Как приручить бога

К двум часам дня Тэхён и Чонгук, наконец, добрались до дома. Их шаги гулко отдавались в пустом подъезде, словно бетонные стены пытались вернуть им эхо прожитого дня. Позади остался шумный уют кафе — аромат свежесваренного кофе, добродушный смех Соны, озорные реплики Минхо. Но всё это казалось покрытым лёгкой дымкой — потому что над всеми воспоминаниями нависала одна сцена, одна фигура, одно имя: Миёнель. Появление дочери небесного императора в их жизни было как внезапный солнечный луч, прорезавший облака. Яркий, слепящий, непредсказуемый. И в то же время — тёплый, будто давно забытое чувство, неожиданно вернувшееся. Тэхён чувствовал, как его тело обволакивает усталость — мягкая, но неотступная, как вечерний ветер. Но внутри, под кожей, что-то дрожало, как вода в сосуде, едва коснувшемся вибрации. Он чувствовал, что день ещё не завершился, и его волнение было не напрасным. Чонгук молчал. Он шёл рядом, твёрдо, уверенно, но его глаза выдавали внутреннее напряжение. Взгляд скользил по стенам, по их двери, по Тэхёну. Не тревога, нет. Скорее — ожидание. Как у воина, который чувствует приближение битвы не по шуму шагов, а по тишине перед бурей. Они вошли в квартиру. Сбросили обувь, уронили рюкзаки на пол. Сумрак прихожей окутал их, как старый, знакомый плед. Тэхён уже протянулся к чайнику, как вдруг в дверь раздался звонок. Тонкий, чуть протяжный, с почти серебристым оттенком — звук неестественно красивый для обычного звонка. Они оба застыли. — Кто это может быть?.. — выдохнул Тэхён, бросив взгляд на Чонгука. Тот не ответил сразу, лишь чуть приподнял уголок губ, как будто что-то понял. Без слов подошёл к двери и, не колеблясь, открыл. На пороге стояла Миёнель. Но теперь она была совсем другой. Исчез образ сказочной принцессы, утренний ангел с голубым платьем и белоснежной шубкой. Перед ними стояла девушка в нежно-фиолетовом спортивном костюме, лёгком и уютном, как вечерний сон. Её укороченное худи открывало тонкую линию талии, а розовые локоны, прежде струящиеся, теперь были заплетены в небрежную косу, выбившиеся пряди ласково касались её щёк. И всё же, несмотря на это почти земное обличье, её взгляд — глубокий, сияющий, словно в нём отражалась сама вселенная — напоминал о её истинной природе. — И снова привет, — произнесла она. Её голос был тем же — лёгким, будто рассветный ветер, и всё же в нём звучал отголосок чего-то иного: как если бы сама гармония природы говорила сквозь неё. Он не возвышался, не командовал — но окутывал, завораживал, будто древняя мелодия, что живёт за пределами слов. Она вошла в квартиру, ступая легко, будто танцуя. Ни капли нерешительности, ни тени смущения. Она прошла внутрь, как в собственное жилище, и её лёгкая улыбка озарила пространство так, словно в комнату влился свет. Тэхён задержал дыхание, глядя на неё. Он всё ещё не мог до конца принять её земной образ — слишком нереальной казалась она даже сейчас, особенно сейчас. Как можно было быть такой... обычной, и одновременно — неземной? Чонгук слегка улыбнулся, но его взгляд оставался внимательным: — Ты без Лифрана? — спросил он. — А зачем мне он, если я иду вниз всего на два этажа? — с мягким смехом ответила Миёнель. — Я не пленённая дева в башне. Я могу постучать в дверь и без стража. Её смех был звенящим, как перелив хрусталя. Она прошлась по гостиной, осматривая комнату. В её движениях не было суеты, только изящество, как будто каждая деталь интерьера была частью картины, которую она с интересом изучала. — Вы хорошо устроились, — заметила она, поворачиваясь к ним. — Ваш мир… пахнет жизнью. Ощущается дыханием настоящего. Это восхитительно. Тэхён открыл рот, чтобы что-то сказать, но Миёнель уже хлопнула в ладоши: — Ах, верно! Я ведь пришла не с пустыми руками. — Она вытянула руку, будто рисуя в воздухе полукруг. Линия, которую описали её пальцы, дрожала в воздухе тонким сиянием, словно затопленный светом контур. Через мгновение на чайном столике возникли три предмета: аккуратная стопка документов и две коробочки, перевязанные серебристыми лентами. Тэхён и Чонгук замерли. Даже воздух в комнате, казалось, стал плотнее. — Что это?.. — тихо спросил Чонгук. — Это то, что вам забыли выдать при пересечении границы между мирами, — произнесла Миёнель с лёгкой усмешкой. — Отец немного посодействовал. — Она кивнула на документы. — Чонгук, отныне ты не просто бывший бог войны. Ты — гражданин Республики Корея. Паспорт, регистрация, банковская карта. Всё официально. Имя — Чон Чонгук. Её голос не был ни гордым, ни шутливым. Он просто звучал, как реальность, которую невозможно оспорить. Чонгук осторожно взял документы, его пальцы дрожали. Он смотрел на свой паспорт, словно боялся, что тот рассыплется в пыль. — И это ещё не всё, — добавила Миёнель, протягивая ему одну из коробочек. — Телефон. Земной мир... поразительно зависим от этой вещицы. Она повернулась к Тэхёну и вручила ему вторую коробочку. — И тебе подарок. Твой старый телефон… ну, он нормальный, но не для таких, как ты. Этот лучше. Быстрее. Умнее. И фотографии будут красивее. Тэхён рассмеялся, но смех прозвучал сдержанно — от нахлынувших эмоций. Он открыл коробочку, и в ней лежал смартфон — тонкий, блестящий, новейшей модели. Его рука слегка дрожала. — Миёнель… — прошептал он. — Я не знаю, что сказать. Это… это как будто… ты протянула мост между нашими мирами. Спасибо. Чонгук молча кивнул. Его глаза горели, в них отразился свет тех далёких звёзд, откуда он пришёл. — Ты сделала для нас больше, чем кто-либо другой, — сказал он тихо. — Это не просто подарки. Это… возможность. Жить. Начать. Миёнель отмахнулась, словно разгоняя комплименты, как утренний туман. — О, поверь, это всего лишь крупицы того, что возможно. — Её голос был мягок, но за ним чувствовалась сила, от которой в висках отдавало эхом. — Но хватит формальностей. Я принесла мир и документы. А теперь... я хочу попробовать ваш земной чай. И услышать, как вы живёте. Как мечтаете. Как любите. — Её глаза засияли. — Ведь старые друзья для того и существуют, чтобы делиться этим. Тэхён стоял на кухне, словно во сне, наблюдая, как тонкая струйка воды наполняет чайник. В его движениях ощущалась некоторая отстранённость — автоматизм того, кто ещё не до конца осознал, что с ним происходит. Он нащупал на полке коробку с травяным чаем, их с Чонгуком любимый — с ромашкой, мятой и чуть заметным послевкусием лимонной вербены. Тихонько щёлкнула крышка холодильника, и на свет появилась тарелка с кексами, украшёнными каплями растаявшей глазури. Сона передала их им всего пару дней назад, как будто чувствовала, что скоро в этом доме появится кто-то, кто поймёт, что такое по-настоящему простое земное счастье. Из гостиной доносились тихие голоса — Чонгук и Миёнель о чём-то беседовали, но Тэхён не вслушивался. Он просто вдыхал воздух, наполненный ароматами мятного чая, ванили и лёгкой, почти неуловимой искрой — как будто в квартире поселился отблеск неба. И это чувство было странным, непривычным… но абсолютно правильным. Когда он вернулся в комнату, неся поднос с дымящимися чашками, атмосфера уже изменилась. Миёнель сидела за столом, сложив руки перед собой с той самой грацией, что бывает у людей, для которых время течёт иначе. Её глаза, цвета рассветного неба, сияли мягко, и в них отражался свет лампы, как в глади священного озера. Чонгук сидел рядом, его поза расслабленная, но внимательная — он слушал. — Вот, — сказал Тэхён, расставляя чашки, — мята, ромашка и немного вербены. Помогает расслабиться… или хотя бы делает вид. — Он попытался пошутить, но голос его дрогнул. Миёнель, обхватив пальцами чашку, сделала маленький глоток. Она замерла на секунду, как будто вкушая не просто чай, а раскрывающееся мгновение. Потом её лицо озарилось — не просто улыбкой, а внутренним сиянием. — Это… это чудо, — сказала она. Её голос был тихим, но в нём слышался отголосок далёких сфер, словно звёзды пели сквозь каждое слово. — Такой тёплый вкус. И этот запах… Он живой. На небесах ароматы другие. Они совершенны, но не трепещут. А здесь — всё вибрирует, пульсирует, зовёт. Она отломила крошечный кусочек кекса, осторожно положила его в рот, и глаза её на миг закрылись. Плечи расслабились. — Божественно… — прошептала она, как будто это слово не было метафорой, а признанием. Тэхён усмехнулся: — Говоришь так, будто впервые ешь сладкое. Миёнель приоткрыла глаза, их глубины были полны света. — Впервые — по-настоящему. Там, вверху, всё слишком чистое. Сладость — это нота гармонии, не вкус. Еда не нужна телу, которое соткано из эфира. Но здесь… — она провела пальцем по краю чашки, будто ощущая его текстуру, — здесь всё настоящее. Шершавое, тёплое, несовершенное. И потому — живое. Наступила короткая тишина. Чонгук, всё это время молча наблюдавший, наконец заговорил, его голос был мягким, но в нём прозвучала тревога: — Миёнель… а ты ведь не просто так спустилась, верно? Она поставила чашку, взгляд её стал глубже, и на мгновение лицо потеряло лёгкость. Коса на её плече качнулась, повторяя движение её головы. — Нет. То есть… не совсем. — Она на мгновение замолчала, как будто искала правильные слова — не из осторожности, а из желания быть понятой. — Я мечтала увидеть ваш мир. Не сквозь картины, не из летописей. Живьём. Ощутить, как пахнет утренний воздух. Как дрожит асфальт под ногами, когда проезжает автобус. Как шуршит пакет в руке прохожего. Это звучит… глупо? Чонгук покачал головой, но ничего не сказал. Тэхён тихо улыбнулся. — Не глупо. Это звучит… честно. Миёнель кивнула, благодарно. Её голос зазвучал снова, мягко и чисто, как капля света на стекле: — Я просила отца позволить мне спуститься уже давно. Он всегда отказывал. Но в этот раз… — она взглянула на Чонгука, и её глаза на мгновение озарились золотом, — он сказал: "Если Чонгук — по-прежнему верен свету, он будет оберегать тебя лучше любого стража". И он позволил. Только на время. Но для меня… этого достаточно. — Ты… — начал Тэхён, но не договорил. Он не знал, как сформулировать то, что теснилось в груди. — Ты спустилась… просто чтобы… посмотреть? Миёнель рассмеялась, её смех был лёгким, как ветер в цветущем саду. — А разве этого мало? Я хочу гулять по вашим улицам. Смотреть на витрины. Пробовать все эти ваши… токпокки, рамен, бульгоги. Ходить в кино. Есть мороженое зимой. — Она обвела их взглядом, и в нём сверкнуло озорство. — И нет, Тэхён, я не пришла, чтобы увести у тебя Чонгука и забрать его обратно на небеса. Спокойствие. Тэхён вспыхнул, но рассмеялся вместе с ней. Чонгук отвёл взгляд, но уголки его губ приподнялись. — Мы… покажем тебе Сеул, — сказал он наконец. — Я сам, правда, многое ещё не знаю. Но с Тэхёном — узнаешь всё. Он… он умеет видеть город сердцем. Миёнель наклонила голову, как будто прислушиваясь к чему-то только ей слышному. — Тогда вы будете моими проводниками. Мудрыми и храбрыми. Сильными и добрыми. — Она замолчала на секунду, потом добавила чуть тише: — Спасибо. За то, что принимаете меня. За то, что не боитесь. За то, что остались собой… даже после того, как прикоснулись к звёздам. Комната на миг замерла в молчании. Только чай парил над чашками, и кексы на тарелке ждали своей очереди. Снаружи мир продолжал жить — машины проносились по улицам, кто-то звонил по телефону, где-то рядом залаяла собака. Но внутри этой квартиры время будто бы остановилось, позволив троим душам соединиться в тишине. Они сидели за столом ещё долго. Смех Миёнель звенел, как серебряные колокольчики на небесном ветру, и каждый её жест, каждое слово были как вспышка света. Они обсуждали, с чего начать её знакомство с городом — с Инсадона или с ночного Намсан-Тауэра, с уличной еды в Хондэ или с тихих кафе в Самчхон-доне. И в каждом взгляде, в каждой фразе было то, что важнее любых пророчеств: чувство, что вместе — они могут справиться с чем угодно. Даже если однажды небо снова напомнит о себе. *** Прошёл третий день с того момента, как Миёнель начала появляться в их кафе — неизменно в одно и то же время, словно небесный часовой невидимыми нитями вплетал её в ритм их будней. Её появление всегда сопровождалось лёгким звоном колокольчика над дверью, и, будто по волшебству, в кафе сразу становилось светлее — как если бы кто-то незаметно распахнул окно в весну. Зимний Сеул был сер и холоден, но с приходом Миёнель всё вокруг начинало играть новыми красками: воздух наполнялся какой-то неуловимой прозрачностью, лампы над стойкой будто светили теплее, а запах кофе — насыщеннее. Она была как луч утреннего солнца, который касается самых тёмных углов комнаты — мягкий, но неотвратимо притягательный. Каждый её шаг, каждое движение были пронизаны той лёгкостью, с которой можно только родиться. Её розовые, будто лепестки сакуры, локоны свободно ложились на плечи и спину, улавливая свет и превращая его в отблески перламутра. Даже самые суетливые клиенты замолкали, когда она проходила мимо их столиков, не в силах объяснить, почему сердце вдруг начинало биться медленнее, а мир — казаться чуть-чуть лучше. Минхо, с первого дня ставший её добровольным рыцарем, был безнадёжен. Его друзья быстро поняли это, но не стали дразнить слишком уж откровенно. Потому что было в его чувствах что-то… трепетное. Настоящее. Каждый день он изобретал новый способ порадовать её: то приносил латте, покрытый пенкой, в которой он, сжав зубы от напряжения, выводил то сердце, то звезду, то даже крылья, вдохновлённые её образом; то подносил маффин с голубикой — тёплый, будто только что вынутый из духовки, с пудрой, рассыпанной, как первый снег; то пробовал экспериментировать с новыми десертами, над которыми корпел допоздна, лишь бы удивить Миёнель. Сегодня он превзошёл самого себя. На её столик у окна лёг фарфоровый блюдце с аккуратно уложенным малиновым тартом, увенчанным взбитыми сливками, словно венцом. К нему — капучино с корицей, который он варил трижды, пока не вышла та самая текстура молочной пены. Он подошёл к ней с видом скромного героя, не надеющегося на славу, но всё равно отчаянно нуждающегося в добром взгляде. — Вот, — сказал он, голос его чуть дрожал. — Сегодня я решил, что тебе подойдёт что-то тёплое и пряное. Как ты. Миёнель подняла на него глаза — светло-золотистые, глубокие, как утреннее небо над храмами. Её губы изогнулись в лёгкой, почти невесомой улыбке, как будто она принимала дар не просто как десерт, а как жест любви — и отвечала на него так же нежно. — Благодарю тебя, Минхо, — произнесла она тихо, её голос звучал, как шелест листьев в летнем саду, — ты каждый раз находишь способ напомнить мне, почему люди так любят утро. Минхо чуть не уронил поднос. Он едва успел пробормотать: «Пожалуйста», — и поспешно удалился за стойку, где уже ждал его Тэхён — с прищуренными глазами и выражением лица человека, который знает немного больше, чем следовало бы. — Ты ведь в конец сошёл с ума по ней, а? — спросил он, скрестив руки и прислонившись к кофемашине. — Она появится, ты перестаёшь соображать. Разоришься скоро. Миёнель богата, знаешь ли. Она может не только любой кофе или десерт тут купить, но и всё кафе, если захочет.  Минхо не ответил сразу. Его взгляд всё ещё цеплялся за ту самую картину — Миёнель у окна, с чашкой в руках, её волосы отражают свет, а на губах — след от капучино. Словно сцена из сна. Он только пожал плечами и выдохнул: — Я просто… хочу, чтобы ей здесь нравилось. Тэхён мягко усмехнулся, но в его взгляде появилась осторожность. Он опустил голос и чуть наклонился ближе. — Ты ведь влюбился, Минхо, да? На этот раз пауза была длиннее. Минхо застыл, его рука, протиравшая стойку, остановилась, пальцы вжались в ткань тряпки. Потом он медленно обернулся, и в его глазах было что-то беззащитное, почти детское — та чистота, с которой смотрят только в первый раз. — А если да? — прошептал он. — Ты скажешь мне, что это невозможно? Что мы из разных миров?  Тэхён прикусил губу, чувствуя, как его сердце сжимается. «Нууу… вы в прямом смысле из разных миров», — подумал он, но вслух этого не сказал. Вместо этого он положил руку на плечо Минхо и мягко улыбнулся.  — Нет, я так не думаю, — сказал он, стараясь звучать искренне. — Просто… Миёнель, она тут только проездом. Она может уехать в любое время.  Минхо кивнул, но в его лице промелькнула тень. Не сомнение. Не сожаление. А скорее осознание — как у того, кто впервые понял цену своей мечты. Тем временем Миёнель сидела у окна, погружённая в собственные размышления. В её руках был блокнот, обтянутый мягкой кожей цвета утреннего неба. Она что-то писала, тонким, витиеватым почерком — строки, которые, возможно, никто кроме неё не смог бы прочесть. Иногда она поднимала глаза, наблюдая за улицей — снежной, тихой, и казалось, мир за окном был не менее удивителен, чем те своды, под которыми она жила раньше. И в этот момент она посмотрела на Минхо. Улыбнулась. Нежно. Едва заметно. Но достаточно, чтобы он — даже сквозь стойку, сквозь шум посуды и гул разговора — ощутил, как что-то внутри него дрогнуло. Не просто сердце. А что-то древнее и уязвимое, то, что люди называют душой. Он не знал, что принесёт завтрашний день. Не знал, сколько ещё будет длиться это маленькое чудо. Но знал одно: он будет готовить для неё лучший кофе, пока она здесь. Будет украшать её дни — даже если она исчезнет однажды, как звезда на рассвете. Потому что такие чувства — редкость. Они не про «навсегда». Они про «сейчас». И ради этого «сейчас» он был готов на всё. *** К вечеру, когда смена подходила к концу, кафе постепенно опустело. Сначала ушла шумная пара студентов, затем пожилая женщина, которая каждый вечер брала одну и ту же чашку ройбуша и сидела у окна, читая газету. Последними вышли двое офисных сотрудников, напоследок пожелав хорошего вечера с улыбкой, которая обычно исчезала за пределами дверей. Осталась лишь тишина — та, что приходит не сразу, а медленно, оседая на плечах, как лёгкая вуаль после долгого дня. Сона напевала что-то под нос — мелодию из романтической дорамы, недавно шедшей по телевизору. Протирая кофемашину, она рассеянно двигала губами в такт, и её движения были настолько отточены, что казались частью хореографии. Чонгук наводил порядок за барной стойкой, складывая чистые стаканы в ровные ряды, будто строил маленький стеклянный город. Тэхён, с тряпкой в руках, медленно протирал столы, его движения были ленивыми, но точными, и он бросал взгляды на Чонгука — не те, что выдают желание, а те, в которых пряталась нежность, почти неуловимая, но настоящая. Минхо же был, как всегда, в своём собственном мире. Он молча собирал грязную посуду с дальних столиков, глядя в тарелки и чашки, будто в них можно было прочитать ответы на свои вопросы. В его голове крутились мысли, обрывки фраз, воспоминания. Ему казалось, что воздух в кафе всё ещё хранит её аромат — едва уловимый запах свежего ветра, лунного света и лепестков ранней сакуры. И вдруг — колокольчик. Тот самый, что висел над дверью, с простым, пронзительным звоном. Резкий, как капля дождя, упавшая в глубокий колодец. Он разрезал вечернюю тишину, и в этот момент всё застыло. Сона замерла с тряпкой на полпути. Чонгук остановился, держа в руках стакан. Тэхён даже не успел обернуться, но его тело уже знало, кто вошёл. Она стояла в дверях. Миёнель. Снег медленно таял на её волосах, превращаясь в капли, которые мягко стекали по щеке. Она была одета просто — узкие чёрные джинсы, короткая куртка-дутик цвета ночного неба, с которой на пол осыпались крошечные снежинки. Её локоны были чуть растрёпаны ветром, а взгляд — тёплый и удивительно земной. Она не парила, не светилась изнутри, не оставляла за собой шлейф эфира. Она просто стояла. И в этом простом присутствии была сила, которая остановила всех. — Миёнель? — первым отозвался Чонгук. Его голос дрогнул. Он поставил стакан на полку и повернулся. — Ты чего пришла? Уже поздно. Миёнель улыбнулась. Не так, как раньше — не той загадочной улыбкой небожительницы, что знает тайны мироздания. Эта улыбка была другая: теплая, искренняя, почти застенчивая. Голос её прозвучал мягко, без акцента, почти обыденно — как будто она действительно была одной из них. — Вас встретить, — сказала она, глядя на них так, будто они были её семьёй. — Я гуляла неподалёку. Решила, что мы можем поехать домой вместе. Тэхён выпрямился, бросив взгляд сначала на неё, потом на часы. — Нам ещё убираться, — сказал он, чуть прищурившись. — Это займёт минут сорок, не меньше. — Я подожду, — ответила она просто и прошла вглубь зала, к столику у окна. Села, подтянув ноги под себя, как это делала не раз, и достала блокнот. Стала рисовать, будто это был её привычный ритуал. Её поза, её спокойствие, её свет — всё говорило о том, что она чувствует себя здесь… дома. Они вернулись к своим делам, каждый — к своей роли в этой странной пьесе. Сона, бормоча что-то под нос, продолжала натирать кофемашину до зеркального блеска. Чонгук ритмично складывал посуду. Тэхён мыл пол. А Минхо… Минхо был слишком погружён в себя, чтобы заметить скользкий блеск сиропа, случайно пролитого кем-то из клиентов ранее. Он шёл к кухне с огромным подносом в руках — полным грязной посуды, стаканов, чашек. Его мысли были где-то между «она пришла» и «она останется?», когда его нога внезапно поехала вперёд. Пятно сиропа, спрятанное бликом света, оказалось роковым. И всё замерло. Время растянулось, как резина. Поднос вылетел из рук, и посуда взмыла в воздух. В глазах Минхо мелькнула панорама катастрофы: тарелки, кружащие, как летающие диски; стаканы, словно хрустальные капли дождя; чашки, в которых ещё плескались остатки кофе. Всё это — на фоне тёплого, уютного кафе, в котором он, возможно, впервые в жизни чувствовал себя на своём месте. Он зажмурился. Готовился к звону, к осколкам, к мокрому полу, к боли, к позору. Но… ничего не произошло. Он почувствовал прикосновение. Тёплое. Мягкое. Его плечи удержали, не дали упасть. Шелковистые волосы коснулись его щеки. Запах — её запах — окутал его, как защитный кокон. Он открыл глаза. Миёнель. Её лицо — в считанных сантиметрах от его. Её глаза — сияющие, тёплые, и в то же время насмешливые. Она держала его. Его — двадцатитрёхлетнего, высокого, крепкого парня — ловила, как главный герой ловит героиню в дораме. Только всё было наоборот. Только это была не дорама. Это была она. И он. — Осторожнее, — прошептала она, и в её голосе было всё: ветер над озером, шёпот вечерней травы, смех забытых звёзд. — Здесь скользко. Он хотел что-то сказать. Хотел пошутить, выдать умный комментарий, как обычно. Но язык не слушался. Щёки вспыхнули, сердце гремело в груди, как барабаны на фестивале. И тут... Сона ахнула. Её голос — резкий, пронзительный, полный шока. — Какого... — выдохнула она. Минхо, всё ещё в полуобъятиях Миёнель, медленно повернул голову и застыл. Посуда, которую он должен был уронить... она не упала. Тарелки, чашки, поднос — всё висело в воздухе. Парило. Объято мягким серебристым сиянием, будто его окружала туманная аура лунного света. Всё замерло в этом странном балете — ни звука, ни движения. Магия. Настоящая. — Это… что… магия вне Хогвартса?! — выдавил Минхо, глаза его были размером с блюдца. В этот момент в зал вошли Тэхён и Чонгук. Увидели всё. Замерли. Их лица… не были шокированы. Они были… обречённы. — Ой... Они ещё не знали? — виновато произнесла Миёнель, отпуская Минхо, но не отводя глаз. Оба парня синхронно покачали головами. Тэхён закрыл глаза. — Ну, теперь знают, — буркнул он. — Чёрт. Минхо выпрямился. Пошатнулся. Оглянулся. Посмотрел на Миёнель, потом на посуду в воздухе. Потом на Тэхёна. — Кто-нибудь… объяснит мне, что, чёрт возьми, здесь происходит?! Сона, у которой в руках всё ещё была тряпка, едва слышно прошептала: — Она… волшебница? Миёнель вздохнула. Лёгкая улыбка тронула её губы, как ветер рябит водную гладь. — Простите. Я просто… забылась. А посуда, мягко покачнувшись, начала опускаться. И ни один стакан не разбился.