдал, конечно, сам Эйбл. Уже будучи не в состоянии показывать лицо на людях после инцидента в доме родителей, он готов был заплакать всякий раз, когда Караас так смотрел на него. Когда он узнал, что хозяйка, став свидетельницей их интимной сцены, покраснела и упала в обморок, Эйбл по-настоящему захотел провалиться сквозь землю. Смущение было настолько сильным, что его нельзя было развеять, даже притворившись спящим. Остальные старались делать вид, что ничего не знают, избегая зрительного контакта с Эйблом, но их деликатность лишь заставляла его чувствовать себя ещё более пристыженным. К счастью, через день-другой ситуация немного улучшилась, но они упустили одну важную деталь. Главная причина проблемы находилась прямо среди них. Караасу не было дела до взглядов окружающих, и он постоянно приставал к Эйблу при первой же возможности. Его откровенные действия — хватание за промежность или за ягодицы на глазах у окружающих — ставили всех в тупик. Однако, поскольку все знали причину такого поведения, они скорее печалились, видя, как император превратился в одержимого похотью человека. Проклятое чёрное зелье. Подумать только, какие у него тяжёлые побочные эффекты. Они могли лишь сокрушаться о том, что Сердце Короля уже нельзя наказать. Более того, позже чёрное зелье проявило ещё один побочный эффект. Караас стал со странной регулярностью говорить Эйблу: «Я голоден». Что ж, учитывая, сколько энергии он тратил, было понятно, что после этого он хочет есть. Все относились к этому с пониманием, но когда подчинённые приносили ему еду, он смотрел на них холодным взглядом и спрашивал: «Что это?», заставляя верных слуг чувствовать неловкость. И всё же недовольство во взгляде Карааса сейчас несколько отличалось от обычного. Эшлер заметил это и повернулся посмотреть на Эйбла, дворецкого и остальных, беседующих неподалёку. Что же могло расстроить Карааса? Стоило ему прислушаться, как он тут же всё понял. — Что?! У молодого господина был кто-то, кто ему нравился?! Неизбежно громкий голос Ростера привлёк всеобщее внимание к нему и к дворецкому напротив. Те, кто уже был знаком с поведением молодого господина в особняке, смотрели на дворецкого с полным недоверием. Неужели это правда? — подумали они. Однако дворецкий энергично закивал. — Да. У нашего молодого господина и впрямь был тот, кто ему нравился. Стук. Клара, вздрогнув, уронил хлеб, который ел. Ростер, забыв, что жуёт мясо, уставился на дворецкого с разинутым ртом. Даже у Кина глаза стали шире. Дворецкий, Нанни и Эшлер, уже слышавшие эту историю однажды на поле боя, были немного спокойнее. Тем не менее они были в равной степени шокированы, услышав её вновь. С другой стороны, Эйбл, слышавший это впервые и нашедший историю занимательной, удивлённо моргнул и переспросил. — Правда? Вау, а я-то думал, что молодой господин дворецкого любит себя больше всего на свете. — Разумеется. Дворецкий поднял два пальца, давая понять, что молодого господина недооценивать не стоит. — Тот, кто ему нравился, был на втором месте. Больше всех он любил себя, а тот человек шёл следом. Вот именно. Присутствующие мысленно аплодировали молодому господину за то, что он не разочаровал их. И всё же им было любопытно. Неужели и впрямь нашёлся тот, кто ему нравился, пусть и на втором месте? В тот момент Мельмонд припомнил кое-что, слышанное ранее. — Так, но разве молодой господин не получил от ворот поворот от того человека? И причина была вроде бы…? — Потому что он был невеждой. Когда Нанни быстро вставил недостающее, в глазах трёх командиров появилось некое подобие спокойствия. Так и есть, тот, кто занял второе место, должно быть, был более-менее нормален. В конце концов, если он отверг кого-то только из-за невежества, каким бы красавцем тот ни был… — Да, но это была лишь поверхностная причина. Из уст дворецкого вырвалась скрытая правда. Его вид стал торжественным, когда он вспомнил ту ситуацию, и всех охватила необъяснимая тревога. Они не могли понять, в чём именно дело, но чувствовали, что лучше бы этого не слышать. Однако, как говорится, любопытство сгубило кошку. Не в силах больше сдерживаться, Нанни робко спросил: — Так в чём же была настоящая причина? — Вздох… Что ж, на самом деле… Дворецкий поднял взгляд к небу, и глаза его слегка увлажнились. — Всё дело было в том, что наш молодой господин не был красивее того человека. Для того человека наш молодой господин был лишь третьим. На первом месте был он сам, а на втором… Дворецкий, с трудом сдерживаясь, со слезами выдохнул имя того, кто занял второе место и оттолкнул молодого господина. Казалось, он до сих пор не мог в это поверить. — Это было зеркало. У того человека была ещё более тяжёлая форма «синдрома принца», чем у нашего молодого господина! *Рыдает* Группа не могла не проникнуться торжественностью момента. Молодой господин был побеждён неодушевлённым предметом. Дворецкий, чувствуя несправедливость ситуации, в которой его молодой господин проиграл из-за «болезни принца», проливал горькие слёзы. — Добрый молодой господин даже признал, что тот человек красив! Но тот человек лишь фыркнул! Это было поистине несправедливо. Быть названным невеждой было бы меньшим ударом по самолюбию. Все мысленно прокляли «злобного типа», не подозревая, как это повлияет на всю их дальнейшую поездку. ❖❖❖ Эйбл, страдавший физически от неотступных приставаний Карааса, был мысленно занят другой заботой. Он хотел проверить правдивость слов, услышанных им от Мельмонда. Сила злого дракона, заточённая во льду… Поскольку было невозможно понять всю правду из краткого рассказа, он жаждал увидеть всё своими глазами. Не все драконы злы. В конце концов, он знал о драконе, который спас мир ради одного рыцаря. Если это и впрямь была злая сила, то Караас мог оказаться единственным, кто способен её одолеть. Хотя тот и не проявлял интереса к спасению других, Эйбл всё же верил в него. Дракон спас мир ради одного человека, но Караас мог совершить это ради многих. Эйбл надеялся, что не только он, но и другие тоже смогут влиять на Карааса. Жестокость не будет владеть им вечно. В прошлом драконы смеялись над идеей, что тот, кто унаследует их силу, будет любить лишь одного человека, возможно, не осознавая, что именно это — ключ к пробуждению человеческого сердца. Поэтому, прежде чем отправиться на фестиваль, Эйбл осторожно попросил Эшлера об одолжении. Он спросил, возможно ли встретиться с лордом, который просил о помощи. Затем, не вдаваясь в подробности, он ушёл смотреть фестиваль с Караасом. Однако Эшлер вздохнул с облегчением, лишь услышав эти слова. Караас насмешливо сказал ему, выслушав историю лорда: — Бесполезно рассказывать Эйблу. Это было заявлением с ожиданием, что Эшлер тут же помчится прямиком к Эйблу. Слова подразумевали: даже если Эйбл попросит, ничего не изменится — Караас всё равно не станет слушать. Однако Эшлер не мог сдаться. Он не побежал к Эйблу, как того, возможно, ждал Караас, но вместо этого проинформировал Мельмонда. И Эйбл, узнав об этом, проявил интерес. Этого было достаточно. Караас, возможно, и не станет слушать просьбу Эйбла, но Эйбл как-нибудь изменит его мнение. Эшлер оставил трёх других командиров присматривать за Караасом и направился в другое место. В преддверии подобной ситуации он намеренно выбрал для фестиваля место в северной столице. Он приказал лорду ждать там. Эшлер быстро зашагал к постоялому двору, где тот должен был находиться.