Как приручить бога

Небесный дворец стоял в тишине, словно весь мир задержал дыхание, приветствуя возвращение своей дочери. Его хрустальные шпили, пронзающие слои облаков, переливались всеми оттенками утренней зари и ночных звёзд одновременно — здесь время текло иначе, смешивая рассветы с сумерками в одно бесконечное сияние. От тончайших резных колонн исходило мягкое свечение, будто в их глубинах были заключены лучи далёких галактик. Воздух был наполнен тихой, почти осязаемой музыкой — шёпотом ветров, пришедших с других миров, и сладким ароматом цветов, которых не знала земля: нежных лепестков, сотканных из света, и стеблей, в которых текла прозрачная, как хрусталь, жизнь. Миёнель ступала по мраморным плитам, холодным и гладким, как поверхность замёрзшего озера. Каждый шаг отдавался в зале лёгким эхом, и с каждым звуком её сердце билось всё сильнее — от ностальгии, которая обжигала, и тревоги, которая жгла не меньше. Она вернулась домой. Но дом… уже не был единственным местом, куда тянулась её душа. Мысли были там, внизу, среди шумных улиц Сеула, где пахло свежей выпечкой по утрам, где гудели автобусы и горели неоновые вывески. Там, где Минхо ждал её, с его усталой, но тёплой улыбкой, с руками, которые держали её так, будто она была всем смыслом его жизни. Коридоры дворца были пусты и величественны. Высокие своды уходили в прозрачную высь, сквозь которую проглядывало звёздное небо. Казалось, сами стены хранили дыхание веков. Она шла уверенно, но быстро, не желая затягивать встречу, от которой зависела её судьба. Тронный зал. Он был таким, каким она помнила, — бесконечным, залитым мягким светом звёзд, инкрустированных в стены. Потолок напоминал живое ночное небо, в котором мерцали созвездия, меняющие форму при каждом вздохе зала. В центре возвышался трон из цельного куска небесного хрусталя, и от него исходила магия — ровная, спокойная, но безграничная по силе. Отец уже ждал её. Высокий, с прямой осанкой, с длинными золотыми волосами, переливающимися так, будто в них текли солнечные лучи. Его глаза — глубокие, как само небо, — отражали и мудрость вечности, и мягкость любви. Когда он увидел её, строгие черты его лица смягчились. Он поднялся, спустился с возвышения и распахнул руки. — Миёнель… моя звезда, моя радость, — его голос, глубокий и насыщенный, прокатился по залу, будто сам зал хотел услышать каждое слово. — Ты вернулась. Она шагнула в его объятия. Тепло отцовских рук было тем самым неизменным якорем, что связывал её с небесами. Он держал её крепко, но не сжимал — так обнимают тех, кого боятся потерять. — Как ты провела время на Земле? — спросил он мягко, чуть отстраняясь, чтобы заглянуть ей в лицо. — Расскажи мне всё. Её дыхание дрогнуло. Столько всего хотелось сказать… но в каждом слове уже жила тень предстоящего разговора. — Земля… она удивительна, отец, — начала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Там всё другое. Ярче. Теплее. Люди… такие живые. Они чувствуют глубже, чем думают. Смеются, когда могут, плачут, когда не могут иначе. И всё — каждое прикосновение, каждый миг — там настоящий. Он молчал долго, так долго, что мигающие вдали звёзды успели погаснуть и зажечься снова, отражаясь в его глазах холодным серебром. Лишь лёгкое движение губ выдало, что он всё же что-то чувствует. Едва заметная улыбка коснулась его лица — тёплая, но пронзённая тенью. В глубине глаз блеснуло то, что она сразу узнала: тревога, почти отцовский страх. Он медленно протянул руку и взял её ладонь в свою, тёплую и крепкую. — Пойдём, — тихо произнёс он. Они подошли к высокому окну тронного зала, где прозрачные, как хрусталь, створки раскрывали взгляд на бездонный океан небес. Облака клубились под ними, мягкие и бесконечные, а за их белыми гребнями мерцали далёкие огни планет. Свет звёзд ложился на её лицо, рисуя тонкие линии, будто сама Вселенная хотела запомнить эту минуту. — Я знаю, что ты хочешь сказать, — его голос был низким, спокойным, но в каждой ноте слышалось напряжение, как в струне, натянутой до предела. — Я вижу твоё сердце, Миёнель. Оно стало другим. И я знаю… почему. Её пальцы невольно дрогнули в его ладони, словно хотели вырваться, но он удержал их мягко, не давая уйти. — Ты… знаешь? — прошептала она, и дыхание её сбилось. Он кивнул, глядя сквозь облака, туда, где под их толщей, в туманной дымке, скрывалась Земля. — Ты полюбила смертного. Это слово упало в пространство между ними, как раскат грома в безмолвии космоса. Миёнель замерла, не в силах отвести взгляд. Она знала, что разговор этот неизбежен, готовилась к нему, но даже в мыслях не представляла, насколько остро и больно оно прозвучит. Она глубоко вдохнула, сдерживая дрожь. — Да, — сказала она едва слышно, но в её голосе была решимость. — Его зовут Минхо. И... он не видит во мне богиню. Не видит небесную принцессу, дочь Императора. Он… видит меня. Просто меня. И это… самое драгоценное, что у меня есть. Отец перевёл на неё взгляд. В его глазах не было гнева, не было упрёка. Но была тяжесть — та, что рождается из любви и понимания того, что вот-вот придётся отпустить. — И ты хочешь… остаться с ним? — произнёс он, хотя, казалось, уже знал ответ. — Не просто остаться, — она выпрямилась, и в её голосе зазвучала новая сила. — Я хочу спуститься. Я... хочу стать смертной. Как… — её голос дрогнул, — как когда-то Чонгук ради Тэхёна. Я хочу быть рядом с Минхо не как мимолётное чудо, не как тень в его жизни, а как женщина, которую он сможет держать за руку каждый день, просыпаться рядом и знать — это не исчезнет с первым рассветом. Слова повисли в тишине, как комета, застывшая на своём пути. Император отвернулся, снова глядя на облака. Плечи его едва заметно напряглись, и Миёнель вдруг осознала, что впервые в жизни её отец кажется… уязвимым. — Ты понимаешь, что это значит? — произнёс он медленно, будто взвешивая каждое слово. — Это не просто решение, дочь моя. Это — отречение. Ты оставишь небеса. Оставишь нас. Свою мать, братьев… и меня. Оставишь всё, что было твоей вечностью. Он замолчал, и тишина вдруг стала тяжелее воздуха. — Ты проживёшь короткую, хрупкую жизнь. И когда она закончится… ты исчезнешь. Не вернёшься к нам. Никогда. Её губы дрогнули, сердце забилось сильнее. — Я понимаю, — прошептала она, и голос сорвался. — И мне больно от этой мысли. До невозможности. Я люблю вас. Люблю этот дворец, наше вечное небо, наши звёзды… Но с ним… — она закрыла глаза на мгновение, словно видела его лицо, — с ним я чувствую себя живой. Настоящей. Не сотканной из света, а из крови, дыхания, тепла. Я не могу потерять его, отец. Не могу. Он долго смотрел на неё. В его взгляде переплелись боль, гордость и что-то ещё — то, что бывает у родителя, понимающего, что ребёнок вырос и выбирает свой путь, даже если этот путь ведёт в неизвестность. — Миёнель, — произнёс он тихо, с глубокой нежностью, и в его голосе слышался не только властный император, но и отец, для которого она всё. — Я счастлив, что ты испытала любовь. Это редчайший дар — даже для нас, тех, кто живёт в веках, а не в годах. Но… то, что ты чувствуешь сейчас… — он сделал паузу, подбирая слова, — может оказаться всего лишь влюблённостью. Пламенем, которое горит ярко, но сгорает слишком быстро. Земля полна эмоций, но они мимолётны, как утренний туман над морем. Ты уверена, что готова оставить вечность ради мгновения? Миёнель вздохнула, её плечи дрогнули, но в глазах горела решимость, сильнее слёз. — Отец, — её голос дрожал, но слова звучали твёрдо, — это не мгновение. И не просто влечение. Я… я знаю, как легко можно спутать одно с другим. Но я чувствую его глубже, чем способна объяснить. Когда я рядом с ним, я словно вижу мир в новых красках. Я учусь радоваться простым вещам, смеяться без причины, ощущать каждое дуновение ветерка на лице. Он… он делает меня лучше. Она замолчала, пытаясь сдержать дрожь в голосе, и продолжила, уже более горячо: — Я знаю, что человеческая жизнь коротка. Знаю, что её годы — это лишь один вдох для нас. Но я хочу прожить этот вдох с ним. Не глядя в будущее на века вперёд, а чувствуя каждый день, каждую секунду. Я хочу делить с ним и радости, и беды. Даже если это будет больно. Даже если я потеряю его раньше, чем готова. Император всмотрелся в её глаза, и сердце его болезненно сжалось. В этих глазах он видел ту же безоговорочную решимость, которую когда-то читал в взгляде Чонгука, когда тот отказался от божественности ради Тэхёна. Но теперь речь шла не о другом человеке — о его дочери, его маленькой звезде. — Миёнель… — его голос стал едва слышным, — а ты подумала о нас? О своей семье? Каково будет твоей матери, когда она узнает, что её дочь останется на Земле? Каково будет твоим братьям, когда они поймут, что ты выбрала их покинуть? И мне?.. — он закрыл глаза на мгновение, пытаясь не дать дрогнуть голосу. — Ты понимаешь, что мне самому придётся вынуть из тебя божественное ядро, если ты останешься при своём решении? Ты представляешь, что значит причинить такую боль родной дочери? Она опустила голову, и тишина между ними наполнилась звуком её тихих, сдерживаемых всхлипов. Но когда она заговорила вновь, в её голосе была всё та же твёрдость: — Отец, я думала об этом. Каждый день, каждую ночь. Я пыталась представить свою жизнь без Минхо. Я представляла, как я вернусь сюда, буду жить среди вас… и всё будет правильно, но внутри — пусто. Как будто звёзды погасли. Я не хочу, чтобы так было. Я знаю, что потеряю бессмертие, знаю, что будет больно и вам, и мне. Но я также знаю: на Земле у меня будет жизнь, а здесь — только существование. Она подняла голову и заговорила мягче, но с теплом: — Я не хочу терять вас. Я бы хотела, чтобы вы навещали меня. Вы же сможете — мать, братья, ты… — она улыбнулась сквозь слёзы. — Я хочу, чтобы они познакомились с ним. Чтобы вы увидели, какой он добрый и честный. Чтобы поняли, что он стоит этой жертвы. Я не прошу вас отпустить меня навсегда. Я прошу дать мне шанс быть счастливой, пусть даже иначе, чем вы мечтали. Император отвёл взгляд к высоким окнам тронного зала, за которыми мерцали далекие созвездия. — Я бы отдал тебе все звёзды, если бы они могли заменить его, — сказал он глухо. — Но вижу — не могут. Он замолчал, но потом снова медленно заговорил. — Когда ты родилась, — сказал он тихо, — я держал тебя на руках и думал, что ты никогда не захочешь покидать это небо. Ты была его частицей — яркой, чистой, бесконечной. И вот теперь ты стоишь передо мной… и просишь отпустить тебя туда, где есть смерть. Она сделала шаг к нему и крепко обняла. — Я не прошу перестать любить меня. Я прошу… благословить. Его руки дрогнули, но обняли её в ответ. Она почувствовала, как горячие капли упали ей в волосы. Он редко плакал. Никогда при других. — Если я благословлю тебя, — сказал он почти шёпотом, — я благословлю свою собственную потерю. — Нет, — она отстранилась, заглядывая в его глаза, полные несказанных слов. — Ты благословишь моё счастье. И, может быть… когда-нибудь, увидев нас с ним, поймёшь, почему я выбрала этот путь. Не замечая своих собственных слез, он поднял руку и его ладонь, тёплая и сильная, коснулась щеки Миёнель, убирая слезинку, что успела сорваться и скатиться вниз. Пальцы задержались на мгновение, словно он хотел запомнить этот миг — прикосновение к дочери, которой он гордился, но которую боялся потерять. Повисла тишина. Она была тяжёлой, как свинец, и казалось, что даже время затаило дыхание. Наконец он снова заговорил, медленно, словно каждое слово резало его изнутри: — Я дам тебе год. Я лишу тебя магии, но оставлю божественное ядро. Ты проживёшь этот год на Земле, почти как человек. Почувствуешь их радости, их боль, их страхи. И если после этого года ты скажешь, что хочешь остаться… — он сделал паузу, и голос его дрогнул, — тогда я сам выну ядро. Но я хочу, чтобы ты была уверена. Абсолютно. Это твой выбор, Миёнель. И он изменит всё. Её губы дрогнули, и она снова шагнула к нему. Обняла так крепко, как в детстве, уткнувшись лицом в его плечо. — Спасибо, отец, — прошептала она сквозь слёзы. — Спасибо за шанс. Я… я постараюсь, чтобы ты ни на миг не пожалел о нём. Он обнял её в ответ, прижимая к себе так, будто боялся, что если отпустит — она исчезнет. Его руки дрожали, но он не разжимал объятий. — Я люблю тебя, моя звезда, — сказал он тихо, и в голосе его было столько тепла, что слёзы обожгли ей глаза сильнее. — Всегда буду любить. Они стояли так долго, что казалось, само время застыло вокруг них. В этот миг они были не императором и принцессой, а просто отцом и дочерью, разделёнными болью, но соединёнными любовью. Когда он, наконец, чуть отстранился, в его глазах всё ещё блестели слёзы, но в них появилась сдержанная решимость. — Когда ты скажешь об этом матери и братьям? — спросил он тихо. Миёнель вытерла слёзы, собравшись с духом. — Сегодня, — ответила она. — Я должна. Они имеют право знать и понять меня. Император кивнул и мягко сжал её плечо. — Они поймут, — сказал он уверенно. — Как и я. Иди, моя звезда… и будь счастлива. Миёнель поклонилась, её глаза сияли — и любовью, и страхом, и надеждой. Она вышла из тронного зала, неся с собой тяжесть предстоящих разговоров, но и тепло отцовской любви, которое будет греть её весь предстоящий год. **** Весна в Сеуле пришла не торопясь, словно опасалась спугнуть хрупкое пробуждение города после долгой, затянувшейся зимы. Снег не исчез мгновенно, а растворялся медленно, оставляя на тёмном асфальте прозрачные зеркала луж, в которых отражалось мягкое, ещё робкое солнце. В парках, будто в ответ на его прикосновения, зашевелились ветви вишнёвых деревьев, готовые взорваться облаками розовых лепестков. Воздух был свежим, прозрачным, с лёгким ароматом молодой травы и тем самым едва уловимым запахом надежды, который всегда приносит весна. В одну из таких суббот Тэхён, Чонгук и Сона решили, что достаточно смотреть, как их друг медленно погружается в собственную тоску. Минхо уже две недели почти не выходил из квартиры — только работа и редкие походы в магазин. Всё остальное время он проводил в тишине, где единственной компанией были воспоминания о Миёнель. Они понимали, что не смогут развеять его тоску полностью, но могли хотя бы вырвать его из этой самовыгрызенной клетки. Встретились они у входа в парк Янсан. Именно здесь, среди тихих аллей, прудов и мостиков, Минхо и Миёнель провели свой первый день, полный волшебства, смеха и тех взглядов, в которых ещё не было страха расставания. Тэхён, в лёгкой куртке, с тёплой улыбкой и чуть растрёпанными волосами, держал за руку Чонгука. Их пальцы были переплетены, но в жесте чувствовалась не демонстрация, а тихая, устойчивая близость. Они, однако, почти незаметно ослабили хватку, понимая, что сегодня не их история должна быть в центре. Сона, в ярком жёлтом пальто, шла впереди — словно маленькое солнце, упрямо пробивающееся сквозь любую тучу. Она говорила много, иногда без особой цели, просто чтобы разбавить тишину, и в её голосе слышалось привычное озорство. Минхо же… Он выглядел так, будто несёт на плечах груз, который слишком тяжёл для одного человека. Тёмная куртка, немного взъерошенные волосы, тени под глазами — всё говорило о бессонных ночах. Но самое главное — его взгляд. Он не смотрел на весенний Сеул. Его глаза всё время скользили по прохожим, как будто он искал кого-то. Как будто всё ещё надеялся увидеть среди толпы розовые пряди волос, мягкую улыбку и тот самый взгляд Миёнель, в котором он нашёл свой дом. Час они бродили по аллеям, миновали мостик над ручьём, застыли на мгновение у пруда, где вернулись утки, шумно плескаясь в воде. Но в какой-то момент Минхо остановился. Его плечи слегка опустились, а в дыхании слышалась усталость. — Ребята… — голос его был тихим, с какой-то виноватой ноткой. — Может, я всё-таки пойду домой? Не хочу портить вам день своим видом. Сона тут же развернулась, её глаза сверкнули, а руки упёрлись в бока. — Так, — протянула она с тем самым тоном, от которого любая отговорка умирает, не успев родиться. — Мы тебя, между прочим, из логова вытащили именно для того, чтобы ты перестал киснуть! Ты думаешь, мы сюда пришли просто так, погулять? Нет! У нас спецоперация: вернуть Минхо улыбку. А ты — «пойду домой»… Вот ещё! Минхо криво усмехнулся, пытаясь смягчить ситуацию. — Я не кисну… — начал он, но тут же поймал Сонин взгляд и сдался. — Ну ладно, может, чуть-чуть. — «Чуть-чуть»? — фыркнула она. — Две недели дома, никаких звонков, никакого «давайте встретимся»… Это у тебя «чуть-чуть»? — Я… просто пил чай, — пробормотал Минхо, отворачиваясь. — И думал. Тэхён, всё это время молча наблюдавший, тихо усмехнулся: — Ага. Не знал, что соджу теперь «чаем» зовётся. И, конечно же, «думал». Наверное, потолок уже выучил все твои печальные монологи. Минхо бросил на него взгляд, в котором было и раздражение, и благодарность за то, что его поддевают без злости. — Ладно, — выдохнул он, и голос стал тише. — Я скучаю. Очень. Прошло всего две недели, а мне кажется, что вечность. И ни слова от неё. Что, если… — он замолчал, сглотнув. — Что, если она решила не возвращаться? Слова повисли в воздухе, и на мгновение даже ветер в парке словно притих. Чонгук шагнул ближе, положив ладонь на его плечо — не как утешение, а как тихое напоминание, что он рядом. — Если Миёнель сказала, что вернётся, она вернётся, — произнёс он спокойно, но с такой уверенностью, что в ней хотелось верить. — Я знаю её всю жизнь. Она не из тех, кто бросает слова на ветер. Минхо поднял на него взгляд, и в его глазах мелькнула слабая искра надежды. — Но она ведь… богиня, — тихо произнёс он. — А я… просто человек. Тэхён улыбнулся, но без насмешки. — Ты — тот человек, которого она выбрала, — сказал он. — А это значит, что для неё ты не «просто». Сона кивнула, прищурившись: — Вот именно. И если ты сейчас сдашься, то я лично притащу тебя обратно сюда и заставлю бегать круги по парку, пока не поймёшь, что весна — это не время для уныния. Минхо усмехнулся чуть теплее, чем раньше. Тэхён легко подтолкнул его вперёд: — Пошли. Сегодня не нужно ничего решать, не нужно ждать писем. Сегодня просто весна. И мы рядом. Шаги их небольшой компании ритмично хрустели по мелкому гравию, будто отбивая тихую, неспешную мелодию весеннего дня. Ветви деревьев над дорожками уже покрывались нежным розоватым налётом первых бутонов, и лёгкий ветерок приносил тонкий аромат свежей травы, смешанный с тёплым запахом земли, прогретой солнцем. Они шли неторопливо, наслаждаясь этим уютным, почти домашним моментом. Разговор, начавшийся с коротких фраз, постепенно перетёк в лёгкие шутки и воспоминания. — А ведь я вам не рассказывала, — с улыбкой начала Сона, махнув рукой, словно готовясь к признанию, — как на своей второй подработке чуть не врезалась в менеджера. Представьте: я вылетаю из подсобки с коробкой, а он — прямо в дверях! Мы едва не устроили там катастрофу вселенского масштаба. Тэхён фыркнул, представив картину. — Ты, наверное, так и замерла, как в кино? — Замерла? — Сона возмущённо подняла брови. — Да я чуть коробку не уронила на него! Он потом ещё полчаса ходил, посмеиваясь, и спрашивал, всё ли со мной в порядке. Чонгук, который до этого молчал, не удержался: — Неужели ты тогда не вцепилась в него с криком: “Лови!”? Все рассмеялись. Даже Минхо, до сих пор погружённый в свои мысли, почувствовал, как уголки губ сами собой поднимаются. Это лёгкое веселье, исходившее от друзей, будто вытягивало его из мрачного полумрака последних дней. Он не мог не поддаться этому теплу. Дети носились по дорожкам, их смех сливался с шелестом листвы. Влюблённые пары останавливались у цветущих деревьев, чтобы сделать фотографии, а у пруда кто-то кормил уток. Всё это наполняло парк тихой радостью и ощущением, что жизнь продолжается, несмотря ни на что. И вдруг за его спиной раздался голос. — Минхо! Он замер. Сердце пропустило удар, будто забыв о своём ритме. Этот голос… он был как солнечный луч в ненастный день — тёплый, родной, пробуждающий. Он медленно обернулся, и мир вокруг словно потерял краски, оставив только одну фигуру посреди аллеи. Миёнель. Её розовые локоны сияли в солнечном свете, словно впитали в себя весеннее небо и утреннюю зарю. Платье цвета лаванды нежно колыхалось на ветру, а светло-серое пальто распахивалось, позволяя движению быть лёгким и свободным. Она стояла, улыбаясь так широко и искренне, что, казалось, могла осветить весь парк одним взглядом. Её глаза… в них было столько тепла и любви, что дыхание Минхо сбилось. Они встретились взглядами, и в этот момент всё вокруг перестало существовать. Люди, смех, шелест листвы — всё стало далёким, будто погрузилось под воду. Между ними протянулся невидимый мост, соединяющий два мира. И как только их ноги вновь почувствовали землю, они оба одновременно сорвались с места. Он бежал к ней, она — к нему. Их шаги отдавались эхом, и это эхо казалось громче, чем шум всего парка. Когда расстояние сократилось до нескольких шагов, Минхо подхватил её, легко поднял и закружил в воздухе. — Миёнель… — его голос дрожал, и в этом дрожании были и радость, и облегчение, и неверие. Он прижимал её к себе, словно боялся, что стоит отпустить — и она исчезнет. Она смеялась, её смех был звонким, как перелив колокольчиков на ветру. Её руки обвили его шею, а губы нашли его губы в долгом, жадном поцелуе. Этот поцелуй был как глоток воздуха после долгого погружения, как возвращение домой после долгих лет странствий. — Ты вернулась… — прошептал он, едва касаясь её губами, будто не смел говорить громче. — Конечно, — её голос был тихим, но в нём слышалась сталь решимости. — Я ведь обещала. Её пальцы мягко коснулись его щеки, задержавшись там, словно проверяя, что он действительно здесь, что это не сон. В её глазах блестели слёзы — не от боли, а от счастья. Тем временем Тэхён, Чонгук и Сона подошли ближе. Сона, не удержавшись, хлопнула в ладоши. — Вот это возвращение! — воскликнула она, театрально поднимая руки. — Как в дораме, честное слово! Тэхён, глядя на Минхо и Миёнель, ощутил, как что-то тёплое расправляет крылья в груди. Он обернулся к Чонгуку, и уголки его губ тронула озорная улыбка. — Я тоже хочу так, — сказал он, почти шёпотом, но с такой нежной интонацией, что Чонгук тут же поднял бровь. — Что, прямо здесь? — в голосе Чонгука прозвучала шутливая насмешка. — Я, между прочим, не твой личный аттракцион. — Ну же, мой бог войны, — Тэхён шагнул ближе, обвив его шею руками, и его голос стал мягким, с лёгким поддразниванием. — Не заставляй меня просить дважды. Чонгук рассмеялся, глубоким, тёплым смехом, который согревал лучше солнца. Поддавшись, он подхватил Тэхёна на руки и закружил его. Тэхён вскрикнул, потом залился смехом, крепко обняв его за плечи. Когда их взгляды встретились, между ними было столько нежности, что даже весенний свет казался тусклым. Сона, наблюдавшая за этой картиной, театрально вздохнула, уперев руки в бёдра. — Эй! Хватит милашничать! — воскликнула она, с деланным возмущением. — Стоите тут, сияете своими небесными романами, а я всё ещё одна! И с Лифраном меня, к слову, так никто и не познакомил! Миёнель хихикнула и, не отпуская руку Минхо, повернулась к Соне. — Я же обещала. Лифран вернётся через пару дней, и я устрою вам встречу. Уверена, он тебе понравится. Сона фыркнула, но в уголках её губ дрогнула улыбка. — Посмотрим, — пробормотала она. — Но если он окажется очередным трёхсотлетним красавчиком… не знаю, переживу ли я это. Чонгук хмыкнул: — Не переживай. Лифран — парень надёжный. А ты, Сона, вполне можешь вскружить голову небожителю. — Ты же наша звезда, — добавил Тэхён, прижимаясь к Чонгуку. — Если Минхо смог покорить небесную принцессу, а я — бога войны, то ты точно найдёшь своего Лифрана. Или кого-нибудь, кто будет кружить тебя в парке. Смех снова разлился по аллеям. Тэхён и Чонгук стояли, переплетясь в объятиях, словно боялись отпустить друг друга даже на мгновение. Тихий вечерний ветер осторожно трогал их волосы, донося с собой аромат цветущей вишни. Вокруг мерцал Сеул, переливаясь сотнями огней, но для них весь этот город исчез — был только он, их маленький островок, где время замедлялось. — Я всё ещё иногда думаю… — тихо сказал Чонгук, склонившись ближе, чтобы его слова коснулись лишь Тэхёна, — что если бы я не сделал тот выбор… если бы я остался там… — он сделал паузу, не находя сил произнести слово «на небесах». Тэхён поднял взгляд, и в его глазах было столько мягкости, что Чонгук почувствовал, как что-то внутри него растворяется. — Тогда я пришёл бы за тобой, — тихо, но твёрдо ответил он. — Даже если бы пришлось пройти сквозь все миры. Чонгук едва заметно улыбнулся, крепче обнимая его. — Но я рад, что не пришлось, — он закрыл глаза, вдыхая запах, который стал для него родным. — Каждый день с тобой… он длиннее вечности. Тэхён, прижимаясь к нему, ощущал, как в груди рождается тихая песня, которую слышит только он. Их история казалась ему картиной, которую они пишут вместе, мазок за мазком, день за днём, и в этой картине не было пустого места — всё было наполнено смыслом, красками и светом. В нескольких шагах от них Минхо и Миёнель всё ещё не разжимали объятий. Их руки сплелись, как корни деревьев, и в их взглядах было столько тепла, что казалось — оно способно растопить весь лед мира. Миёнель вернулась, как и обещала, и это возвращение было не просто шагом навстречу, а клятвой: она выбрала его снова, несмотря на всё, что могла потерять. — Ты правда думала, что я смогу жить без тебя? — шёпотом спросил Минхо, почти касаясь её губ. Она улыбнулась — так, как улыбаются только те, кто слишком долго ждал этого момента. — Я знала, что ты будешь бороться, — ответила она. — Но я тоже решила бороться за нас. В её словах было что-то от весны — нежное, но полное жизни. И Минхо вдруг понял, что это чувство и есть их сила: хрупкость, которая не ломается, а расцветает. Сона стояла чуть в стороне, наблюдая за ними, и, несмотря на шутливое ворчание, в её груди теплилось что-то похожее на зависть. Она сделала вид, что закатывает глаза. — Ещё чуть-чуть, и вы заставите меня расплакаться, — фыркнула она, но уголки её губ дрогнули в улыбке. — А ты что, не хочешь, чтобы и с тобой было так же? — поддразнил её Тэхён, бросив короткий взгляд через плечо. — Может быть, — протянула она, делая вид, что обдумывает. — Но мой герой ещё где-то там, в своей небесной сказке. Лифран. Имя, которое она слышала лишь из чужих уст, но которое почему-то уже успело поселиться где-то глубоко в её мыслях. Она представила, как однажды тоже будет кружиться в чьих-то объятиях под цветущими вишнями, и невольно улыбнулась. Они двинулись дальше по аллее, и их смех, лёгкий и искренний, переплёлся с шумом весеннего ветра. Лепестки вишни, кружась в воздухе, падали на плечи и волосы, словно благословляя их путь. Парк был полон жизни — вдалеке смеялись дети, кто-то играл на гитаре, воздух был пропитан сладким ароматом цветов. Но для них это было лишь фоном, ведь в центре их маленького мира были они сами. Тэхён оглядел друзей и тихо сказал: — Знаете… иногда семья — это не те, с кем ты родился, а те, кого ты встретил на своём пути. — Тогда мы — семья, — кивнул Чонгук. — Семья, связанная любовью, верой и… магией, — добавила Миёнель, и в её голосе было тепло. Они продолжили прогулку, шаг за шагом уходя в глубину парка. И где-то там, под первыми цветущими ветвями весны, они знали: пока они вместе, ни небеса, ни земля не смогут их разлучить.