Как приручить бога

Квартира Тэхёна и Чонгука в Каннаме вновь стала тем самым местом, где прошлое встречалось с настоящим, а смех, как музыкальный аккомпанемент, сопровождал каждый их вечер. Вечер пятницы, окутанный мягкой вуалью зимнего Сеула, сулил нечто особенное. Это чувствовалось с самого момента, как Минхо, Сона и Миёнель переступили порог — в лёгком волнении Миёнель, в слишком старательно расслабленном Минхо, в том, как Сона оглядела комнату и с довольной ухмылкой отметила, что ничего не изменилось… кроме того, что теперь здесь стало как будто ещё теплее. Гостиная светилась не только благодаря гирляндам, мерцавшим на балконе, будто стая небесных светлячков, но и от внутреннего света самих людей. На столике перед ними лежали миски с попкорном, солёными снеками, нарезанными фруктами, и рядом дымился чай в керамическом чайнике — зелёный, с мятой и жасмином, настоявшийся именно так, как это обожал Тэхён: терпкий, с ноткой медовой сладости. Они устроились на диване и креслах, словно в кругу древнего совета, только вместо обсуждения судеб мира — уютные разговоры, воспоминания и поддразнивания. Мир за окнами затаился под снежной пеленой, а здесь, внутри, царила тишина, наполненная жизнью — такая редкая и настоящая. Минхо сидел чуть ближе к краю дивана, рядом с Миёнель. Его колени слегка дрожали, руки сжались в замок, и он то и дело бросал украдкой взгляды на свою спутницу, будто проверяя — не мираж ли она. Но Миёнель была здесь, настоящая, теплая, сияющая. Её розовые локоны, уложенные небрежными волнами, сверкали в свете лампы, словно сахарная вата, а её глаза… её глаза были, как лето — яркие, живые, с тем самым небесным свечением, от которого внутри становилось легче. Сона, уютно устроившаяся на подушке и притянувшая к себе миску попкорна, выглядела как зритель, предвкушающий развязку захватывающей драмы. Она уже догадывалась, что новости, которые вот-вот прозвучат, будут из разряда «всё изменилось». И в её взгляде сквозила не только доброта, но и искреннее любопытство, вперемешку с азартом. Чонгук с Тэхёном сидели рядом, как всегда. Их руки переплетались, словно два корня, сплетающиеся под землёй, а взгляды были спокойными, полными тихой, взрослой любви — той, что уже прошла сквозь штормы и теперь просто есть. Тэхён, уткнувшись носом в шею мужа, тихонько смеялся над очередной историей Соны, в которой фигурировали кофе, высокомерный клиент и… лужа. Но под всем этим лёгким трепом витало напряжение. Его нельзя было не заметить — оно будто пряталось между строк, между взглядами, между неровными вдохами Минхо. И вот, наконец, наступила та самая секунда, когда ожидание стало слишком громким. Минхо кашлянул. Звук прозвучал нарочито буднично, но его глаза выдали всё: они бегали, как у школьника на экзамене, пальцы нервно теребили край рукава, а сердце, вероятно, билось так, что его было слышно даже сквозь подушки. — Ребята… — начал он, и его голос прозвучал на удивление мягко, с вибрацией лёгкого волнения. — У нас с Миёнель… эм… новости. Такие, знаете, настоящие. Он бросил быстрый взгляд на Миёнель, и та ответила ему сияющей, уверенной улыбкой. Она хлопнула в ладоши, не в силах сдержать свою радость, как будто внутри неё жил солнечный фейерверк. — Да! — воскликнула она, и её голос разлетелся по комнате, как песня. — Мы встречаемся! Минхо теперь мой парень! Это так волнительно! Почти как в дораме, только лучше! Наступило молчание. Дыхание затаилось. Даже гирлянды на секунду казались чуть менее яркими. Сона застыла с горстью попкорна в руке, не моргая. Тэхён, который в этот момент отхлебнул чай, резко отдёрнул кружку и закашлялся. Чонгук, который редко показывал эмоции слишком открыто, на секунду расширил глаза настолько, что его спокойствие дало трещину. — Что?! — взвизгнула Сона, вскакивая с места, как будто её подбросило пружиной. — Минхо, ты... ты теперь официальный парень богини?! Это ж… Это же просто… нереально!! Минхо чуть съёжился, но не отпустил руки Миёнель. А та, наоборот, гордо выпрямилась, с сияющей искренностью наблюдая за реакцией друзей, будто сама была удивлена, как много счастья может принести одно признание. Тэхён, всё ещё откашливаясь, расплылся в широкой улыбке. Его глаза засияли так, как сияют окна дома, когда в нём наконец-то зажигается свет. — Ты это сделал, Минхо, — выдохнул он, почти с благоговением. — Ты влюбил в себя небесную принцессу. Как вообще… Как это возможно? Я тобой горжусь. И даже немножко завидую. — Совсем немножко, — пробурчал Чонгук, и его губы скривились в тёплой полуулыбке. — Я ведь говорил, что у неё к тебе особое отношение. Но теперь… ты под прицелом. Небесный император может не сразу всё воспринять. Ты готов к этому? Минхо, покраснев до ушей, закатил глаза и вздохнул. — Да ну вас, — пробормотал он, но тут же сжал ладонь Миёнель, а она склонилась к нему, будто отвечая на его тишину собственным прикосновением. Их взгляды пересеклись — коротко, но в этом пересечении было больше, чем в тысячах слов. Комната будто озарилась их невидимой связью. Сона, всё ещё стоя, отложила миску и скрестила руки на груди. Её выражение лица было комично обиженным, но в глазах плясали искорки веселья. — Ну вот это уже несправедливо! — воскликнула она. — Сначала Тэхён уводит себе бога войны, да так, что тот оставляет небеса и становится его… мужем! Теперь Минхо очаровывает небесную принцессу! А я? А я, между прочим, человек не хуже! Где мой бессмертный красавец, а? Все разразились смехом. Громким, заразительным, искренним. Он лился, как мед, заполняя каждый угол комнаты. Гостиная, казалось, вибрировала от тепла, и даже улица за окнами, промёрзшая, как стекло в морозный день, выглядела мягче. — Сона, подожди, — сказал Тэхён, улыбаясь. — Я уверен, твой бессмертный уже где-то здесь. Может, прямо сейчас едет к тебе на облаке, опаздывая на первое свидание. Миёнель хлопнула в ладоши. — А я могу тебе помочь! — воскликнула она. — Хочешь, я сведу тебя с Лифраном? Сона замерла. — С кем?.. — переспросила она, не веря ушам. — С Лифраном! — радостно повторила Миёнель. — Он же… ну… мой телохранитель. Очень серьёзный, немного молчаливый, но хороший. Я уверена, вы подойдёте друг другу. Сона недоверчиво вскинула брови. — Я даже его лица не видела! Только спину. И то мельком — когда он тебе дверь машины открывал… Минхо тихо фыркнул. — Поверь, ты многое упускаешь, — сказал он с лукавством. — Я его видел. Он высокий. Красивый. Очень. Твой типаж — сплошь из романтических дорам. И глаза у него... такие, что забываешь, как дышать. Чонгук кивнул. — Лифран — из немногих, кому можно доверять. Он благородный, преданный. Если влюбится — это уже навсегда. Сона, не в силах понять, шутят ли они, то ли покраснела, то ли побледнела. Губы её дрогнули. — А… сколько ему лет? Чонгук задумался. Посмотрел в потолок. Мягко сказал: — Немного старше Миёнель. Где-то… триста двадцать восемь. — СКОЛЬКО?! — хором заорали Сона и Минхо. Сона едва не выронила миску, а Минхо, держа руку Миёнель, повернулся к ней с выражением лица, в котором читалось: пожалуйста, скажи, что ты пошутила. — Ты немного младше?.. И сколько же тебе?..— прошептал он. Миёнель, безмятежная, как весеннее небо, пожала плечами и с ангельской улыбкой сказала: — Мне всего двести пятьдесят два. На небесах это ещё совсем юный возраст. Минхо застыл, как будто его сознание внезапно отключилось, а внутренний мир дал сбой. Его рот приоткрылся, но ни один звук не смог преодолеть расстояние между лёгкими и губами. Лицо мгновенно окрасилось насыщенным румянцем, и если бы рядом оказался термометр, он, скорее всего, показал бы температуру расплавленного золота. В голове стояла оглушающая тишина, как перед грозой — напряжённая, звонкая, нереальная. Сона, сидящая на подлокотнике дивана, нахмурилась, поворачиваясь к Чонгуку с выражением недоверия, которое напоминало взгляд следователя, поймавшего подозреваемого на нестыковке в показаниях. — Подожди, — произнесла она медленно, как будто каждый звук приходилось вытаскивать из недр реальности, — Чонгук, ты ведь говорил, что знаешь Миёнель с детства. А Лифрана — с юности. Если так, выходит… ты старше их обоих? — Она прищурилась, и в её голосе зазвучала смесь иронии и подозрения. — Мне страшно даже спрашивать. Сколько тебе лет, на самом деле? Чонгук не спеша выпрямился, откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. Его губы тронула лукавая полуулыбка — почти детская, с оттенком божественной насмешки. — Пятьсот шестьдесят четыре, — произнёс он с такой лёгкостью, будто называл номер дома или стоимость чашки кофе. Повисла пауза. Воздух в комнате, казалось, на секунду застыл, как кадр в кино. Затем — синхронная реакция. Минхо и Сона одновременно распахнули глаза, их рты округлились, а челюсти, казалось, отказывались оставаться на месте. Оба молчали, переваривая услышанное, пока в тишине не раздался приглушённый, едва сдерживаемый смех. Это Тэхён, сидевший у окна, чуть не уткнулся лбом в стекло от старания не расхохотаться. — Господи… — пробормотал Минхо, отмерев. — Пятьсот шестьдесят... Это… Это даже не возраст, это уже геологическая эра! Он резко повернулся к Миёнель, затем к Чонгуку, затем снова к Миёнель, будто пытался сопоставить образы в голове с новыми данными. — Подождите. Лифран… выглядит старше Чонгука, хотя он, по идее, моложе на... — Он замер, на пальцах начал считать, сбился, махнул рукой. — На двести с лишним лет! Как это возможно? Он же выглядит… ну, солидно. Как взрослый мужчина, а ты, Чонгук… — Минхо замолчал, не зная, как деликатно выразить мысль, — эм... ну, тоже очень солидно... но всё таки моложе. Чонгук, по-прежнему улыбающийся, подался немного вперёд. Его глаза, обычно мягкие и слегка задумчивые, стали чуть серьёзнее. Но в голосе всё равно звучала та особая теплая насмешка, с которой рассказывают тайны, давно ставшие привычной частью жизни. — Всё просто, — сказал он. — Мы с Миёнель — высшие боги. Не просто небожители, а существа иной природы. Наша жизнь протекает по другим законам. Мы бессмертны… ну, вернее, я был. Она — до сих пор. Мы развиваемся, взрослеем, но только до определённого момента. В триста пятьдесят лет достигаем полной зрелости — как вы называете, "совершеннолетия". После этого мы перестаём стареть. Наш облик замораживается в том виде, в каком мы достигли пика своей силы и зрелости. — Он слегка усмехнулся. — В земных мерках это примерно двадцать пять лет. А Лифран… — он чуть наклонил голову, — он обычный небожитель. Долгоживущий, могущественный, но не бессмертный. Он продолжает стареть. Медленно, но всё же. Поэтому и выглядит старше, хотя на самом деле моложе. — Разница между богами и небожителями примерно такая же, как между человеком и эльфом в ваших земных сказках, — вставила Миёнель, её голос был мягким, как летний ветер. — Мы не живём по тем же меркам. И любовь, и время, и боль — всё чувствуется иначе. Но это не значит, что чувства у нас слабее. Сона сидела, широко распахнув глаза, и казалась загипнотизированной. Её губы шевелились, будто она пыталась что-то сказать, но передумала. Наконец, она подняла брови, уставившись на Чонгука: — Значит… ты выглядишь как парень из бойз-бенда, но тебе пятьсот шестьдесят четыре года?! — сказала она тоном, будто обнаружила в своём холодильнике говорящего динозавра. Тэхён не выдержал и прыснул от смеха. Он согнулся пополам, прижимая руку к животу, а из глаз покатились слёзы от веселья. — Я в точности так же отреагировал, — проговорил он сквозь хохот. — Помню, он такой стоит, гладит свои волосы и обыденно говорит: «Мне пятьсот шестьдесят четыре». Я тогда кофе поперхнулся! Минхо перевёл взгляд на Миёнель, ища в её лице подтверждение нереальности происходящего. Но она только улыбнулась — так тепло, что у него тут же дрогнуло сердце. Она протянула руку и нежно сжала его ладонь, её прикосновение было лёгким, как шелк, но в нём чувствовалась глубина. — Не переживай, — прошептала она. — Возраст для нас — не то, что определяет суть. Я жила века, но ты стал для меня самым важным человеком. И мне всё равно, сколько тебе лет. Я знаю только одно: когда ты рядом, моё сердце бьётся быстрее. А это важнее любых цифр. Минхо сглотнул, чувствуя, как где-то внутри него поднимается волна чего-то трепетного, почти священного. Он почесал затылок, снова покраснел и тихо пробормотал: — Просто… немного неожиданно. Знаешь, не каждый день узнаёшь, что твоя девушка старше тебя на пару столетий. Мой внутренний календарь в панике. Сона, которая до этого молча слушала, вдруг рухнула обратно на диван, театрально прижав ладонь к груди. — А я что? — воскликнула она восклицательно-драматичным голосом. — Мне теперь встречаться с трёхсотлетним Лифраном? Я даже его в лицо не видела, а вы уже меня за него замуж выдаёте! Это заговор! Хохот заполнил гостиную — искренний, живой, как будто сама Вселенная решила дать им передышку от чудес и открытий. Чонгук, смеясь, подмигнул ей. — Не торопись, Сона. Лифран — серьёзный парень, и если вы познакомитесь… думаю, тебе он понравится. Но ты должна знать: с небожителями нужно быть аккуратной. У нас у всех... непростые истории. Мы не вписываемся в рамки. Сона закатила глаза, но её губы уже тронула улыбка. — Сложные истории, да? — буркнула она. — Да вы просто ходячие фантастические дорамы. Всё, что не происходит с вами, либо трагично, либо эпично, либо и то и другое. Ну ладно… — Она перевела взгляд на Миёнель. — Если он действительно так красив, как говорит Минхо, я… подумаю. Только без устраиваемых свадеб, хорошо? Миёнель засмеялась, хлопнув в ладоши. — Замётано! Но я всё равно устрою вам встречу. Романтическую. Где-нибудь под луной, с фонариками и лепестками сакуры! — Нет! — хором воскликнули Сона и Минхо, но в их голосах уже звучал смех. Так вечер продолжился. Они шутили, смеялись, перебрасывались подколками, делились историями и мечтами. Гостиную наполнило тепло — не только физическое, но и то особенное, которое создаётся, когда рядом находятся люди, которых ты любишь, понимаешь и принимаешь. *** Вечер опускался на Сеул, и Каннам тонул в огнях — неоновые вывески, словно россыпь созвездий, мерцали в витринах и отражались в мокром асфальте. Тёплый свет уличных фонарей растекался по проспектам, обволакивая город мягким золотистым сиянием. Люди сновали туда-сюда, шум машин сливался с далёкими мелодиями из открытых кафе. Но в одной из высоток, на верхнем этаже, в квартире с панорамными окнами, будто бы существовал другой мир — отделённый от остального города невидимой вуалью. Там царила особенная тишина, пронизанная светом свечей и дыханием ожидания. Минхо стоял у двери, неуверенно переминаясь с ноги на ногу. В руках — букет свежих, ещё не раскрывшихся цветов: бледно-розовые пионы, белые лилии, немного лаванды. Он купил их по дороге, почти импульсивно, поддавшись порыву — и теперь, глядя на цветы, не знал, не выглядит ли всё это слишком... романтично. Его ладони вспотели, сердце билось учащённо, как перед экзаменом или первым выступлением на сцене. «Глупо», — подумал он, — «я же просто пришёл к ней в гости. Просто вечер». Но внутренний голос подсказывал: ничего «просто» в этом не было. Дверь открылась, и в проёме появилась она — Миёнель. Её присутствие всегда было как свет — не ослепляющий, а мягкий, ласковый, согревающий. Сегодня она выглядела особенно воздушно: лёгкое платье персикового оттенка обтекало её фигуру, как облако, а волосы струились по плечам мягкими волнами. Глаза сияли — не отражением света, а чем-то внутренним, почти неземным. — Минхо! — воскликнула она, её голос был как музыка, лёгкий и радостный. — Ты пришёл… и… цветы? Она сделала шаг вперёд, и её пальцы коснулись его руки, когда она приняла букет. Лёгкое прикосновение, почти случайное — но для Минхо оно прозвучало громче всех звуков города. Щёки его вспыхнули, и он отвёл взгляд, стараясь скрыть смущение. — Они красивые… как ты, — добавила она, глядя на него с тёплой улыбкой. — Э… я… это просто, — пробормотал он, неловко почесав затылок. — Я… рад, что тебе нравятся. Ты… ты тоже сегодня потрясающая. Миёнель рассмеялась — её смех был похож на звон колокольчиков, лёгкий и светлый. Она взяла его за руку — без слов — и повела внутрь. Квартира была залита мягким светом свечей, чьи языки пламени танцевали на столе в гостиной. Стол был уже накрыт: фарфоровые тарелки, хрустальные бокалы, тонкие столовые приборы. Из кухни доносился аромат — что-то нежное, с трюфельной ноткой. На фоне играла музыка — не громкая, едва слышимая — небесная, почти эфемерная. — Я подумала, что сегодняшний вечер должен быть особенным, — сказала она, когда они остановились перед столом. Её голос звучал мягко, почти шёпотом, но в нём слышался неподдельный энтузиазм. — Я заказала ужин из ресторана, который хвалили на одном небесном… ну, почти небесном форуме. Там что-то с трюфелями. Это ведь сейчас в моде? Минхо усмехнулся, ощутив, как его напряжение немного ослабло. — Трюфели? — он слегка приподнял брови. — Никогда не пробовал. Но… если честно, я был бы счастлив даже с токпокки из уличного ларька — если бы ел их с тобой. Миёнель взглянула на него так, словно он сказал нечто драгоценное. Её глаза заискрились, и она медленно наклонилась, её ладонь коснулась его руки. — Ты умеешь растопить сердце, Минхо, — прошептала она. — Даже моё. Ужин был не просто вкусным — он был воспоминанием ещё до того, как закончился. Они ели медленно, смакуя каждую ложку, но больше смаковали разговор. Они делились историями: о детстве, о неловких моментах, о мечтах. Время будто растаяло — исчезло, уступив место вечеру, который не имел конца. После десерта — воздушного мусса с шоколадом и нотками ванили — Миёнель вскочила с места с детским восторгом. — Я хочу показать тебе одну дораму! — воскликнула она, уже хватая пульт. — Это классика! Там всё: любовь, трагедия, смех, слёзы… Я мечтала посмотреть её с кем-то особенным. Они устроились на диване, укрывшись мягким пледом. Миёнель прижалась к Минхо, её голова легла на его плечо, а рука — на его грудь. Он чувствовал, как её дыхание касалось его кожи, и в каждом прикосновении было столько доверия, столько близости, что его сердце пело. Сюжет дорамы разворачивался драматично, с внезапными признаниями и затянутыми сценами на фоне дождя, но Минхо почти не смотрел экран. Всё, что было важно — сидело рядом с ним, дышало, улыбалось, смеялось, порой комментируя происходящее на экране с такой непосредственностью, что он влюблялся в неё всё глубже. Когда финальные титры пошли по экрану, и музыка стихла, Миёнель повернулась к нему. В её глазах было что-то нежное и одновременно серьёзное. — Минхо… — её голос был едва слышен. — Останешься у меня сегодня? Его сердце замерло. Он кивнул, чувствуя, как волна тепла поднимается от груди к горлу. — Если ты хочешь… я останусь. Она улыбнулась, но в этой улыбке не было игривости — только искренность. — Хочу, — произнесла она тихо. — Только… сегодня — просто рядом. В моей комнате. Я хочу засыпать с тобой. И проснуться с тобой. Они пошли в спальню, держась за руки. Комната была как из снов: большие окна открывали вид на ночной Сеул, кровать — словно облако, укрытое шёлком, а воздух — наполнен ароматом жасмина и звёзд. Они переоделись — медленно, смущённо, но без неловкости. Легли, прижавшись друг к другу. Их тела ещё не говорили друг с другом языком страсти, но каждое прикосновение, каждый взгляд был глубже, чем просто желание. Они целовались — не торопясь, с нежностью, будто боясь расплескать ту магию, что витала в комнате. Эти поцелуи были обещаниями, клятвами, признаниями без слов. Минхо чувствовал себя защищённым, любимым, нужным — так, как не чувствовал себя никогда раньше. Они уснули, переплетённые, дыша в унисон. Утро прокралось в спальню тихо, почти робко, словно не желая нарушать хрупкое спокойствие двух спящих тел. Сквозь прозрачные белые шторы мягкими струями лился солнечный свет, рисуя на стенах и постели причудливые золотые узоры. В воздухе витал едва уловимый аромат жасмина и чего-то домашнего, тёплого — будто сама тишина пела колыбельную. Минхо проснулся первым. Несколько секунд он просто лежал, прислушиваясь к дыханию рядом. Её дыхание. Ровное, спокойное, наполненное каким-то детским доверием ко всему миру. Он медленно повернул голову и посмотрел на неё. Миёнель спала на боку, её лицо было повернуто к нему. Свет скользил по её щеке, по изгибу губ, по пушистым ресницам, отбрасывая мягкие тени. Розовые локоны, разметавшись по подушке, казались клубами облаков, а сама она была и вовсе неземной. И всё же — она была здесь. С ним. Настоящая. Тёплая. Живая. Он медленно провёл пальцами по её руке, стараясь не разбудить, но надеясь, что она откроет глаза. И вскоре она действительно зашевелилась. Моргнула. Потянулась, и на её губах появилась улыбка — нежная, полусонная, ещё не до конца осознанная. — Доброе утро, — прошептал Минхо, не отрывая взгляда. — Доброе, — ответила она, её голос был хрипловат от сна, но сладкий, как мёд. Они лежали так ещё немного, просто наслаждаясь близостью и молчанием, в котором не было неловкости. Но потом Миёнель вдруг вздохнула — не тяжело, но как-то иначе. В этом выдохе было что-то… окончательное. Минхо почувствовал это, хотя ещё не мог назвать. Позже они оказались на кухне. Она, всё ещё в лёгкой шёлковой ночной рубашке, стояла у кофеварки, а он резал хлеб, стараясь не думать ни о чём тревожном. Аромат кофе наполнил комнату, вплетаясь в утреннюю симфонию — солнечные зайчики на полу, журчание воды, хруст свежей булки под ножом. Они сели за стол. Между ними стояли тосты, мёд, нарезанные фрукты, кофе в белоснежных чашках. Минхо поднял взгляд, и в её глазах — теперь уже полностью проснувшихся — он увидел то, что тревожило его с самого утра. — У тебя взгляд какой-то... другой, — сказал он тихо. — Ты не грустишь… но что-то есть. Миёнель не сразу ответила. Она опустила взгляд, покрутила чашку в ладонях. На её губах появилась тонкая линия, не совсем улыбка, но и не тревога. — Ты прав, — сказала она, и её голос был серьёзным, как редко бывало по утрам. — Я не хотела говорить об этом сразу после пробуждения. Хотела, чтобы утро осталось… светлым. Минхо положил тост на тарелку и выпрямился. Его сердце уже билось чаще, словно предчувствовало бурю. — Говори, — тихо произнёс он. — Что случилось? Она подняла глаза. И в этих глазах была та самая решимость, которую он однажды видел, когда она рассказывала о своём происхождении — о небесах, о семье, о выборе. — Мне нужно вернуться, Минхо, — сказала она. — На небеса. На некоторое время. Он замер. Словно весь солнечный свет в комнате поблёк. — Вернуться… — он повторил, как будто пытался понять, что значит это слово в её устах. — Надолго? Она слегка покачала головой, но взгляд её остался серьёзным: — Я не знаю точно. Возможно, неделя. Возможно — больше. Там время течёт иначе. Но я должна это сделать. Мне нужно… объясниться. С отцом, с матерью, с братьями. Рассказать им о тебе. О нас. Я больше не хочу прятаться. Я хочу, чтобы они знали, как много ты для меня значишь. Минхо смотрел на неё, и в груди словно кто-то развернул ледяной свёрток. Он хотел сказать «нет», «не уходи», «останься со мной» — но эти слова застревали в горле, потому что он понимал: если любит её, он должен отпустить. Он протянул руку и коснулся её ладони. Она сразу вложила свою в его. — Ты вернёшься? — спросил он, почти шёпотом. — Вернусь, — уверенно сказала она. — Я не знаю, сколько времени это займёт, но я обещаю, что вернусь. То, что я ухожу — это не прощание. Это необходимость. Чтобы потом… мы могли быть свободны. Вместе. Без оглядки. Он смотрел на неё долго. Потом кивнул. — Я буду ждать, — сказал он. — Сколько бы это ни длилось. День, месяц, год. Я всё равно буду ждать тебя. Миёнель сжала его руку, наклонилась и поцеловала его — на этот раз медленно, долго, с глубиной, от которой перехватывало дыхание. В этом поцелуе была любовь, и горечь разлуки, и обещание возвращения. Когда их губы оторвались, она осталась близко, её лоб касался его, дыхание смешивалось с его. — Я скажу Тэхёну, Чонгуку и Соне, — тихо сказала она. — Они должны знать. Но ты был первым. Потому что ты — главное, Минхо. Мой выбор. Моё сердце. Он закрыл глаза, прижавшись лбом к её щеке. — И я буду твоим светом, когда ты вернёшься, — прошептал он. — Просто помни это, там, среди звёзд. И за окном, где Сеул просыпался, как всегда шумно и ярко, между ними родилось то, что не затмевается даже небесами: тихое, глубокое, нерушимое обещание.