Июль играет на гитаре

      Очередной усталый вечер в жизни Сонхуна, который он проживал на повторе. Воздух в маленькой квартире был спертым, пропитанным запахом старой древесины, пыли и неизменной сладковато-терпкой смесью амбры и ванили. Шум города за окном приглушался каплями дождя, разбивающимися о стекло. Хисын, как по расписанию, растворился в сыром питерском вечере, оставив после себя лишь гулкую тишину и вопрос, маячивший на периферии сознания Сонхуна: "Куда он пропадает каждый день?". Но Пак гнал мысль прочь. Не его дело. Их сосуществование пока сводилось к редким взглядам в тесном коридоре, обрывистым фразам о закончившейся соли и вздохам у раковины, где неизменно стояла чья-то немытая чашка (чаще — его собственная, но признаваться в этом было ниже достоинства).       Тяга к никотину прогнала его на балкон. Узкий, захламленный, он пах сыростью и ржавчиной. Сонхун щелкнул зажигалкой, поднес огонь к сигарете и сделал глубокую затяжку. Дым, холодный и едкий, заполнил легкие. Курение —  его ритуал. Краткий миг, когда мир сужается до тлеющего конца и собственного дыхания, подавляя внутренний шум. Но у всего есть своя цена и в моменте это была неприятная горечь на языке, которая не перебивалась никакими кнопками. Он запил ее глотком остывшего кофе из кружки, принесенной с кухни. Дешевые зерна, мятный привкус сигареты — странный, почти тошнотворный коктейль на языке.       Телефон в кармане джинсов ожил, сообщая о новых уведомлениях.

Чонвон староста:

твой сосед снова в бегах? чем он занимается?

в питере кроме музеев и баров делать нечего,

а он каждый вечер, как на работу

19:56

Чонвон староста:

я тут год живу, но из дома выхожу реже,

чем он дышит. ты хоть спросил?

мейби он в вебкам попал???

19:57

      Сонхун фыркнул и клубы дыма заполнили промозглый воздух.

Пак "не гей":

может к девушке бегает. не будет

же он ее в эту развалюху приводить.

20:01

Чонвон староста:

у них конфетно-букетный? вечерами к ней

бегает, а ночью в трубку стонет.

романтик прям

20:03

Пак "не гей":

я не интересуюсь, вону.

20:03

Чонвон староста:

зануда, просто спроси! хуже не будет

или боишься, что он тебе понравится?)

20:10

      Пак закатил глаза, но фраза Чонвона засела под кожей, словно заноза. 

"Хуже не будет"

      Он скурил сигарету до самого фильтра, и потушил об оконный водоотлив. Пальцы дрожали от холода, а в голове мелькнула мысль о второй. В этот же самый момент раздался щелчок дверного замка. Сонхун дошагал до кухни как раз, когда входная дверь со скрипом распахнулась. На пороге стоял Хисын. Капли дождя блестели в его потускневших, но все еще красных волосах (Сонхун невольно отметил про себя: побледневший цвет шел ему даже больше, придавая лицу какую-то хрупкую выразительность). Плечи темно-серой куртки вымокли насквозь, на ботинках — комки грязи, которая не свойственна питерским улицам. Ли, не глядя, сбросил обувь и двинулся к своей комнате, устало потирая виски.       "Классика жанра", – пронеслось в голове у Сонхуна. Но вместо того, чтобы молча пропустить соседа, он сделал шаг вперед, загораживая дверь в комнату. Сердце невольно ёкнуло. — Эй, Хисын, — голос прозвучал чуть громче, чем планировалось.       Сосед остановился и медленно поднял взгляд. В его глаза Хун разглядел усталость и легкое недоумение. Хисын будто молча спрашивал себя "Что ему надо?".  — Да? — ответ глухой, без привычной мелодичности.       Сонхун почувствовал, как подступает краска к щекам. Он жестом указал на закипающий чайник. — Чайник вот-вот засвистит. Хочешь кофе? Или чаю? — он поспешил добавить, сбивчиво, оправдываясь за свое вторжение. — Просто... Сижу один. Да и хотел кое-что обсудить по хозяйству. Продукты, там, кто что докупает.       Пауза повисла тягуче и неловко. Хисын смотрел на брюнета, будто пытаясь расшифровать скрытый смысл. Его плечи слегка опустились, напряжение спало на градус. Он невольно усмехнулся. — Впервые слышу, чтобы кто-то звал на кофе после десяти вечера, — красноволосый снял с себя мокрую куртку и бросил ее на вешалку. — Давай поговорим. Я только руки помою.       Сонхун коротко кивнул и вернулся обратно на кухню. Он подошел к шкафчику за кружками, чувствуя облегчение. Лед тронулся. Теперь оставалось самое тяжелое: не сболтнуть какую-нибудь глупость. Пак налил кипятка в френч-пресс и насыпал молотых зерен — процесс, знакомый до автоматизма, успокаивал нервы. Когда Хисын вернулся, он уже ставил на стол две дымящиеся кружки. Аромат кофе на мгновение перебил запах влаги и ванили. Хисын сел напротив, обхватив теплую кружку руками, будто греясь. Он выглядел достаточно измотанным. — О чем хотел поговорить? Продукты? — спросил Ли, пряча лицо за паром.       Сонхун сделал глоток, собираясь с мыслями. "Начни с простого". — Да. Ну, молоко, хлеб, яйца... Кто будет покупать? Или по очереди? И уборка... — он махнул рукой, чувствуя, что звучит как зануда. — Ладно, это мелочи, решим в другой раз. А ты... — Хун впервые рискнул в открытую посмотреть на Хисына, — Давно в Питере? Я вот только первый курс отучился, на юриста. — Сразу с допроса? — красноволосый вновь улыбнулся и немного оживился. — Я только поступил на первый, — он на секунду замолчал, после чего добавил, глядя мимо собеседника. — Менеджмент. Кадры, все дела. Тут универ недалеко, поэтому понравилась эта квартира. — Серьезно? Ты из СПбГУ? Мы, наверное, в одном универе, — это была неожиданная точка соприкосновения. — А я думал… — Хун запнулся, не решаясь озвучить свои предположения о творческой натуре соседа, которую он прочитал по обвесам на ботинках, его ярким волосам и куче колец на пальцах. — Думал, я художник или музыкант? — с усмешкой, но в ней скрывалась горечь. Он поиграл серебряным кольцом на пальце, что стерлось по краям от вечных махинаций. — Мечтал, да. Не вышло. А тут... — он махнул рукой в сторону окна, за которым лил дождь. — Питер. Хоть и дождливый, но совсем другой. Не то что моя деревня. Там тесно во всех смыслах: в голове и в жизни. А тут дышится иначе, — Ли снова отпил кофе, и на этот раз Сонхун поймал его взгляд: усталый, но живой. И в нем мелькнуло что-то до боли знакомое. Одиночество? Нелюдимость? — Понимаю, — тихо пробормотал брюнет, и это была правда. Питер давил своей серостью и величием, но в то же время давал иллюзию свободы. — Я тоже не совсем по любви к юриспруденции сюда приехал. Скорее, "надо" и "потом разберусь", а пока кофе варю, — он неуклюже рассмеялся от собственных слов.       Хисын улыбнулся в ответ — неярко, но искренне. — Зато кофе у тебя неплохой, — он поднял кружку в легком тосте. — Для юриста-бариста.       Неловкость начала таять, как сахар в горячем кофе. Разговор покатился сам собой: об отсутствии продуктовых в центре, о бесконечных туристах, о сложностях найти нормальную кафешку в их районе, о том, как первый курс давит и морально, и физически. О том, что Питер — город возможностей, которые почему-то всегда прячутся в тихих дворах-колодцах. Они не говорили об отношениях, не говорили о том, куда Хисын ходит по вечерам. Но Сонхун вдруг понял, что его сосед — не просто "рыжий фрик" или "парень с девушкой". Он казался ему таким же потерянным, искавшим свое место под вечно пасмурным небом. И в этом для них двоих было что-то общее.       Когда темы для разговора подошли к своему естественному концу, в квартире вдруг повисло неловкое молчание. То самое, что царило здесь до сегодняшнего вечера, только теперь оно казалась плотнее и тяжелее. Пропитанное неловкостью несостоявшегося сближения, так и не перешедшее точку "невозврата". Дождь за окном усилился, стуча по окнам мокрыми пальцами. — Что же… Я пойду, — речь Сонхуна прозвучала неестественно. Жар разливался по его щекам. — Завтра на работу, поэтому пора, — брюнет ощущал себя глупо, потому что на самом деле ему не нужно было никуда идти, но желание поскорее спрятаться оказалось сильнее. — Давай. Спокойной ночи, — Хисын не стал задавать лишних вопросов. Он просто встал и ушел, растворившись в темноте коридора.       Неловкость материализовалась в воздухе гуще сигаретного дыма. Сонхун остался один среди крошек на столе и двух немытых кружек — свидетелей его провала. Он допил холодную гущу со дна своей чашки. Горечь на языке была знакомая, но сегодня особенно едкая, с привкусом упущенной возможности.        "Завтра на работу". Идиот. Он явно спугнул тот хрупкий момент, когда разговор мог свернуть куда-то глубже, стать теплее и объединить две души в одно целое. Теперь между ними вновь возведена стена: буквально и метафорически. Он скреб губкой по керамическим стенкам с яростной тщательностью, будто мог отмыть это чувство глупой досады, что поселилась в сердце. Шум воды из крана заглушал мысли лишь на мгновение, но Хун был благодарен и этому.       Вернувшись в свою комнату, Сонхун плюхнулся на скрипучую кровать. Силенциум квартиры давил, смешиваясь с монотонными звуками непрекращающегося ливня и создавая тревожный гул в ушах. Он взял телефон, который был спасительным островком в этом море непонятной тревоги. Экран ярко вспыхнул, ослепляя в темноте — уведомление от Чонвона.

Чонвон староста:

куда пропал? поговорили? чем закончилось?

он тебя на свидание пригласил или просто

счета за воду обсудили?

22:43

Пак "не гей":

говорили. оказывается, что учимся

в одном универе. и он не фрик.

23:26

Чонвон староста:

и что, симпатичнее стал от этого?

23:37

Пак "не гей":

заткнись. просто поговорили. нормально.

правда в конце неловко стало… и я сбежал

под предлогом работы.

23:49

Чонвон староста:

ты как обычно. ладно, не парься,

лед уже тронулся. завтра улыбнись

сексуально ему в коридоре и сделай вид,

будто ничего не было.

00:04

      Переписка оборвалась, когда из-за стены донесся звонок. Сонхун замер, а его телефон выскользнул из ослабевших пальцев, упав экраном в одеяло. Ему не нужно было вслушиваться. Стены тонкие, как папиросная бумага, пропускали каждое ядовитое слово. — Ты даже не позвонил, а я ждала! Опять типа забыл? Или занят чем-то важнее меня? — девушка говорила громче обычного, но ее речь оставалась все такой же медовой и привлекательной, как раньше. — Юнха, — Хисын тяжело вздохнул. — Я же объяснил, что у меня был сложный вечер. Я только зашел домой, — он в свою очередь звучал сдержано, но дрожащие окончания выдавали нервозность.       Сонхуну не были интересны чужие ссоры. Он просто хотел скорее заснуть, поэтому закутался в одеяло, в попытках спрятаться от того, что его никак не должно было касаться. Но голоса, едкие и острые, продолжали прорываться сквозь барьеры. — Сложный? У тебя каждый день сложный! А у меня что? Я тут одна, Хисын! Ты переехал, начал новую жизнь, тебе там вообще супер, видимо, раз ты даже не пишешь! Просто пропал, и все! — Юнха почти срывалась на крик, явно не контролируя свои эмоции. — Я не исчез, я просто пытаюсь освоиться. У меня каждый день куча дел: то с университетом, то с переездом. Ты и сама все прекрасно знаешь! Думаешь мне легко? — в голосе читалось, как Хисын старательно сдерживался, чтобы не начать кричать в ответ. — Ты ходишь по своему Питеру, заводишь новых друзей, а мне ты уделяешь пять минут перед сном, если повезет! Я тебе больше не нужна? Скажи честно, Хи!       Хун вдавливал голову в подушку и зажмуривал глаза в попытках перестать слышать. Ему казалось, что он находится в эпицентре событий, хотя вовсе и не должен. От осознания этого становилось совсем неуютно. Их разговор был чем-то интимным, чем-то, что должно оставаться только между двумя. И Сонхун здесь явно лишний. Стучать в дверь соседу было бы как-то странно и совсем неуместно в такой ситуации. Поэтому он встал с кровати и принялся искать наушники, лишь бы перебить весь шум громкой музыкой. — Хватит! Хватит меня давить! Я не могу быть привязанным к телефону двадцать четыре на семь! У меня своя жизнь! Я не забыл о тебе, но я... Я хочу наконец-то дышать, Юнха! Как ты не понимаешь? — Дышать? Без меня? — каждое ее слово взахлеб. Моментами казалось, что она вот-вот заплачет. — Скажи мне прямо! Ты разлюбил? Нашел кого-то? Это из-за твоей дурацкой музыки, да? Опять ныряешь в свои фантазии и забываешь про меня?! — Не трогай музыку! Ты не понимаешь! Ничего, блять, не понимаешь! Просто оставь меня в покое. Я не могу сейчас…       Сонхун вздрогнул от неожиданного громкого звука: удар кулаком о стену, прямо за изголовьем. Полки над кроватью мелко задрожали. Даже его кровь словно перестала циркулировать по венам, застыла. Пак еще ни разу не слышал, как этот парень ругается. Жар в его голосе нарастал с каждым разом все больше, и это не на шутку пугало брюнета. Однако тишина, наступившая после, была хуже криков. Ее нарушал только сдавленный, надрывный плач Юнхи, постепенно растворяющийся в пустоту. Отключенный звонок. Конец. Почему-то Хун не был этому рад. Теперь отсутствие шума казалось ему наказанием. Так и не найдя наушники, он вернулся обратно в кровать и уставился в потолок. Брюнет лежал, не дыша, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Спать больше не хотелось.

*** 

      Сонхун проснулся с ощущением, будто его всю ночь молотили кувалдой. Веки были тяжелыми, а капилляры полопались, от чего глаза невыносимо щипало. Во рту появился мерзкий привкус. Кажется, это смесь тревоги, бессонницы и недосказанности. Серый свет питерского утра пробивался сквозь щели тонких старых штор, не суля ничего хорошего. Дождь, конечно, не прекратился. Он продолжал шуршать, словно перетирая кости города в мелкую труху.       Хун лежал в кровати, рассматривая потолок — трещинки на отколупавшейся и пожелтевшей побелке. В квартире не было слышно ни журчания воды, ни звука закипающего чайника, ни шагов. "Неужели ушел? Или просто спит мертвым сном после вчерашней сцены?" — подумал Сонхун, и от одной мысли пробежала дрожь по телу. В ушах до сих пор остались отголоски неаккуратно брошенных фраз.       Желудок предательски скрутило от голода. Лежать дальше, прячась за дверью — бессмысленное занятие. Рано или поздно сосед, кухня, этот неловкий взгляд просто неизбежны. Нужно сейчас же придумать причину, почему он не ушел на ту выдуманную смену. "Заболел? Уволился? Сломался будильник?" — мысли путались, словно нитки.       Брюнет с трудом выполз из-под одеяла, отрывая свою тушу от постели. Он натянул первую попавшуюся футболку — выцветшую, с полустертым принтом титана (подарок Чонвона, давно перекочевавший в "домашние тряпки") и старые спортивки. Босиком ступил на холодный линолеум коридора, каждый его шаг раздавался звоном в тишине. "Хотя бы кофейку" — прошептал он или подумал, сам не понял. Рука толкнула дверь на кухню, и Хун замер.        Воздух ударил в лицо. Влажный, густой, пропитанный паром от горячего душа и резким запахом дешевого геля с нотками цитруса. Тусклый утренний свет лился из окна, выхватывая пылинки, танцующие в воздухе. Хисын был тут. Он стоял спиной к двери, у самого окна, вглядываясь в серую бездну двора-колодца. Обернутый в одно только темно-синее полотенце, сползающее по бедрам. Вода стекала с его медно-тусклых волос по шее, по острым лопаткам, по длинной линии позвоночника, теряясь где-то под хлопковой тканью. Его плечи чуть ссутулены. Казалось, будто усталость висела на нем мертвым грузом.       Сонхун с трудом проглотил комок в горле. Взгляд, словно против его воли, скользнул вниз — не по телу, а к рукам. Рукам, мертвенно сжимавшим края полотенца. На его костяшках красовались свежие сине-багровые гематомы и жуткие ссадины. Доказательство того, что вчера картонная стена все же встретилась с яростью соседа. В груди что-то екнуло. Коротко, резко, как удар маленького молоточка. Легкая, непривычная дрожь пробежала по кончикам пальцев. "Черт, куда смотреть то? На отклеивающийся кусок обоев? На грязную ложку в раковине? На голубей, бегающих по крыше?". Мысли метались, пытаясь найти безопасную точку, но снова и снова возвращались к этим синякам.       Сонхун чувствовал себя полным идиотом, застывшим в дверях. "Нужно срочно что-то делать. Уйти? Поздороваться? Сделать вид, что не заметил?" — идеи прилетали в голову одна за другой, сменяясь на все более и более нелепые. Спасение нашлось в холодильнике. Сонхун прочистил горло: громко и совсем неестественно, а затем шаркнул ногой, делая вид, якобы только зашел на кухню. Шаги прозвучали как раскаты грома в тишине. Он распахнул дверцу и уткнулся лицом в холодный воздух и полупустые полки.       "Нужно сделать серьезное лицо, будто я ищу что-то важное. Молоко? Сметана? Кетчуп?" — казалось, сердце колотится прямо в глотке.        Хлопок дверцы холодильника прозвучал чересчур громко. Сонхун замер, сжимая в руке пакет молока (находка, ставшая неожиданным трофеем). За его спиной ощущалось движение: медленное, тяжелое. Он обернулся, не в силах выдержать чужой взгляд, впивающийся когтями прямо под кожу. Хисын стол перед ним, его глаза, обычно яркие и живые, были затянуты тусклой пеленой. А под ними синяки, свидетельствующие о бессонной ночи. — Доброе утро, — голос хриплый, выжатый досуха.       Шею и уши брюнета окатило волной жара. Не от обнаженного тела напротив, а от груза, который висел между ними двумя. Кажется, они оба думали об одном и том же. И эта неловкость съедала, если не двоих, то Сонхуна точно. — Молоко, — Пак сам не понял, почему выпалил это, но слова казались единственным якорем в этом океане неловкости. — Можешь взять мое, — он нелепо улыбнулся, кивая на кружку с чернющим кофе в руке соседа.       Лицо Хисына на секунду окрасилось недоумением. Он медленно перевел взгляд на свою чашку, поднес ко рту и сделал глоток. Кажется, эта сцена не может быть еще более нелепой, чем сейчас. Он исказился в гримасе, то ли от горечи дешевых зерен, то ли от чего-то другого, о чем Сонхун мог только догадываться. — Прости, если помешал ночью, — тон оставался ровным. — Стены тут… Тонкие. — А, это… — холодок пробежал по спине, пока Хун глотал воздух, словно рыба, ища подходящие слова. — Я крепко спал, ничего не слышал, — ложь обожгла его язык, покалывая на кончике.       Ли ничего не ответил. Лишь тяжело выдохнул, то ли от усталости, то ли от внутреннего раздражения. Он выглядел, как пустой сосуд, из которого выплеснули все возможные эмоции. — Воздух тут спертый, как в парилке. Пахнет… — Хисын слабо махнул рукой, не заканчивая мысль, но Сонхун понял: сыростью, сигаретами, тоской. — Дышать невозможно. — он провел ладонью по лицу, грубо потер глаза, словно пытаясь стереть тени усталости.       Красноволосый уперся руками в край стола, пальцы с синяками белели от напряжения. Казалось, он вот-вот рухнет прямо на пол и Пак никак не сможет ему с этим помочь. Его взгляд, мутный и отсутствующий, блуждал по кухне, цепляясь за пыльные углы, за капли жира на плите, за Сонхуна, и тут же отскакивал куда-то в сторону. — Не могу сидеть в этих стенах, — признался он наконец, почти шепотом. Слова давались с трудом. — Голова гудит, как улей. Нужно выйти и освежиться, — он замолчал, переводя дух, будто даже эта короткая речь его вымотала. — Ты свободен? Или работа? — вопрос без иронии, просто как констатация факта. Словно он принял ложь, как данность, не имеющую сейчас значения. — А, да. Я перепутал дни, сегодня не моя смена, — Хун не умел врать, интонация всегда выдавала, но люди продолжали подыгрывать ему. Наверное из жалости. — Тогда, — он сделал паузу, собирая в себе оставшиеся силы. — Может, прогуляемся до парка или набережной? Или просто посидим где-то не в этих стенах, — Хисын не сказал "пожалуйста", но эта мольба о спасении из клетки читалась между слов. В конце концов, ему больше не к кому было обратиться.       Пакет молока в руке Сонхуна в ту же минуту перестал быть щитом. Жар в теле сменился ощущением жалости и облегчения. Он видел, как Хисын протягивает ему руку, и это было не предложение дружбы. Скорее, сигнал S.O.S., что горел ярко красным где-то там в груди. И ему вдруг очень захотелось выйти из этой пыльной коробки под прохладный питерский дождь. Предпринять очередную попытку "хуже не будет" и спасти, если не себя, то хотя бы кого-то другого от этого давящего чувства тоски и тревоги. Попробовать стать чьим-то любимым абзацем в скучной книге или даже целой главой. Пожалеть о том, что сделал, и никогда не жалеть о том, что когда-то упустил. — Если хочешь, то можем сходить куда-то, я только... — он показательно осмотрел себя. Покалывание в пальцах сменилось легкой дрожью от предвкушения. — Переоденусь, ладно? — Да я тоже не в полной готовности, — легкая улыбка вновь озарила лицо парня, и Сонхун подумал, что готов выложить все свои козари на стол, только бы видеть ее чаще. — Тогда через час у двери.