Так всё же он или я?

      С сестрёнкой у Бобби всегда было спокойно и уютно. Всегда порядок, чистота. По-настоящему видно, что хозяйка относилась к этому месту со всей душой и любовью. За место запаха больничного хлора и лекарств, там пахло как в библиотеке — деревянными полками, старой пожелтевшей бумагой и её же собственными духами с запахом роз. В уголочке стоял небольшой прозрачный чайник, что наполнял комнату своим шумом. Каждые пятнадцать минут медсестры то и дело бегали туда-сюда, забирая или принося какие-то вещи или документы, во время того, как для них уже остывал их любимый чай на подоконнике.       Медведица была эдакой негласной мамой для всего отделения терапии. Она была со всеми очень дружелюбна и относилась ко всем с любовью. В её личных шкафчиках всегда были конфеты и печенья, чтобы подать коллегам к чаю. И чай она всегда покупала сама, да ещё так, чтобы у зверя был выбор между несколькими сортами. Кофе тоже был, но его в первые же дни выпивал Кэтнеп.       Бобби любила своё дело. Да, конечно, работа за стойкой регистратуры требовала терпения и стрессоустойчивости, особенно если взять во внимание… пару интересных личностей с некоторыми странными убеждениями которым больше не в терапию, а в психиатрию было нужно. Но, в любом случае, это было больше исключением, чем правилом. И всякие ненормальные появлялись примерно раз в два-три дня, что если сравнить с тем количеством адекватных зверей, что проходят через неё ежедневно, ничтожно мало.       В центре комнаты, прямо у окна, стоял стол. На подоконнике рядом — несколько горшков с растениями, которые медсёстры подарили Медведице на её день рождения. Стол был накрыт клеёнкой с красными цветами, на которой уже было пару желтоватых круглых отметин от кружек и несколько порезов от ножа. Вокруг стола располагались три стула с удобными спинками и мягкими подкладками. По другим углам стояли диванчики и пуфики. Для полного счастья не хватало, наверное, только холодильника с телевизором, но они уже стояли в ординаторской.       Сейчас медведица сосредоточенно разбирала какие-то бумаги во время того, как Кэтнеп, лениво сидя за столом, полностью оперевшись на спинку стула, с задумчивым видом курил в окно. Перед ним стояла большая серая кружка полная чёрного растворимого кофе и кусочек вишнёвого пирога на салфетке, которым девушка так любезно с ним поделилась. В их больнице курение было запрещено, но Кот успешно игнорировал это правило, даже не стесняясь бродящих мимо него медсестёр. Белый и идеально выглаженный халат висел на вешалке у входа. Будет нехорошо, если он испачкается.       Главное только, чтобы Бубба - заведующий отделением, не узнал. Но на счёт этого Лунный не беспокоился. Во-первых у них перерыв в разное время, а во-вторых Слон заглядывает сюда крайне редко, и то только по важным делам, а вероятность того, что за те пять минут, что он курит, появится какое-то «срочное дело», крайне мало.       Девушка и не заметила, как внезапно они с котом остались наедине. Всё медсестры ушли по своим делам. Повисла тишина, на фоне которой томный и глубокий голос Кэтнепа на вздохе казался чем-то по-настоящему завораживающим и внушающим.       — Бобби, Бобби… — протянул Кэтнеп, тяжело выдыхая дым. — Знала бы только ты, насколько меня раздражают тупые звери.       Бобби обернулась к нему, слегка смутившись.       — Что ты имеешь в виду? — спросила она, с интересом поглядывая на его нахмуренную мордочку.       Кэтнеп сделал ещё одну затяжку и посмотрел куда-то мимо неё.       — Я разочарован. Я просто разочарован в зверях, — сказал он резко. — И именно это разочарование заставило меня сменить онкологию на терапию. Там судьбы других доверяются просто консервативным идиотам, которые верят в какую-то недоказанную или уже давно опровергнутую чушь.       Он отхлебнул кофе. В его голосе звучала томная злость.       — Никто не может в научную дискуссию, что при принятии клинических решений, напрямую влияющих на выживаемость пациентов, критически важно.       Бобби не перебивала — только кивнула, пытаясь не спровоцировать ещё больший выброс раздражения.       — Пока я учился, в вузе нам рассказывали вещи, которые, очевидно, были спорны. Нам тоже говорили, что стресс вызывает язву, например, что эти терапевты — дураки. Я-то думал: «Окей, преподаватели, что с них взять. Они же не все лечат». Но дальше… — Чтобы как-то занять лапы, он начал постукивать коготками по крышке стола. — Я думал: «Вот приду в отделение, увижу настоящих врачей». А там такие же идиоты. Думаю: ладно, может, неопытные. А заведующие? А заведующие ещё хуже. Конференции? Ещё хуже!       Он снова посмотрел в окно, сжав челюсть.       — Это просто огромная толпа, которая совершенно не понимает, что они делают, зачем они это делают. И ладно бы… если бы это не вредило пациенту.       Бобби чуть выпрямилась. Она чувствовала, что это не просто жалоба, а что-то личное. Но всё равно молчала.       — У меня было несколько споров с заведующим. Он назначал пациентам неадекватное лечение. Пациент прошёл операцию, а он даёт химию. Хотя химиотерапия в таком случае не просто бесполезна — она может навредить. Может спровоцировать рецидив. Стереть возможные варианты последующего лечения. И всё это — просто так.       Кэтнеп смотрел на свои когти.       — Мы спорили и что? Ты заведующий, ты живёшь этим десятилетиями. Неужели не можешь просто прочитать современные рекомендации? Почему я могу, а ты — нет?       Он покачал головой, в голосе была усталость.       — Это среда, в которой просто некому апеллировать. Если ты врач, и говоришь, что доказательная медицина — ерунда, то ты просто не квалифицирован. Ты безмозглое чмо, и не должен вообще лечить пациентов. У тебя не хватает когнитивных навыков. Не хватает квалификации. Вот и всё.       На мгновение он замолчал, отставив кружку.       — Проблема не в незнании, а в том, что звери вообще не понимают, как работать в доказательной медицине. Вот это страшно. Двадцать первый век, а у них аргументы из личного опыта.       Он облокотился на стол и провёл лапой по столешнице.       — Очень многие вообще не умеют быть научными врачами. Они не понимают, что это. Просто не понимают.       Наступила тишина. Только чайник в углу снова начал булькать. Бобби, наконец, осторожно подалась вперёд, обдумывая, что сказать.       — Это, наверное, правда тяжело. Но почему ты ушёл? Может быть, это как раз наоборот плохо, что онкология лишилась такого специалиста, как ты?       Кэтнеп хмыкнул. Как будто бы эта мысль сама не раз посещала его самого.       — Вот скажи, кто я такой, чтобы «переворачивать» медицину? Я бы только и делал, что страдал бы и бесконечно спорил с другими.       Он полностью облакотился на спинку стула, придерживая затылок двумя лапами.       — Тут же — в терапии, я не несу моральную ответственность за чужие смерти. Я просто выдаю направления, или же лечу заболевания, типа простуды.       Постепенно гнев начал перерастать в печаль, что было по нему заметно.       — Иногда я просто устаю играться в интеллигента с такими индивидами. Просто хочу им сказать: «Иди нахуй» — потому, что чувство собственной правоты им дороже, чем то, что они гробят других.       Эти слова были очень сильными, но всё равно Бобби не до конца смогла понять всю суть недовольства Кота. В её голове проблема врачей была в том, что они не хотят следить за актуальным положением дел в медицине, хотя дело было совсем в другом. Но, несмотря на это, она продолжала послушно поддакивать Лунному:       — Согласна, это очень тяжело выносить, зная, что кто-то неосознанно делает другим плохо.       Глоток за глотком и кружка оказалась пустой, а от пирога остались лишь крошки.       — Насколько же глупо, — протянул кот. — Я же вовсе шёл в медицину не из-за своего альтруизма или какого-либо желания кому-то помочь. Мне было банально интересно, как именно работает организм, почему те или иные вещи происходят в нашем теле и как можно продлить мою собственную жизнь, — он иронично хмыкнул. — А в итоге борюсь с мракобесами. Интересно жизнь повернуться может, не так ли?       Медведица ощущала некоторое напряжение в комнате. Вроде объективно собеседник ни в чем её не обвиняет, да и говорит относительно спокойно. По крайней мере без агрессии. Но девушка вот уже под землю готова была провалиться. А это между прочим её лучший друг. Всё же наверное есть некоторые аспекты его жизни, куда она бы не хотела лезть.       Одно дело, когда Кэтнеп рассказывал про своего пса. Там он мог и злиться, и материться, и проявлять весь спектр негативных эмоций. При этом Бобби чувствовала себя совершенно комфортно рядом с ним. Она не присоединялась ни к оскорблениям, ни к суждениям о личности и характере его супруга. Просто чаще всего жалела самого кота.       — Я устал, Бобби, — сказал он вдруг. — Не от зверей, не от глупости, а от жизни.       Он встал, прошёлся к окну:       — Мне давно не двадцать. Я не хочу каждый день сражаться. Я хочу просто… прийти домой. И чтобы там кто-то был. Кто поймёт. Кто не спорит.       Бобби молча подошла ближе. Не прикасаясь, просто стояла рядом.       — Может быть, ты слишком категоричен? Может быть, не всё настолько чёрно-белое? В любом случае каждый из нас делает ошибки. И это абсолютно нормально. Наука — место, где ищут истину, а не подтверждают свою правоту. И место, где только через тернистый путь из ошибок и неудач приходят к этой самой истине.       — Нет, — отрезал тот. — Даже если и тыкнуть в их ошибку, подкрепив свой довод РКИ. Они просто разведут руками и, апеллируя личным опытом «Ну, моим-то пациентам помогло», проигнорируют тебя. Мне иногда даже жаль, что я это понимаю. Иногда просто хочется перестать существовать.       С его глаза покатилась слеза, которую он в свою очередь моментально вытер, не давая шанса для слабости.       — И когда после этого, я прихожу домой, готовлю еду, пытаюсь просто-напросто перевести дух… Оказывается, что я ужасный супруг, потому что не лелею взрослого и самостоятельного пса. Может быть, если бы ко мне теплее относились, то я и мог бы ответить теплом… А пока всё идёт только к тому, что мне устраивают дома драматичные сцены с уходом.       Потом Кэтнеп почувствовал вину, за то, что вывалил это всё на свою подругу, которая уже явно зажалась.       — Прости. Я не хотел, — коротко сказал он.       Бобби молчала.       Несколько секунд в комнате слышалось только негромкое тикание настенных часов и мерное шуршание шин за окном. Кэтнеп, не оборачиваясь, стоял у окна, глядя, как фонарь во дворе заливает скамейку жёлтым пятном.       — Я не зажалась, — наконец спокойно сказала она. — Просто… больно видеть, что ты так себя изводишь. Ты не чудовище, Кэтнеп, и не ужасный супруг.       Он усмехнулся уголком рта, всё так же не глядя на неё:       — Конечно, ведь снаружи я — умный, заботливый, харизматичный. Все так говорят. Только дома вот почему-то все хотят сбежать от меня.       — Может, не от тебя, — осторожно произнесла она, — а от усталости, оттого, что никто не знает, как с тобой по-настоящему быть рядом, когда тебе плохо. Ты ведь сам не даёшь…       Он обернулся. В глазах у него была не злость, даже не обида — только долгий, выжженный взгляд.       — Потому что если я откроюсь, — сказал он, — меня просто оставят.       И Бобби тогда сделала единственное, что считала правильным.       Она подошла ближе. Медленно. Не обнимая. Просто рядом.       — Я никуда не ухожу, — сказала она.       — Знаю, — слабо ответил он и на секунду прикрыл глаза. — С меня завтра торт.       Кэтнеп умылся холодной водой в ординаторской. Посмотрел в зеркало — морда всё та же, только глаза будто глубже сели, как после бессонной ночи. Он выдохнул, провёл лапами по щекам, пригладил шерсть. Взял халат с вешалки, одел — движение знакомое, почти механическое.       В коридоре уже ждала медсестра.       — У вас снова полная запись. Первый — тот волчонок, у которого приступы по ночам.       Кот кивнул:       — Хорошо. Пускай заходит.       В приёмной он вновь стал врачом. Усталым, невыспавшимся, может, чуть более сухим, чем обычно, но всё ещё внимательным.       Волчонок сел неловко, обхватив лапами живот. Кэтнеп мельком взглянул на карточку, потом — на пациента.       — Всё так же? — спокойно спросил он.       — Да… просыпаюсь от того, что душно, сердце колотится…       Кэтнеп слушал, кивал, задавал уточняющие вопросы. Отвечал кратко, чётко. Где нужно — успокаивал, где нужно — просил сдать дополнительные анализы. Его голос звучал ровно. Усталость в нём не читалась, если не знать, что она есть.       Через полчаса он вышел в коридор, проводив пациента взглядом. Взял следующую карточку.       — Кто у нас? — спросил он у медсестры.       — Молодая енотиха. Похоже, панические атаки.       Кэтнеп устало кивнул и, не дожидаясь, как та позовёт, сам приоткрыл дверь и сказал:       — Проходите. Я вас слушаю.       И так один за другим. Работа снова поглотила его, как всегда. Не лечила, но хотя бы удерживала на поверхности.