Цветы, что не распустятся завтра

Стук собственного сердца — набатом в ушах. А взгляд прикован к одной точке. Словно всё мироздание сошлось на одном тонком запястье, едва прикрытом белым платком, и на широких пальцах, что давили на него. — Поздравляю, ваше величество! — жирный евнух убирает свои пальцы с нефритового запястья. — У наложника Чу пульс счастья! Объявляет престарелый лекарь и торопится убрать свои пальцы подальше — и от огреха, и от наложника. Сам же обладатель «пульса счастья» счастья не выказывает абсолютно. Даже бровью не ведёт. Лицо — прекрасная нефритовая маска — застыло в полном безучастии. Будто вся царящая вокруг суета — начиная с тараторящего о новой диете и лекарствах кастрированного альфы, его императора и заканчивая самим «пульсом счастья» — его абсолютно не касаются. Только раздражённый жест, с которым омега стряхивает с руки платок и прячет запястье под широкими рукавами своих неизменных траурных одежд, выдаёт в нём живого человека с эмоциями. От бубнежа лекаря начинает болеть голова (что в последнее время стало достаточно частой проблемой, которую всё труднее было решить). Хочется отвесить хорошего такого пинка не затыкающемуся альфе, но тот, в конце концов, сообщил ему хорошие новости. Поэтому уходит он сам — целый и подгоняемый даже не царственными пинками, а только коротким «проваливай». Чего, впрочем, вполне достаточно, чтобы уже через секунду и след его простыл. — Ваньнин, — зовёт он омегу, что, видимо, задался целью рассмотреть все трещинки на деревянном полу, а потому не поднимал взгляда. — Вань… — Полагаю… — перебивает его омега, всё ещё не поднимая глаз. — Император доволен новостями? Голос — ровный, наполненный каким-то сухим почтением. В иные времена он таким же голосом рассказывал ему о героях прошлого и зачитывал трактаты о нравственности. Мо Жань скрипнул зубами. До того ему было противно слышать этот тон, что захотелось хорошенько врезать омеге по лицу, чтобы этот тон вылетел изо рта вместе со слюнями и кровью. И всё почтение, которое омега откуда-то откопал к своему повелителю — туда же! Ярость в груди разгоралась, как сухая трава, брошенная на тлеющие угли. И пальцы даже немного закололо — фантомным ощущением мягкой кожи и острой скулы. Но сорваться он себе не позволил, делая вместо этого шаг назад. Будто бы и вправду не доверял себе. Будто бы и вправду боялся… — Верно. Этот достопочтенный доволен, — ухмыляется альфа. — И если мой Чу Гуйфэй стал таким почтительным, то, может, этому достопочтенному не придётся напоминать ему принимать лекарства и еду? Омега наконец отрывает глаза от пола. И в золотых омутах — бесконечная усталость, вперемешку с облегчением и ещё чем-то равнодушно-отстранённым. Он ничего не говорит. Только смотрит. И даже не на него. А будто сквозь. Будто за. Будто видит за плечом, покрытым дорогим тёмным мехом, кого-то… — Как будет угодно моему императору, — произносит омега бесцветным голосом. Произносит, как старательный секретарь, приносящий свитки на собрании. Как старый слуга, которому поручили тяжёлую рутинную работу. Как… Мо Жань разворачивается и буквально вылетает из павильона Алого Лотоса. Что-то в груди царапалось и рвалось наружу. Словно внутри было заперто два неистовых зверя. И каждый хотел обратно. Но один — прижать к себе омегу, утешить, поддержать, а второй — разорвать лицемерного наложника на части. И он сильно сомневался, что если сделает хоть шаг назад, первый одержит верх. В свои покои он врывается как ураган. И словно впадает в забытьё. Где нет ничего. Ничего, кроме желания всё вокруг себя уничтожить. Ничего, кроме обиды, что обжигала не хуже закалённого железа, и чужого равнодушия, что заливало, как январский мороз. В себя он приходит от сладкого вкуса на языке. Вино, белые цветы груши — наполняют рот приятной сладостью и дарят свежий цветочный запах. Не такой приятный, как у Учителя, но тоже неплохой. В комнате разве что стены не снесены. Прислуга суетливо собирает осколки драгоценной керамики и обломки не менее драгоценной мебели от искусных мастеров. Но это — меньший урон. И он даже рад, что сегодня пострадала только утварь. Откинувшись на шёлковые подушки, он швыряет глиняный сосуд куда-то под ноги мальчишке-омежке, вынуждая того задавить в себе испуганный писк. Пожар в груди ослаб — хоть и не исчез. Как и не исчезла головная боль. «Грёбаный Чу Ваньнин… Неужели так трудно было выдавить из себя хотя бы подобие улыбки? В конце концов, это же наш ребёнок!» *** В павильон Алого Лотоса он теперь шёл с трудом. Но с нуждой. И не той, что вспыхивала в груди и тяжестью оседала внизу живота. Сейчас ему хотелось просто видеть. Просто знать, что он дышит и живёт. Кровь провинившихся ещё не успели вымыть из всех углов дворца. Но жизнь в нём продолжалась — несмотря ни на что. И когда он оказался на пороге, омега снова, по своему обыкновению, был занят. На сей раз он пытался вытащить достаточно тяжёлую колыбель во двор. Разумеется, он был возмущён до глубины души, что омега так надрывается. Но решил оставить грубые возмущения при себе — всё же он сам лишил рук практически всю прислугу в этих стенах — и вместо этого перехватил тяжёлую ношу, молча помогая Чу Ваньнину закончить свои дела. — И чего тебе вздумалось её сейчас вытащить? — всё же не удержал в себе вопрос альфа. — Теперь это просто мусор, — равнодушно бросает Чу Ваньнин. И снова (снова!) не смотрит ему в глаза. — Нужно избавиться от этого. Мо Жань почувствовал, как во рту разлилась странная горечь. Словно он одним махом выпил целую бочку отвара полыни. Под его пальцами — всё ещё не покрытое лаком дерево и тонкие узоры, которые должны были защищать от злых духов и дарить сладкие сны их сыну. Совсем недавно он сидел прямо на полу, не заботясь о грязи и опилках, ловя каждое движение нефритовых пальцев и сосредоточенный взгляд раскосых глаз. Сам смывал с умелых рук пыль, а после утыкался в пахнущие древесиной ладони. Иронично, но для колыбели Чу Ваньнин выбрал грушевое дерево. Он выбирал древесину, любовно вырезал узоры — а теперь называет всё это просто мусором? Как будто всё — силы, время, ладони поверх округлившегося живота, уверенные толчки под мраморной кожей, мысли, надежды, ожидания, всё, чем он жил эти месяцы, — не… — Не смей так говорить! — он встряхнул омегу за плечи, походя заметив, как остро и правильно они легли в ладони. — Хочешь сказать, вещи для щенков этого достопочтенного — мусор? Может, ты того же мнения и о… Договорить ему не дала предательская слеза, что скатилась по высокой скуле, задержалась на остром подбородке и сорвалась вниз. — Ваньнин… — собственный голос дрогнул. И все рвущиеся из горла проклятья встали в нём комом. — Отпусти меня, — тихо попросил Чу Ваньнин и положил свою ладонь поверх его руки. И только он собирался воспротивиться, обнять мужа, как тот продолжил: — Отпусти или убей меня, потому что я так больше не выдержу. Он замер, как громом поражённый. Хотя обычно это его слова были страшнее грома и разительнее молнии. — Я знаю, что я перед тобой виноват… страшно виноват за смерть Ши Мэя… А тем временем истерика Чу Ваньнина только нарастала. А поминание его имени ощущалось, как пощёчина. Раньше только сам Мо Жань называл его. Только он и упрекал бывшего учителя. А тот лишь смотрел на него своим холодным взглядом. Или он только таким казался? — Мо Жань, я виноват, — Чу Ваньнин схватился за белый шёлк на груди, будто у него тоже сейчас болело сердце. — Но я отдал тебе уже двоих своих детей! Хватит! Я не вынесу этого и дальше! Голос учителя срывается. А ноги, кажется, подводят — ведь вес в его руках становится чуть больше. — Отдал двоих детей? — повторяет Тасянь-Цзюнь. И его горе горит огнём, которое может обжечь целый мир. Но его мир давно сошёлся на одном человеке. — Тогда почему же у этого достопочтенного до сих пор ни одного ребёнка? Вопрошает он, словно бы это могло быть виной самого Чу Ваньнина. Словно сам Тасянь-Цзюнь может перестать винить в этом кого-то, кроме себя… Но несмотря на это он всё равно смотрит в прекрасные глаза феникса с требовательностью и сжимает острые плечи в ожидании ответа. И на пару секунд рыдания, рвущиеся из груди омеги, чуть приглушаются. Он тоже смотрит на него из-под мокрых ресниц. Смотрит, всхлипывая, и будто бы решает про себя что-то. — А если будет, отпустишь? Спрашивает Чу Ваньнин. Спрашивает так, будто хочет ему что-то предложить — или подловить. Словно опытный шулер в игорном доме. И это тоже злит. Он всегда знал, что Чу Ваньнин именно так к нему относится! Что глубоко внутри он считает себя выше всего этого. А самого Мо Жаня — безродной псиной, которая только благодаря собственной наглости напялила мяньгуань. Но внешние атрибуты царствования не меняют сути. А суть в том, что Чу Ваньнин не считал Мо Жаня достойным себя. Ни достойным учеником, ни достойным альфой. И ни сотни ночей в одной постели, ни метка на шее не могли изменить этого мнения. Скрипнув зубами, Тасянь-Цзюнь сжал плечи омеги ещё сильнее, заставляя того сжать губы и зажмуриться от боли. — Так хочется бросить этого достопочтенного, Чу Ваньнин? — рычит он, нависая над фигурой, которая вообще-то не была хрупкой, но горе и приложенные силы заставили и извечно прямую спину чуть согнуться. — Хочешь бросить своего мужа, своего альфу, загибаться в этом дворце? Но только упрямство в глазах никогда не исчезает. — Отпустишь? — повторяет свой вопрос Чу Ваньнин. И Тасянь-Цзюнь щёлкает клыками. Щёлкает клыками, гневно втягивает воздух и думает… что всё это может сыграть ему на руку. Светлая мысль, что пробивается сквозь пелену гнева. Всё же опыт показал: беременность делает омегу очень ласковым и сентиментальным… — Хорошо… — выдыхает он слова, как дракон — пламя. — Этот достопочтенный дарует тебе свободу, если ты подаришь ему живого ребёнка. Сделал акцент Тасянь-Цзюнь, чтобы омега не вздумал потом говорить, что Сун Цютун родил ему ребёнка. Если он родит… — Хорошо, — соглашается Чу Ваньнин и рукавом вытирает слёзы со своих щёк. *** Мо Жань поднялся с постели так, будто лежал на ней год неподвижно. Все мышцы были налиты свинцовой тяжестью. Шевелиться вообще не хотелось. Но находиться в разрушенных покоях хотелось ещё меньше. Дворец Ушань, в своём мрачном роскошестве, казался чужим и неуютным местом. Стены словно давили. Поэтому он поспешил на улицу. Не то чтобы там всё было веселее. Близкое нахождение границы мира духов всегда вносило свои коррективы. Но ещё их вносила пришедшая в этом году очень рано весна. Тёплое солнце словно задалось целью растопить весь зимний снег и лёд за раз. И воздух пах тёплой сырой свежестью. Если бы не всё ещё холодный ветер... Он понял, что ноги понесли его снова в сторону павильона Алого Лотоса. Впрочем, как и всегда. У него в голове не укладывалось, почему, но его всегда туда тянуло. И тянуло к человеку, что там обитал. Неуклюжий в постельных делах, по большей части лежащий, как бревно, омега, от которого он не мог выпросить ни ласки, ни страсти. И небольшой павильон, вечно заваленный деревяшками и железками, в тонкие стены которого уже до основания въелась пыль и страдание. Ни то, ни другое не могло вызвать желания находиться рядом. Но были ли это минуты триумфа или скорби, ноги сами несли его по знакомым с юности каменным ступеням. Впрочем, сейчас под ногами была только грязь вперемешку с талым снегом. Снова... Он снова пошёл дальней дорогой... Чу Ваньнина он встретил на полпути. Заметив знакомую, прямую как спица спину, покрытую мантией с мехом белой лисицы, что он подарил, он чуть сбавил шаг. Словно давая омеге шанс уйти. Но тот — или не слышал шагов, или не хотел слышать. А может, хотел, чтобы они всё же встретились там. Тасянь-Цзюнь остановился в паре шагов от своего наложника. Как и два года назад, тот стоял, повернувшись к нему спиной. Под ногами омеги — белые бумажные цветы. Безжалостно брошенные прямо в весеннюю грязь. — Ваньнин... Тихо выдыхает он имя. Настолько, что оно почти заглушается ветром во всё ещё голых кронах деревьев. Прошло два года, а камень с высеченными аккуратными иероглифами «Драгоценное дитя» всё ещё лежит не на поляне, а на сердце. Омега поворачивается медленно. И смотрит с безучастной тоской. Впрочем, даже это он быстро прячет за веером длинных ресниц. Холодный ветер срывает с его головы капюшон. И Мо Жань, быстрее, чем успевает даже подумать, делает выпад вперёд, возвращая обитую белым мехом ткань на место. И застывая. В этих почти и не до конца объятиях. Всего полтора вдоха проходит, прежде чем поверх его рук оказываются холодные длинные пальцы. Не в попытке отстранить. А скорее... в желании убедиться, что альфа действительно стоит сейчас за спиной. — Этот... — голос чуть хрипит, и приходится немного прочистить горло. — Кхм, этот достопочтенный будет обедать в павильоне Алого Лотоса. Омега, словно очнувшись от морока, кивает и делает шаг вперёд, наплевав на всякий этикет. Знакомые до боли стены больше не теснятся от пыли. И не дрожат от холода. В них теперь старательно убираются проворные прислужники и регулярно остаются полные жаровни. И даже сейчас старик Лю, почтенно раскланявшись, принимает из рук омеги тёплую накидку и приказ подать обед на двоих. Постаравшись откинуть былую неловкость, Тасянь-Цзюнь по-хозяйски располагается за чайным столиком. И Чу Ваньнин, словно бы всегда был почтенным супругом, спешит налить своему альфе чай. И всего на пару минут между ними даже идиллия. Всё такая же молчаливая, но не напряжённая. — Тебя не тревожит дурнота? — осведомляется он, принимая из рук омеги чашку. — Помнится, в прошлый раз ты даже есть нормально не мог... — В прошлый раз... — тяжёлый вздох, в котором тонет конец фразы. — Со мной всё хорошо. Слуги заходят с подносами и опущенными головами, стараясь уместить на крохотном столике обилие блюд. И, разумеется, поскорее покинуть поле зрения своего правителя. — Если станет плохо — не геройствуй и сразу принимай отвары! — хоть тон и становится более жёстким, от реальной злости его всё ещё легко можно отличить. — Маленькому принцу нельзя голодать! Свои слова он подтвердил, положив в тарелку к омеге большой кусок обжаренной свинины. — Ешь! Не хочу опять выслушивать от этого пройдохи Бинаня, что ты слишком худой, — командует альфа. Омега с сомнением оглядывает румяный от зажарки и перца кусок мяса, но всё равно откусывает — ведь кто он такой, чтобы пренебрегать милостью императора? — Не приглашай его, — чуть откашлявшись от перца, ответил омега. — О? Моему Чу Гуйфэю чем-то не угодил признанный талант врачевания? — с усмешкой спрашивает альфа. Впрочем, он сам был бы не против видеть прозорливого бету как можно меньше. Краснело ли резко расчерченное лицо от специй или от озвучивания титула? — Если он окажется на пороге, то уже через час ко мне с ценными подарками придёт главный императорский супруг, — отфыркивается в итоге Чу Ваньнин. А у Мо Жаня мясо комом встаёт в горле. Сун Цютун, вообще-то, уже не... Уже почти год не главный супруг, а такой же Гуйфэй. Больше между ними не было расхождения по титулам, а ещё... *** Тасянь-Цзюнь отложил очередной свиток из храма Убэй и устало потер переносицу. Всё было бы проще, если бы тогда он просто прирезал чёртового омегу. Но, говоря по чести, его вина была весьма опосредована. Его титул давал право поступать так. И накладывал обязанности по рождению наследников. Вследствие недолгого расследования удалось выйти на одного министра, который хотел подорвать дух императора для дальнейших планов сопротивления. Так что винить Сун Цютун было… не в чем. Но и оставить его рядом он не мог. Храм Убэй, получивший от него в своё время немалые пожертвования, с радостью согласился принять на своей территории тогда ещё главного супруга. Официально это было сделано с целью «уберечь» под крылом монахов омегу в тяжбе. Впрочем, полученное им через месяц письмо со слезными извинениями главы храма с печальной историей о том, что Сун Цютун потерял ребёнка… не вызвало в нём ни безграничного горя, ни бесконечной ярости, что охватывали его, когда Чу Ваньнин терял детей… Разве что вздох чуть тяжелее обычного сорвался с губ. Но за тем, первым официальным, полетели новые весточки от самого Сун Цютун. Тот рыдал на сотни строк о том, как больно и страшно ему было, какое это бесконечное горе, и как он извиняется перед «братцем Чу» за то, что по его вине тот пережил то же самое. Несколько месяцев это продолжалось, пока он не получил ещё одно официальное письмо с сухой просьбой забрать главного супруга обратно. Мо Жань тогда только усмехнулся, представляя, что каждый день выслушивали бедные монахи. Всё же он не понаслышке знал о характере своего мужа и о его умении действовать на нервы. После трёх прошений он-таки сдался и отправил за своим омегой паланкин и охрану. Но на каменные ступени он на сей раз ступил не главным супругом, а первым. И на этот раз по лестнице его никто не нёс на спине… *** А ещё Сун Цютун, вернувшись, внезапно стал очень ласковым, практически шелковым. Постоянно норовил притащиться к воротам павильона Алого Лотоса с коробом полным печенья или свёртками шёлка. «Братец Чу, открой мне, у нас одно горе на двоих, давай же его разделим», — услышал он однажды, придя навестить своего наложника. Разумеется, он развернул его тогда и даже пригрозил, что если ещё раз узнает о таких визитах, титул будет Фэй. Впрочем… Не то чтобы это сработало. — Хорошо, — только и кивает он в ответ. Хотя на самом деле он был бы куда спокойнее, если бы вместо обычного лекаря за ним следил глава медицинской секты. Дальнейший обед прошёл в практически образцовой тишине. Он просто смотрел на то, как серебряные палочки летали над столом, выбирая пресную еду и откладывая подальше пылающие от специй куски. А после касались едва розоватых губ… Сглатывать слюну вперемешку с острым перцем… оказывается, чревато кашлем. Позорным и очень громким. Зато Чу Ваньнин завозился, наливая ему воду и стуча между лопаток, словно самый услужливый и ласковый в мире наложник. На секунду ему стало даже приятно видеть беспокойство в раскосых глазах. Впрочем, не так приятно, как схватить тонкое запястье. И не так приятно, как потянуть омегу на себя, заставляя натурально упасть на себя. Запах цветов яблони и лёгкий шлейф молока укутали его. Острые лопатки под ладонями и шёлк волос. Удивлённый полувздох сорвался с розовых губ. На секунду… всего на секунду — всё стало правильно. *** Все было неправильно. Абсолютно неправильно! Он так надеялся, что сможет вернуться в те дни неги и безмятежности, когда под звуки гуциня его душа успокаивалась. Когда он засыпал и просыпался в окружении запаха весны и молока. Когда каждая минута его жизни была полна томительного, но радостного ожидания. И Чу Ваньнин… Чу Ваньнин, который тоже ждал. Он не говорил об этом прямо и не демонстрировал своего ожидания, как тот же Сун Цютун. Но это всё равно было видно. В том, как он невзначай клал руку поверх округлого живота. В том, как он изводил бумагу ровными иероглифами имен. В том, как вырезал защитные заклятья на колыбели, а теперь… Теперь колыбель покрыта лаком — уже другими людьми — и стоит в углу его покоев. А на вопрос, не хочет ли омега снова обсудить имена, альфа получил только покрывшиеся пылью свитки. И разумеется, это злило. Разумеется, утварь в павильоне летела на пол и в стены. Разумеется, он кричал и быстро покидал обиталище своего мужа, боясь снова ему навредить. И разумеется, он всё равно всегда возвращался. *** Сун Цютун внезапно становится очень мягкосердечным по отношению к собственной прислуге. Хоть его жалование как второго супруга теперь было гораздо меньше, а сам Тасянь-Цзюнь больше не баловал его дорогими побрякушками, омега крайне щедро одаривал свою стражу и прислугу. Кроме того, в нём откуда-то проснулся интерес к политике и даже благотворительности. — А-Жань, я слышал, что монстры разорили посадки крестьян, — невинно хлопая ресницами, лепетал он. — Я хочу раздать зерно на тех землях. Причин отказывать у него не было. Хотя и было подозрительным то, как совпадали места, где «страдали несчастные люди», и границы владений весьма проблематичных министров. Решив обговорить это с Ваньнином, он получил только поджатые губы и сухое: «Какая разница, какие у него цели, если это позволит накормить голодающих?» В голове на секунду вспыхнуло воспоминание. Воспоминание яркое, словно солнечный свет в полдень. И так же слепящее. Чьи-то мягкие руки, с которых он словно щенок слизывал кашу, запах цветов, спутанный с запахом талого снега. И очень нежное лицо, так похожее на… Воспоминание слепящее, как солнце. Он не в силах забыть человека, что спас его несчастную собачью жизнь, но за давностью лет не был способен описать ни лица, ни запаха, ни… че… го… И нечего ответить. Потому что… Разве он сам не мечтал когда-то накормить всех страждущих? Когда-то… когда? Голова снова разболелась. *** Сун Цютун всё же узнаёт о беременности своего «братца». За ним узнаёт весь дворец. Или сначала узнаёт дворец, а после — Сун Гуйфэй? В любом случае, Мо Жань принимает поздравления и свертки от министров и генералов. Все поздравляют его и желают лёгкой беременности Чу Гуйфэю. И хотя хочется отрубить язык каждому болтающему, он держит себя в руках и принимает отрезы драгоценного шелка и нефритовые погремушки. Все они в итоге складываются рядом с той же кроваткой. Раньше она стояла в покоях Чу Ваньнина. А теперь… Теперь подлый омега даже не пытается делать вид, что ему нужен этот ребёнок. Готов просто оставить его. Готов использовать родную плоть и кровь как разменную монету. Хочется выкинуть проклятую колыбель с обрыва. Но даже после неконтролируемых вспышек гнева, когда он находил покои в абсолютном разрушении, колыбель оставалась целой. Стояла с такой гордостью и немой надменностью, с какой не стоял даже его трон в мраморном роскошестве тронного зала. Стояла, словно насмехаясь над безумием правителя мира смертных и бессмертных. А Мо Жань смеялся в лицо Сун Цютун, когда тот говорил, что с радостью поможет и поддержит братца Чу в такой непростой момент. Неужели надеялся на титул главного Мучина? Как можно быть одновременно таким глупым и таким самонадеянным? Даже если министры начали невзначай упоминать, какое большое сердце у бывшего главного супруга и как они благодарны ему за помощь голодающим, он всё ещё помнит, какая змея кроется за тонким шелком. По-хорошему, уже давно пора было отослать того в холодный дворец, но… рука не поднималась. В конце концов он действительно не сделал ничего, чтобы отправиться в ссылку. Да и вообще дел в последнее время было невпроворот, чтобы ещё и этим заниматься! Гребаные повстанцы, как тараканы во всех щелях империи, а ещё Ваньнин начал очень часто болеть. И пришлось снова вызывать Хуа Бинаня, который ходил ворча, что нужно было уже давно вызвать его. Что у наложника проблемы с лёгкими и желудком после того отравления, и теперь он не ручается, получил ли маленький принц свою порцию яда или нет. Тонкие стены как будто насквозь пропитывались запахом горьких лекарств. А он снова вынужден уговаривать полубессознательного омегу принять лекарства, увещевая его и обещая, что оно совсем не горькое. А порой и вовсе заставляя того выпить лекарство из собственных губ. И это помогало. Отвары того хлыста Хуа Бинаня действительно были хороши. Чу Ваньнин быстро поднимался на ноги. Впрочем, порой Мо Жаню думалось, что лучше бы омега валялся в горячке и дальше. Стоило им провести вместе больше пяти минут, как неизменно вспыхивали ссоры. Инициатором неизменно был собачий император. Виновником неизменно был высокомерный белый кот. *** Впрочем, даже в самую страшную бурю можно увидеть просвет. Когда он ощутил первые толчки принца под белой кожей, ему показалось, что сердце, которое остановилось тогда на погосте у камня с вырезанными иероглифами, забилось снова. И не только у него. Глаза феникса тоже заблестели и увлажнились. А ещё однажды, видимо не до конца очнувшись от горячки, он схватил его рукав и попросил не уходить. Да и когда запрет на близость был снят, он сразу же… воспользовался случаем. Разумеется, только для того, чтобы более продуктивно передавать омеге свою духовную энергию! Так что, несмотря на частые ссоры, несмотря на конкретную цель омеги покинуть его, несмотря на странное поведение Сун Цютуна и вездесущих повстанцев, временами он всё равно был счастлив. В конце концов, даже если Чу Ваньнин не хочет этого щенка, он сам в состоянии о нём позаботиться! В состоянии холить и лелеять своё маленькое золотце. И его щенок никогда не будет знать ни голода, ни холода, ни стыда за босые и грязные ноги. А Чу Ваньнин… — Разве я не должен буду его выкормить? Наивный вопрос выводит из равновесия, словно удар по затылку чем-то очень тяжёлым. Он даже забывает, что в итоге говорил всего минуту назад. Кажется, они снова ссорились, и он привычно упрекал Учителя в бессердечии. Он открывает рот и закрывает его сразу же, выглядя со стороны как выброшенная на берег рыба. Целую вечность он просто смотрит на омегу. Целая вечность длится примерно минуту, пока его рот не покидает очередная грубость. — Вот именно! Ты должен сделать хотя бы это для своего ребёнка, Чу Ваньнин! Этот Достопочтенный запрещает тебе покидать дворец ещё три месяца после рождения принца, чтобы тот мог пить материнское молоко! Крикнув это, он развернулся и покинул убежище своего наложника. Однажды он услышал, что стоит омеге хотя бы раз приложить ребёнка к своей груди — как уже никогда не сможет его оставить. Чу Ваньнин никогда не останется рядом с ним по доброй воле. Но ребёнок… Мо Жань всё ещё верил, что тот может искренне полюбить их щенка. Может остаться из-за него. Может, это не очень и честно. Но формально он же сказал, что задержит его только на три месяца — если тот захочет и дальше кормить принца и заботиться о нём, то… он здесь совершенно ни при чём! От мысли о том, как омега будет прикладывать ребёнка к распухшей груди, кровь сделалась очень горячей. В итоге он разворачивается на полпути, возвращаясь в павильон. *** Вечер приходит с тяжёлыми грузными облаками, с порывистым ветром и тремя кувшинами сливового вина. И вообще-то изначальный план состоял в том, чтобы разобрать свитки с прошениями министров. Делать это на трезвую голову он, разумеется, не собирался. Да и не вышло бы, если честно. Но первый кувшин уже закончился, а желания разорвать свитки меньше не стало. Второй кувшин он осушил наполовину, даже не потрудившись налить вино в кубок. Сладкий фруктовый вкус разлился приятным теплом по рту. Чу Ваньнин куда больше любил белые цветы груши, но и сливовое вино уважал. Ему вообще нравились сладкие вина. Один раз, ещё до… первой беременности, он пришёл в павильон Алого Лотоса уже ближе к полуночи. И застал своего наложника на террасе с кувшином вина. Тогда только расцвела яблоня, а луна была такой яркой. И Чу Ваньнин сидел с неприбранными волосами, которые разметались по спине тёмным водопадом. Словно лунный дух, в своих неизменных белых одеждах. И хоть одного только вида было достаточно, чтобы зажечь кровь, он не стал сразу же кидаться на наложника. Вместо этого он присел рядом и попросил налить и ему вина. Любоваться луной, вдыхать запах цветущей весны от деревьев и от омеги и пить цветочное вино было так безмятежно и хорошо. Он посмеивался над наложником, говоря всякие глупости. И та ночь была действительно… приятной. И даже белые простыни кровати не увидели новых ржавых разводов. Сладкий привкус вина сменился горечью. Теперь они вина вместе не пили. Теперь он в целом не мог позволить омеге выпить алкоголь. Раздражённо фыркнув, он смахнул свитки со стола. Что вообще с ними обоими не так? Почему Чу Ваньнин никак не может признать в нём своего мужа? И почему его это так злит? Разве ему не хотелось унижений и боли этого человека? Разве не думал он о том, что заберёт и душу, и тело, превратив и то и другое в пепел? Так почему всё равно так тоскливо? Почему так хочется снова разделить с ним вино ясной лунной ночью? Взгляд зацепился за текст одного из развёрнутых свитков, который явно отличался от прочих. Нахмурившись, он поднял заметно измявшийся… список. Тот самый список имён, который не так давно ему вернул Чу Ваньнин. Отряхнув несчастную бумагу от пыли, он снова пробежался глазами по строкам. Поэтичные имена, гласящие о мудрости, силе и смелости, — словно вырезанные из драгоценного сандала солдатики. Он скользил пальцами по давно высохшим чернилам и остановился на с первого взгляда неприметном иероглифе. — Лей… — тихо прошептал он. И словно небеса услышали его — за окном мелькнула молния, а за ней прорычал гром. Почему-то это воодушевило. Он задышал чуть чаще, а губы тронула улыбка. Он смотрел в тьму ночи, которую нарушала только мелькающая молния. — Лей! — повторил он громче. И небо снова ответило ему яростным раскатом. — Мо Лей! — с каким-то детским азартом прокричал он в окно, словно считалку или дразнилку. И небо снова согласно рычало ему в ответ. И если даже небеса дали согласие — то кто он такой, чтобы не согласиться? «Мо Лей! Это будет Мо Лей!» Своё решение он отметил второй половиной кувшина. Тучи всё сгущались, звуки ливня и холодный, свежий воздух приятно холодили горячую после выпивки кожу. Настроения возвращаться к прошениям у него не было абсолютно. Вместо этого он продолжал медленно пить и созерцать природу за окном. Вот только вино заканчивалось очень быстро, а вот буря была в самом разгаре. И, наблюдая за ней, он испытывал странные чувства. Прекрасные, бесконечные небеса в гневе метали молнии и пугали людей громом. И от этого вида внутри поднималось какое-то упорство — пополам с гневом и странным высокомерием. Немилостивые небеса уже дважды забрали его драгоценное сокровище — но разве не он сам оскорбил эти самые небеса, когда назвал мужем своего учителя? И теперь небеса снова чем-то недовольны, снова являют свою силу. Но назло всем девяти небесам — его сын появится и будет таким же сильным и неудержимым, как гром, и разящим, как молния. Даже не столь важно, будет он альфой или омегой. Важно то, что это будет их ребёнок. А ребёнок двух сильнейших заклинателей поколения не может быть слабаком! Опустевший кувшин улетел куда-то в стену, осыпаясь осколками на пол. Тасянь-Цзюнь поднялся с места, едва заметно пошатнувшись от долгого сидения и хмеля. Он покинул покои быстрым шагом и направился к выходу. Он не постарался укрыть себя ни зонтом, ни барьером. В конце концов, он не такой слабак, как некоторые, чтобы заболевать от простого дождя. Двери в павильон Алого Лотоса он открывает резко. Резче, чем хотел. И гораздо громче — чем заставляет фигуру под тонким белым пологом вздрогнуть. Медленно, словно боясь напугать ещё сильнее, Мо Жань прошёл по темноте комнаты к кровати. Чу Ваньнин приподнялся на локтях, смотря на него из-за полупрозрачного полога. Он потянул руку, чтобы отбросить его, но остановился и прежде скинул с себя насквозь мокрый плащ — не то чтобы верхние или даже нижние одежды были сильно суше, но… — Мо Жань? — тихо зовёт его Чу Ваньнин, самостоятельно откидывая ткань. Собственное имя почему-то греет лучше, чем расставленные по всей комнате жаровни. — Ты пьян? — забавно морща нос, спросил омега. В иной момент альфа бы вспыхнул от такого проявления брезгливости к своей царственной особе, но сейчас он пребывал в высшей степени благодушия, поэтому только растянул губы в игривой улыбке и наклонился ближе, роняя капли с мяньгуаня на бледное лицо. — Завидуешь? — спрашивает он игриво. Чу Ваньнин не отвечает, только снова морщится и вытирает рукой холодные капли с лица. — Почему не укрывался от дождя? — спрашивает омега, поправляя чуть разошедшиеся нижние одежды. Разумеется, Тасянь-Цзюнь замечает этот жест. И только усмехается на это. — Может, лучше поможешь своему мужу, вместо того чтобы задавать глупые вопросы? — Тасянь-Цзюнь разводит руки в стороны, предлагая обслужить себя. И так как плащ уже был на полу… Тонкие губы чуть дрогнули в полумраке комнаты. Он снова поправил завязки на нижнем халате (будто это когда-то могло бы помочь или спасти), который топорщился на животе. Он наблюдал за тем, как тонкие, чуть подрагивающие пальцы развязывали пояса сложных императорских одежд. За тем, как длинные ресницы опускались тенью на скулы и прятали взгляд. Когда чужие руки задержались на его плечах, он и сам задержал дыхание — нижние одежды шлёпнулись рядом с насквозь мокрым плащом. А после… Омега, вставший на носочки, руки в волосах, звук бусин, упавших на пол… Два вдоха и полтора выдоха — прежде чем он подхватывает свою пару под бёдра. Он садится на кровать и усаживает себе на колени. Скользить по тонкому шёлку нижних одежд даже вполовину не так приятно, как по коже. Поэтому быстро срывает завязки на чужих одеждах. Ткань поддаётся с тихим треском — и чуть менее тихим вздохом омеги, который он с удовольствием ловит губами. Ткань медленно скользила с плеч, запах весны чуть усилился. И это заставило усмехнуться. Гордый белый кот, возвышенный бессмертный — но под его руками вечно нуждающаяся и скулящая сука. Оторвавшись от порозовевших лепестков губ, он припал к мочке уха. Алая капля серьги приятно мешалась под языком. Сердце стучало быстрее, разнося горячую от страсти и вина кровь. И горячее всего было внизу — янский корень потяжелел и упёрся в чужое бедро. И омега явно это ощущал, ерзая на его коленях. И за это получил куда более ощутимое покусывание и более тесные объятия. Сколько бы они ни делили вместе постель, он никак не мог насытиться. Неуклюжий и жадный до ласки, он будил в нём такой лютый голод, что сводило живот и чесались клыки. И сколько бы он ни обновлял метку — снова и снова кусая загривок — сколько бы ни точил клыки о плечи и грудь омеги, сколько бы ни врывался в него — всё время было мало. И сейчас ему тоже было мало. Хотелось поскорее оказаться в приятной тесноте и теплоте нутра омеги. Но, может, вино, а может, и небывалое благодушие сказались на нём — он не торопился. Предпочитая срывать тихие всхлипы и стоны, лаская шею и острые ключицы. Утром он увидит, насколько ярко расцветут цветы его страсти, а пока он медленно опускается к пахнущей молоком груди. И тут его слуха касается уже более откровенный стон. Чу Ваньнин стал куда более открытым в постели. Прекратил прятаться от этого достопочтенного. И Мо Жань приходил сначала в восторг, а после — в ярость, упрекая учителя в лицемерии. Но сейчас подобные мысли его не беспокоили. Сейчас Чу Ваньнин доверительно откидывался на его руки, позволяя ласкать себя — в голове альфы нет мыслей ни о предательстве, ни о лицемерии, ни о чём, кроме запаха весны, молока и страсти. Необычайно мягко он переворачивает свою пару. И теперь он сам нависает над омегой — медленно, словно в первый раз исследуя тело под собой, гладя и лаская, задевая все чувствительные места. Особенно задерживаясь на бесстыдно выпирающем животе. Кожа омеги снова не выдержала такого издевательства и разошлась, оставляя розовые полосы, которые почему-то ужасно его умиляли. Он не врывался быстро, как ему обычно нравилось. Не заставлял плоть сжаться вокруг него болезненно и резко. Он проникал бережно и медленно — почти нежно. Слыша задушенный скулёж от каждого движения, ощущая, как длинные стройные ноги смыкаются на его талии, и как омега выгибается навстречу и подмахивает, прося ещё. И он ускоряется — ведь как можно отказать супругу в нужде? Разве этот достопочтенный мог бы называть себя достойным альфой, если бы не удовлетворял как следует своего омегу? Но он всё ещё не жесток. Хоть его движения и стали быстрее, хоть он и сжимает чужие бёдра до синяков, хоть его плечи и покрываются следами от коротких ногтей — всё равно это не было похоже на те животные случки, которыми он «награждал» омегу раньше. Это больше не казалось наказанием. Это больше не… Закончить мысль не дал чужой, очень откровенный стон и резко сжавшееся вокруг него нутро. Спустя пару минут и в нём самом замирает душа. И сам он замирает, по старой привычке изливаясь в тело мужа — хотя в этом уже и не было нужды. И тело своего мужа он покидает тоже удивительно легко — ведь узел тоже… Он целует Чу Ваньнина в мокрый висок. От пота или от слёз — он не знает, да и какая разница, если на вкус они одинаково солёные? Чу Ваньнин не вырывается — только дышит рвано, стараясь прийти в себя. Семя, что он пролил сам на себя, остывало и становилось липким. И сам он становился липким и холодным от пота. Позволив себе ещё пару минут просто полежать рядом, Мо Жань поднялся с постели и дал отмашку страже, чтобы позвали прислугу с горячей водой и чаем. И, как и положено, очень скоро одинаково одетые омеги и беты с опущенными в пол глазами заносят в комнату омеги таз с тёплой водой, полотенца и расставляют по чайному столику чайник и чашки. Свечи Мо Жань зажигает сам — духовной энергией. Чу Ваньнин привычно прячется за пологом и одеялом от прислуги. Будто по запаху в комнате не понятно, чем они тут занимались… И если бы он сам не выносил, когда на его драгоценного Чу Фэя смотрят или шепчутся о нём — он бы точно разозлился. «Так стыдно показать своё лицо? Члена этого достопочтенного ты так не стыдился!» Стоило прислуге убраться, как он, словно самый достопочтенный муж, обтер своего супруга и даже предложил ему чай, чтобы промочить пересохшее горло. И Чу Ваньнин снова демонстрирует удивительную покорность — только остаток упрямства заставляет омегу придержать чашу, не давая поить себя полностью. Но вместо раздражения это вызывает скорее усмешку. И лёгкий жар под кожей. Обычно он заезживал своего наложника до состояния, что тот не может шевелить ни руками, ни ногами. А чтобы у них появился Лей, омега сам приходил в его покои и выжимал из него все соки. Тасянь-Цзюнь сел рядом и погладил обнажённый живот. Теперь это не просто щенок. Не просто плод, зреющий под рёбрами омеги. Теперь это Лей. Теперь он ждёт Лея! И, словно вторя его мыслям, за окном мелькнула молния и раздался раскат грома. — Лей, — произносит он вслух. И омега вздрагивает от его слов, в непонимании смотря на него своими всё ещё подёрнутыми дымкой глазами. — Что? — Он будет Лей. Мо Лей, — произносит севшим голосом альфа. — Ты сам написал это имя. Добавляет он — непонятно зачем. И Чу Ваньнин молчит, хмурясь, словно пытаясь вспомнить, что же он тогда писал. А после, неясно — вспомнив или просто прекратив попытки нарыть в закромах памяти — кивает. — Да, ему подойдёт, — тихо соглашается Чу Ваньнин и кладёт свою руку совсем рядом с широкой альфийской ладонью. И сейчас они словно действительно горячо любящие друг друга супруги. Словно действительно два ждущих чуда человека, выбирающих имя. Словно это всё действительно правильно, и каждый из них… Мо Жань касается губами чужой высокой скулы, заставляя омегу зажмуриться. Пока вино заставляет забыть о договорённостях и горе, пока они оба скрыты завесой дождя от мира, пока солнце не осветило их погрязшие в грязи души, заставляя вернуться к привычной жизни и ролям — он хочет получить ещё немного чужого тепла и подарить своё. Поэтому он снова откидывает на шёлк простыней своего мужа, торопливо покрывая лицо и шею поцелуями. Ведь до рассвета не так уж и много времени…