Как приручить бога

Поздняя ночь на небесах опустилась безмолвным покрывалом, но это не была темнота, как её знают смертные. Небо мерцало мириадами огоньков — словно звёзды, не выдержав расстояния, сошли ближе, чтобы сопроводить Чонгука и Тэхёна в их возвращении. Воздух был прохладен, но тёплое свечение витающих огоньков обволакивало всё вокруг мягким светом, будто сами небеса пытались сделать ночь уютной. После удивительного путешествия по неизведанным уголкам небес — пышным Садам Света, головокружительному краю мироздания, полёту в божественной колеснице над парящими островами — они, наконец, вернулись во дворец Чонгука. Молча, держась за руки. Их шаги звучали гулко по зеркально-гладкому мрамору коридоров, которые светились не отражением, а собственным внутренним сиянием — стены будто дышали звёздным светом. Из высоких окон стекала млечная река света, её лучи касались их лиц, ложились на пол, на колонны, на переплетённые пальцы. Тэхён шёл рядом, не отпуская ладонь Чонгука, но в его движениях появилась странная задумчивость. Его пальцы больше не держали с прежней игривой уверенностью — теперь в них пряталось беспокойство, почти страх. Он улыбался, иногда даже смеялся в ответ на что-то, сказанное Чонгуком, но глаза… глаза стали тише. Там, за ширмой света, скрывались мысли, тяжёлые, как грозовые облака. Его белоснежное одеяние, сотканное словно из утреннего тумана, колыхалось при каждом шаге, но само тело словно замедлило движение, будто душа его была где-то в другом месте. Он всё чаще бросал взгляды на Чонгука — не просто влюблённые, не просто восхищённые, а пронизанные тревогой, почти тоской. Чонгук, в очередной мантии — его шестой, наверное, за день, — выглядел, как воплощённое величие: благородный, величественный, и в то же время невероятно живой, тёплый, настоящий. Но даже он, даже его непоколебимая аура силы не могла рассеять то, что затаилось в сердце Тэхёна. Дворец Чонгука был подобен отдельной вселенной: безграничный, парящий, наполненный звуками вечности. Каждый витраж отражал не просто свет — он пел, тихо, едва слышно, как если бы музыка космоса переплеталась с архитектурой. Повсюду — фрески, увековечившие сцены из жизни богов: битвы, сотворения звёзд, вечные пиры, небесные танцы. В воздухе витал сладкий аромат, не похожий ни на один земной — что-то между цветением лугов под дождём и свежестью рассветного ветра. Когда они добрались до покоев Чонгука, Тэхён невольно замер на пороге, его дыхание сбилось. Комната не была просто спальней — это было святилище. Потолок казался бесконечным и в то же время интимно близким — он был соткан из самого ночного неба. Там медленно плыли звёзды, а одна из галактик прямо над головой вспыхивала чуть ярче — словно пульсировала вместе с его сердцем. В центре комнаты — фонтан, из которого струилась вода, светящаяся, как расплавленное серебро. Она не шумела — она звенела, как тихий колокольчик. Кровать была огромной, её покрывала ткань, словно сплетённая из облаков и лунного света. А стены… стены сверкали вкраплениями кристаллов, отражая свет так, будто каждый из них был осколком звезды. Чонгук закрыл дверь. Он делал это медленно, не спеша, будто чувствовал, что момент требует тишины. Он повернулся к Тэхёну — и сразу увидел. Всё. Его взгляд пронзал, как копьё, но не ранил — он только тревожился. Он изучал Тэхёна, как читают сложное, но бесконечно любимое письмо. Его губы дрогнули. — Тэ, — тихо произнёс он. Его голос, обычно уверенный, теперь был почти неуверенным. — Ты странный. Точнее… задумчивый. С того момента, как мы полетели… я чувствовал это. Ты улыбался, да. Но это была не та улыбка, которой ты смеёшься надо мной, когда я в очередной раз путаю кнопки на стиральной машине. Это была улыбка, за которой ты прячешь что-то. Скажи мне, пожалуйста, что случилось? Тэхён стоял, как будто на грани. Несколько мгновений он боролся с самим собой, прежде чем сделать шаг и опуститься на край кровати. Его плечи опустились, он уставился в пол, пальцы сжали подол мантии. Он не смотрел на Чонгука. Не мог. Слишком больно. — Сегодня… — начал он, медленно, осторожно, словно боялся собственных слов. — Сегодня ты показал мне мир, о котором люди только мечтают. Я видел сады, где цветы поют — не метафорически, по-настоящему. Я стоял на краю небес, и звёзды кружились под моими ногами, как танцоры на великом балу вселенной. Я летал, Чонгук. На колеснице, запряжённой живыми существами, у которых крылья пели ветром… Я видел больше чудес, чем мог представить за всю свою жизнь. Я… я прикоснулся к мечте. Он поднял глаза. Они блестели — от слёз или света, Чонгук не понял сразу. — И вот я стою здесь. Перед этим… этим всем, — он обвёл рукой комнату. — Перед тобой. Перед бессмертным, вечным, сияющим… тобой. И я понимаю. Я наконец по-настоящему понимаю, от чего ты отказываешься ради меня. Чонгук подошёл. Он не просто сел — он встал на колени перед Тэхёном, положив руки на его ноги, заглядывая в глаза с бесконечным вниманием. — Я… — продолжил Тэхён, опуская взгляд. Его голос был тише прежнего. — Я боюсь. Чонгук, ты хочешь променять вечность на нашу жизнь. На крохотную квартирку, где батареи стучат, когда мы смеёмся. На кухню, где всё пропахло рамёном. На диван, который скрипит, стоит только нам обняться. Ты променяешь свою божественную колесницу… на автобус №421. Я не могу… я не могу понять, почему. Я боюсь, что однажды ты проснёшься в этой реальности — и поймёшь, что сделал ошибку. Что ты отказался от вечности ради обычного, ничем не выдающегося смертного. Ради меня. Он попытался рассмеяться, но это был лишь горький выдох. — Я… просто Тэхён. Я не прекрасен, как небожители, не управляю ветром, во мне нет магии. Я — несовершенен. И, быть может, именно поэтому… я боюсь, что не достоин тебя. Не достоин этого выбора. Чонгук долго молчал. А потом обнял его. Просто молча обнял, прижимая к себе, крепко, почти болезненно. Его сердце стучало, и Тэхён слышал его. Этот ритм — ровный, сильный, такой человеческий. Он тёплый, он был здесь. Не на троне, не среди звёзд. Здесь. С ним. Он поднял руку и, не говоря ни слова, большим пальцем стер слёзы с его щек — медленно, почти благоговейно, будто касался драгоценного реликта. Его пальцы были тёплыми, уверенными, но в этом движении чувствовалась трепетность, будто он боялся, что может нарушить хрупкое чудо перед ним. — Тэ, — прошептал он, его голос был мягким, но насыщенным невыразимой глубиной. — Ты думаешь, ты просто человек. Но ты не понимаешь, что ты сделал со мной. Ты — дыхание в моих лёгких. Ты — смысл моего падения с небес. Он склонился ближе. Его губы, нежные и тёплые, коснулись губ Тэхёна. Этот поцелуй не был резким или поспешным — он был наполнен обещаниями. Казалось, что поцелуй касался не губ, а самой души. Глубокий, чувственный, медленный — как если бы он пытался передать через него всё, что чувствовал, всё, что не укладывалось в слова. Тэхён вздрогнул под этим прикосновением, его губы раскрылись в лёгком удивлении и податливости, сердце бешено застучало, как крылья пойманной птицы. Этот поцелуй был другим. Не просто о любви — о преданности, о бесконечной жажде быть рядом, несмотря на всё. Воздух между ними задрожал, как горячий ветер перед грозой. Чонгук не спешил, он дышал Тэхёном, чувствуя, как их дыхания сливаются, как между ними исчезает граница. Затем он оторвался лишь на секунду, их лбы остались прижатыми, и он выдохнул: — Я выбрал тебя, Тэ. И я выберу тебя снова. В каждой жизни. В каждом времени. Даже если мне снова придётся быть богом, даже если меня сотрут из этой реальности — я найду тебя. Прежде чем Тэхён успел ответить, Чонгук подхватил его на руки. Легко, будто он весил не больше пёрышка. Тэхён ахнул, инстинктивно обвив руками его шею, его глаза округлились, но в них светилось доверие. Он знал: в этих объятиях он в безопасности. Всегда. Чонгук, не отводя взгляда, подошёл к кровати, и сел, не выпуская Тэхёна из рук. Он усадил его к себе на колени, так, чтобы их лица были почти на одном уровне. Их тела прижались тесно, сердца забились в унисон, и этот момент казался остановленным, как песчинка в янтаре вечности. — Ты идеален, — сказал он, проводя пальцами по щеке Тэхёна, по линии подбородка, по изгибу губ. — Не вздумай сомневаться в себе. Ни на секунду. Ты не просто вдохновляешь меня. Ты даёшь мне смысл. Ты дал мне человечность, которую я никогда не знал. И я не променяю тебя ни на один из миров, какие бы боги мне ни предлагали. И он вновь наклонился к его губам, на этот раз поцелуй стал глубже, сильнее, смелее. Их губы встретились с новой страстью, но не с грубостью, а с жаждой близости. Он целовал его так, будто хотел впитать в себя каждую частичку его души, будто хотел навеки оставить свой след, но без боли, без силы — только с любовью. Он наклонил Тэхёна чуть назад, держа его крепко, его руки скользнули по его спине, притягивая ближе, желая слиться воедино. Тэхён застонал в поцелуй — тихо, приглушённо, но в этом звуке была вся гамма чувств: от облегчения до безумной любви. Он прижался к Чонгуку сильнее, его пальцы сжали ткань на его плечах, а сердце, казалось, сейчас взорвётся от переполняющего чувства. Их дыхания сбились, смешались. Воздух в комнате стал теплее, насыщеннее — как перед грозой. Свет, исходивший от кристаллов в стенах, отразился в их коже, в волосах, в дрожащих ресницах. Всё вокруг будто наблюдало за ними, затаив дыхание — даже сама вечность, казалось, остановилась. Чонгук, чуть оторвавшись, провёл губами по щеке Тэхёна, по виску, по линии челюсти. Его дыхание обжигало, и он тихо сказал: — Я хочу каждый твой вздох, каждый взгляд, каждое утро и каждую бессонную ночь. Хочу твой смех, твой гнев, твои слёзы. Я хочу тебя — всего. До последнего вдоха. До последней звезды. Тэхён дрожал в его объятиях, но не от страха — от того, как сильно он любил. Он провёл пальцами по шее Чонгука, скользнул ладонями по его лицу, остановился на груди, где билось сердце, и слабо выдохнул: — Я твой. Всегда был. Всегда буду. Даже если ты забудешь — я всё равно буду любить. И тогда Чонгук вновь поцеловал его. Но теперь этот поцелуй был не просто нежным — он был всепоглощающим. Он говорил о страсти, о принадлежности, о том, что никто и никогда не разорвёт эту связь. В этих поцелуях было всё: желание, тоска, бесконечная нежность. Они дышали друг другом, забыв, где заканчиваются их тела. Рука Чонгука скользнула вниз, задирая полы одеяния, его пальцы едва касались оголённой лодыжки Тэхёна, словно он боялся нарушить хрупкость момента. Ткань мантии, мягкая, словно струящийся шёлк, скользнула чуть выше под его осторожным движением, обнажая кожу, которая казалась светящейся в мягком свете свечей, мерцающих в комнате. Его прикосновение было лёгким, почти невесомым, но оно посылало дрожь по телу Тэхёна, заставляя его сердце биться чаще. Чонгук склонился ниже, его губы нашли нежную кожу шеи Тэхёна, и он начал покрывать её медленными, тёплыми поцелуями, спускаясь к плечам, где задержался, вдыхая его запах — смесь травяного аромата и чего-то неуловимо родного, что заставляло его собственное сердце сжиматься от нежности. Он поднял взгляд, встречаясь с глазами Тэхёна — глубокими, тёмными, полными доверия и едва уловимого волнения. В этом взгляде было всё: ожидание, любовь, немой вопрос, который не требовал слов. Чонгук замер, его рука всё ещё лежала на лодыжке Тэхёна, а другая мягко касалась его щеки. Он молча спрашивал разрешения, и Тэхён, чуть прикусив губу, едва заметно кивнул, его ресницы дрогнули, словно крылья бабочки. Этот маленький жест был для Чонгука целым миром — знаком, что они оба готовы шагнуть в эту близость, раствориться друг в друге. С бесконечной осторожностью Чонгук уложил Тэхёна на простыни, которые казались сотканными из облаков — мягкие, прохладные, обволакивающие. Он навис над ним, его тёмные волосы упали на лоб, а глаза горели тёплым, почти благоговейным светом. Тэхён смотрел на него снизу вверх, его дыхание было чуть неровным, но в этом было что-то прекрасное, живое, настоящее. Чонгук снова потянулся к мантии, медленно приподнимая её полы, обнажая длинные, изящные ноги Тэхёна. Его губы коснулись кожи чуть выше колена, оставляя лёгкие, почти невесомые поцелуи, которые поднимались всё выше, к внутренней стороне бедра. Каждый поцелуй был обещанием, признанием, клятвой. Тэхён невольно выгнулся, его пальцы сжали простыню, а из горла вырвался тихий стон, который он тут же попытался заглушить, прижав руку ко рту. Чонгук поднял голову, его губы тронула мягкая улыбка. — Ты можешь быть громким, если хочешь, — прошептал он, его голос был низким, тёплым, обволакивающим, как ночной ветер. — Нас никто не услышит. В его словах не было ничего, кроме заботы и желания, чтобы Тэхён чувствовал себя свободно, чтобы он мог быть собой в этот момент. Он продолжил свои поцелуи, каждый из них был словно мазок кистью на холсте, создавая картину их любви — нежную, трепетную, но в то же время полную страсти. Медленно, с почти благоговейной осторожностью, Чонгук снял мантию с Тэхёна, позволяя ткани соскользнуть на пол. Он замер, любуясь им — Тэхён лежал перед ним, открытый, уязвимый, но в то же время бесконечно прекрасный. Его кожа словно светилась в мягком свете, а глаза, полные любви, смотрели на Чонгука с такой теплотой, что тот почувствовал, как его сердце на мгновение остановилось. — Ты идеален, — прошептал он, и в этих словах было всё: восхищение, обожание, благодарность за то, что Тэхён был его. Чонгук стянул с себя одежду, его движения были неторопливыми, но уверенными, и вскоре он снова склонился к Тэхёну, притягивая его в новый поцелуй. Этот поцелуй был глубже, чем все предыдущие, — он говорил о том, что они принадлежат друг другу, а этот момент - только им. Их губы двигались в идеальном ритме, словно они всегда знали, как быть вместе, как дышать в унисон. Тэхён притянул Чонгука ближе, его пальцы скользнули по его спине, оставляя за собой тёплый след. — Ты же будешь нежным? — прошептал Тэхён, его голос дрожал от смеси волнения и доверия. Его глаза искрились мягким светом, а лёгкая улыбка тронула уголки губ. — Не перестарайся, у нас ведь ещё свадьба завтра, и я не хочу хромать на ней. Чонгук тихо рассмеялся, его смех был тёплым, как солнечный луч. — Обещаю, — ответил он, касаясь губами его виска. Его руки скользили по телу Тэхёна с такой осторожностью, словно тот был сделан из хрусталя, который мог треснуть от малейшего неосторожного движения. Их близость была танцем — медленным, плавным, полным нежности. Каждое прикосновение, каждый взгляд, каждый вздох были пропитаны любовью, которая не нуждалась в словах. Они растворялись друг в друге, забывая о времени, о мире за пределами этой комнаты. Их тела двигались в гармонии, словно две звезды, вращающиеся вокруг друг друга в бескрайнем космосе. В этом моменте не было ничего, кроме них двоих — их тепла, их дыхания, их сердец, бьющихся в одном ритме. Это была не просто близость, это была клятва, выгравированная в каждом касании, в каждом поцелуе, в каждом взгляде. Они были едины, и этот момент стал их вечностью, их маленькой вселенной, где не существовало ничего, кроме их любви. *** Утро на небесах началось не с рассвета — здесь не существовало времени в привычном смысле. Оно словно текло по-другому: мягко, плавно, как вода в тёплом озере, не подчиняясь человеческим ритмам. Свет, струящийся сквозь высокие арочные окна покоев Чонгука, был не солнечным, а каким-то внутренним — звёздным, светом, который, казалось, рождался в самих стенах. Он мягко ложился на пол и кровать, отражаясь от хрустальных поверхностей, создавая иллюзию, будто вся комната утопает в космическом сиянии. Здесь не было пыли, не было тени — всё было словно соткано из чистоты. Тэхён проснулся в этом звёздном молчании. Первое, что он ощутил — это шелковистая прохлада простыней, похожих на облака. Второе — пустота рядом. Он медленно протянул руку в сторону, где обычно спал Чонгук, ещё не до конца проснувшись, инстинктивно, надеясь почувствовать его тепло, его дыхание. Но пальцы коснулись только подушки. Ткань была ещё тёплой, но самого Чонгука уже не было. И тогда он заметил листок — аккуратно сложенный, он лежал посреди подушки, словно ждал, чтобы его нашли. Тэхён медленно сел и, дрожащими пальцами развернув записку, он узнал почерк сразу — размашистый, слегка небрежный, но полный энергии, как сам Чонгук. «Тэ, я ушёл готовиться к свадьбе. Не должен видеть тебя до церемонии — небесные традиции, знаешь ли. Скоро пришлю слуг, они помогут с макияжем и одеянием. Не спорь, просто доверься им. Люблю тебя. Чонгук.» Он прочёл записку дважды. Сначала с улыбкой, потом с замиранием сердца. Каждая строчка отзывалась в груди, будто волны нежности и тревоги накрывали его одно за другой. Свадьба. Это слово вдруг показалось таким громким, почти сокрушительным. Он медленно прижал записку к груди, закрыв глаза, как будто хотел впитать в себя голос Чонгука через эти чернильные строки. А затем, уткнувшись в колени, прошептал: — Это всё на самом деле происходит... Он знал, что Чонгук бог. Знал с самого начала. Но одно дело — знать, другое — оказаться в самом центре небесной реальности, где всё — от света до воздуха — напоминало о божественном порядке вещей. А он, обычный парень из Сеула, студент, привыкший к шуму улиц, скрипучим стульям, запаху кофе, теперь лежал в покоях, которых касались только избранные. И готовился стать женихом… бога войны. Он провёл рукой по простыне, ещё немного задерживаясь в этом уютном, полусонном моменте, прежде чем решиться встать. Его сердце билось неровно, ладони вспотели. Мысли путались, перескакивая от одного к другому: А вдруг я скажу что-то не то? Что, если окажусь недостаточно достойным? Как вообще выглядит небесная свадьба? — Если я сейчас не начну паниковать, это будет чудо, — пробормотал он себе под нос, вскакивая на ноги и направляясь к окну, чтобы вдохнуть хоть немного прохладного воздуха. Вскоре послышался мягкий стук в дверь. Она распахнулась почти бесшумно, и в покои вошли трое слуг. Их мантии струились, как серебряные ручьи, движущиеся сами по себе. Кожа их сияла мягким светом, как будто они были сотканы из лунного камня. — Господин Чонгураэль велел нам подготовить вас к церемонии, — произнёс один из них. Его голос был глубоким, как колокольный звон, но при этом мягким, почти ласковым. — Он просил, чтобы вы позволили нам позаботиться о вас, — добавил другой, улыбаясь так тепло, что Тэхён невольно кивнул. — Я… да. Конечно. Я просто… никогда раньше… — начал он, но запнулся, смущённый своей неуклюжестью. Слуги не стали дожидаться продолжения. Они действовали с отточенной грацией, доставая из шкатулок тончайшие расчески, флаконы с ароматными маслами, украшения, переливающиеся, как слёзы звёзд. Один осторожно начал расчёсывать его волосы, другой нанёс на виски невесомое масло, пахнущее цветущими садами, третий укладывал перед ним сверкающие ткани. Тэхён смотрел на своё отражение в зеркале — лицо с тонкими чертами, чуть вздёрнутым носом, глаза, в которых таилось волнение, губы, прикушенные от нервов. Он чувствовал себя неловко, словно под прицелом. Что они о нём думают? Видят ли они в нём избранника? Или только смертного, которого привёл сюда их господин? Двери вновь отворились — на этот раз с лёгким скрипом, словно сама комната задержала дыхание. И в проёме возникла Она. Миёнель. Её волосы струились, как вечернее небо в июне — розовое, золотое, огненное. Мантия, тонкая как туман, ласкала её тело и мерцала с каждым её движением. Она вошла неспешно, но каждый её шаг был точным, выверенным, будто она танцевала. Слуги упали ниц. И Тэхён… в панике попытался поклониться, забыв, что сидит на кресле. Он едва не опрокинулся, ловко пойманный одним из слуг. Щёки вспыхнули алым, сердце застучало в три раза быстрее. — Можешь уже разогнуться, — произнесла она весело. Её голос был как музыка: чистый, переливчатый, тёплый. — Или ты боишься меня? — Я… я… нет, — заикаясь, выпрямился он, — просто вы… вы же принцесса… дочь императора… я… — Расслабься, — с мягкой усмешкой произнесла она и сделала знак слугам. — Оставьте нас. Я закончу сама. Они склонились в поклоне и исчезли, оставив Тэхёна наедине с Миёнель. Он чувствовал себя маленьким, нелепым, словно школьник, попавший в оперу в рваных кедах. Она подошла ближе. Её пальцы были прохладными, когда мягко коснулись его подбородка, поднимая его лицо. Он встретил её взгляд — и понял, почему её боятся. В этих глазах было всё: нежность и строгость, разум и мощь, понимание и власть. — Ты красив, — сказала она. — Даже без макияжа. Но мы не можем позволить тебе выглядеть… обычно в такой день. Я бы хотела подчеркнуть красоту твоего лица, но не знаю, уместно ли это для смертных парней.  — Я не против… — прошептал Тэхён, сглотнув. — Если это будет не слишком… ярко. Она рассмеялась, её смех звенел, как рассвет над морем. — Ты волнуешься. Это хорошо. Это значит, что тебе не всё равно. А теперь, — её голос стал мягким, но уверенным, — давай превратим тебя в того, кем ты и должен быть сегодня: в звезду, достойную сердца бога войны. Миёнель не стала терять времени. Словно дирижёр в невидимом оркестре, она плавно взмахнула рукой, и в следующее же мгновение воздух вокруг Тэхёна наполнился серебристым сиянием. Оно закружилось вихрем, мягким, как дыхание весеннего ветра, но полным неведомой силы. Это сияние обвило его тело, не причиняя ни боли, ни холода — наоборот, оно грело, обнимало, словно живое, словно имело душу. Он почувствовал, как его одежда исчезла, будто испарилась в этом сверкающем водовороте. На её месте возникло нечто новое: еще более лёгкое, невесомое, почти эфемерное, будто сотканное из облаков и света. Когда вихрь утих, и звенящая тишина вновь наполнила комнату, Миёнель сделала шаг назад, её глаза сверкнули золотом, а губы растянулись в довольной, немного озорной улыбке. Она слегка кивнула в сторону зеркала, которое до этого стояло в углу комнаты, едва различимое в мягком мерцании света. — Можешь смотреть, — сказала она, её голос звучал сдержанно, но в нём слышалась нотка радостного предвкушения, как у художника, уверенного в своём шедевре. Тэхён медленно обернулся. Его сердце стучало где-то в горле, а пальцы чуть дрожали — он не знал, чего ожидать. Он сделал шаг к зеркалу и… застыл. Дыхание вырвалось из его лёгких в еле слышном выдохе. Он смотрел — и не узнавал самого себя. На нём было нечто, напоминающее наряд древнего бога из мира мифов и легенд. Белоснежная ткань струилась по его телу, как вода, — она обнимала его фигуру с изяществом, будто была создана именно для него. Ткань была почти прозрачной, но не откровенной: она скрывала, подчёркивая, создавая ощущение священной недоступности. Тонкие золотые нити, вплетённые в ткань, мерцали при каждом его движении, как звёзды в небесной бездне. Наряд был асимметричным: одно плечо оставалось открытым, демонстрируя гладкую кожу, а на нём, точно прикосновение живого пламени, распустился алый цветок. Его лепестки были яркими, как кровь, и будто дышали — дрожали от невидимого небесного ветра. На шее покоилось тонкое ожерелье из золота, инкрустированное рубинами, такими яркими, что они казались кусочками застывшего заката. На запястьях — браслеты, тонкие, изящные, с узорами, похожими на рунные знаки. Уши украшали серьги — почти невидимые, но когда он двигался, они улавливали свет и бросали в пространство хрупкие искры. Лицо... Оно было другим. Тем же — и в то же время нет. Макияж, хоть и лёгкий, превратил его черты в нечто изысканное. Тонкая чёрная подводка подчёркивала форму глаз, делая взгляд глубоким и притягательным, а лёгкий румянец на скулах придавал коже живое сияние. Губы были тронуты нежным блеском, и теперь казались ещё более чувственными. — Это… — его голос дрогнул, — это просто… вау. Он не смог подобрать слов. Они были недостаточны, слишком обыденны для того, что он чувствовал. Он смотрел в зеркало и видел не студента, не обычного мальчишку, не того, кто всего неделю назад плакал в своей комнате, уткнувшись в футболку Чонгука. Он видел кого-то... великого. Сильного. Красивого. Достойного. Он обернулся к Миёнель, в глазах — изумление и благодарность. — Как… как вы это сделали?.. Это же… — он махнул рукой, не в силах закончить. Богиня рассмеялась. Её смех был как перезвон серебра, лёгкий, чистый, и в то же время в нём звучала невероятная сила. Она провела рукой по своему пышному шлейфу и склонила голову чуть на бок. — Ну, я всё-таки богиня, — сказала она с тёплой насмешкой. — Причём не просто богиня, а богиня красоты. Это моя святая обязанность — делать так, чтобы даже смертные сияли ярче звёзд. Тэхён покраснел. Его щеки вспыхнули, как лепестки пиона на утреннем солнце. Но он улыбнулся — по-настоящему, широко, с такой благодарностью, что Миёнель впервые посмотрела на него не как на смертного, а как на равного. — Спасибо… — тихо произнёс он, — я и представить не мог, что когда-нибудь буду выглядеть… так. — Ты не должен удивляться, — мягко сказала она, подходя ближе и касаясь его плеча лёгкими пальцами. — Ты не обычный человек, Тэхён. Ты тот, ради кого бог войны покинул свои звёздные поля. Ты — сердце, которое победило меч. Это делает тебя особенным, даже здесь, на небесах. Он смотрел на неё, потрясённый. Но прежде чем он успел ответить, Миёнель хихикнула и наклонилась ближе: — А теперь… скажи честно: ты готов выйти замуж за бога войны? Он рассмеялся — искренне, от всей души. Этот смех очистил его от тревог и сомнений, как первый дождь после долгой засухи. Он провёл рукой по мантии, пританцовывая на месте, и пошутил: — Готов… но если я споткнусь на церемонии, это будет ваша вина. Эта мантия слишком длинная, хоть и красивая! Миёнель запрокинула голову и расхохоталась — её смех стал уже почти девчачьим, полным лёгкости. — Я позабочусь о том, чтобы ты шёл как по облакам! Обещаю, никто и не заметит, если ты вдруг немного оступишься. Главное — иди с гордо поднятой головой. Они уже собирались выходить, когда Тэхён вдруг остановился. — Подождите… — сказал он, нерешительно, но твёрдо. — Я надеюсь, вы не сочтёте меня слишком дерзким… ваше высочество… но… я могу попросить вас об одолжении?.. — Во-первых, — перебила его Миёнель, сверкнув глазами, — никакого «ваше высочество». Зови меня просто Миёнель. Или «эй, богиня!» — если сильно спешишь. А во-вторых… конечно, можешь попросить. Всё, что в моих силах. Он улыбнулся — мягко, благодарно. — Спасибо… Миёнель. Это немного глупо, наверное… но на Земле у нас есть такое устройство. Называется «телефон». Это... такой маленький прямоугольник, с экраном. Он может делать фотографии — изображения, снимки, которые сохраняются внутри. Как мгновенная картина. И… я хотел бы… ну… запечатлеть нашу свадьбу. Только я не знаю здесь никого, кому мог бы доверить это. А ты… Миёнель вытаращила глаза, как ребёнок, которому показали фокус. — Ты хочешь, чтобы я… делала фотографии?! Меня, богиню красоты и наследницу Императора Небес… — в её глазах зажглось искреннее восторженное веселье. — Боже мой, я в восторге! Только покажи мне, как работает этот… как его? Телефон? — С радостью, — засмеялся Тэхён. Он взял со стола своё верное устройство и с полным энтузиазмом начал показывать, что есть что. Объяснял, как нажимать на экран, как наводить фокус, как делать видео и менять фильтры. Миёнель слушала с широко раскрытыми глазами, ловя каждое слово, будто это было откровение. В какой-то момент она даже воскликнула: — Подожди… это делает снимок лица?! — Селфи, — мягко напомнил Тэхён. — Мы обязаны сделать селфи прямо сейчас! И, прежде чем Тэхён успел возразить, она уже встала рядом, обняла его за плечи и щёлкнула первую в своей жмзни селфи-фотографию. Он засмеялся — и этот смех был настоящим благословением, искренним, глубоким, исцеляющим. Он уже не чувствовал себя потерянным. Он был любим. Он был счастлив. И он был готов. — Ну что, Тэхён, — сказала Миёнель, оглядывая его с ног до головы. — Пора блистать. Готов вскружить голову богу войны? Он улыбнулся, положив руку на сердце. — Ради Чонгука — всегда. И они вышли. Навстречу звёздам. Навстречу судьбе. Навстречу вечности.