Как мёд, только горько

Той же ночью, сразу после заката, Йокогама казалась одновременно прекрасной и мёртвой. Как город-призрак, затерянный между мирами. Место, из которого нет выхода. И нет дороги в другое. Улицы были пусты, тёмные, даже фонари молчали — перегоревшие, забытые. Свет шел от луны, холодный, чужой. Осаму и Накахара шли по этим улицам — два человека, хромающих по асфальту, будто сама дорога под ними шаталась. Искалеченные — не только телом. Не столько телом. В них было что-то надломленное, бесшумное. Люди, на которых слишком долго смотрел мир с равнодушием, пока в них что-то не погасло навсегда. Они почти не разговаривали. Зачем? Всё уже было сказано — до слов. Дазай держал Чую за плечо, будто не столько поддерживал, сколько не отпускал. Движения были неуверенные — не от пьяности, от усталости. От жизни, которая вымотала изнутри всё, что можно было назвать гордостью. Где-то впереди — тусклая неоновая вывеска. Старый, почти развалившийся мотель. Дазай кивнул в ту сторону. — Туда? — Куда угодно. Всё равно же... — Чуя не договорил. Не нужно было. Он понимал. Они оба понимали. Им просто нужно было где-то оказаться. Не для отдыха. Не для сна. А чтобы ночь не закончилась на балконе. И чтобы не возвращаться туда, где были стены, люди, свет. Они шли медленно. Как через сон. Иногда мимо проезжали редкие машины — но будто сквозь них. Йокогама дышала слабо. Всё было не здесь. Всё было уже после. Дазай посмотрел на небо — пустое, без звёзд. — Странно. Такая тишина, будто город умер раньше нас. Чуя молчал. Он чувствовал, как тело тянет вниз, как мысли оседают на дно, как хочется лечь прямо на тротуар и раствориться в камне. Но он шёл. Пока кто-то держал за плечо — он ещё мог идти. Дверь захлопнулась. Мир остался по ту сторону. Комната встретила их запахом дешёвого моющего, сырости и затхлого воздуха. Старая кровать, лампа в углу, шторы цвета гнили. Но после больницы это место казалось почти… живым. Дазай не сказал ни слова — просто помог Чуе дойти до кровати. Тот не сопротивлялся. Только моргнул, будто просыпаясь в теле, которое больше не узнаёт. — Приляг, — сказал Дазай. Тихо. Чуя послушался. Но лёг не как труп — как человек, которому впервые за долгое время дали передышку. Пружины под ним заскрипели. Он прикрыл глаза. Веки дрожали, как у того, кто ещё борется. — Живой? — спросил Дазай, сев рядом. — Пока да, — устало, но не мрачно. Они замолчали. В комнате было тепло. От лампы, от стены, от дыхания. И впервые за весь день в Чуе что-то шевельнулось. Что-то глубоко. Не надежда. Скорее — голод. По тишине, по руке на плече, по тому, чтобы ничего не делать и просто быть. Дазай склонился над ним, смотрел, как в полумраке вырисовываются черты лица. Он провёл пальцами по щеке — осторожно, почти с удивлением. Будто хотел убедиться: кожа тёплая. Он всё ещё здесь. А потом — поцеловал. Неспешно. Никакой игры. Никакой роли. Просто — чтобы остаться. Чтобы быть ближе. Чтобы почувствовать, что они всё ещё могут чувствовать. Поцелуй не был лёгким. Он был жадным, будто бы изнутри вырывалось "не оставляй меня", но никто не говорил. Они оба не умели просить. А Чуя открыл глаза. Медленно. Глубоко вдохнул. Он всё ещё чувствовал вкус содовой. И вкус чужого дыхания. И — что-то ещё. Чуя почувствовал жар между ног, когда рука Осаму скользнула на его внутреннюю сторону бедра. — Он вздрогнул от приятного ощущения, чувствуя, как его член начинает подниматься. Его рубашка была акуратно растегнута. Он не был против. — Накахара закусил губу от приятных поглаживаний между ног. Так склизко. Так пошло. Но ему нравилось. Язык дазая коснулся его губ, и без припятствий проник внутрь, это был глубокий, долгий поцелуй. Казалось что всё что было за дверями комнаты, — остановилось в момент. Больше не имело значение, по крайней мере не сейчас. Длинные, Ледяные руки, словно лёд, коснулись груди Чуи, и заставили его вздрогнуть. Холодно. — Но до жути приятно. Его брюки были растегнута, и стянуты в один миг вместе с трусами. Дазай дотронулся до бедер Чуи, поглаживая и масируя их, затем он акуратно раздвинул его ноги. Накахара приобрел Осаму за шею. — Дазай дотронулся до отверстия напарника, и акуратно вставил одну фалангу, а затем и весь палец. Чуя приглушённо постанывая, он неприятных ощущений смешанных с удовольствием. Однако с каждым пальцем становилось жарче. Становилось мокро, липко, даже в воздухе казалось не было кислорода. Тот самый момент. Дазай убрал руку, и на её место встал инструмент побольше. Осаму представил головку члена к отверстию. — ..Готов..? Вопрос был сугубо риторическим, головка его члена водила внутрь — Ахххх.! Мхх...х. Чуя закусил губу от резкости и протяжно простонал от заполненности. — Дазай медленно ввёл член до конца. Дазай начал двигаться внутри, резко, но не грубо. Толчки были глубокими и прерывистыми. Словно драка, но не с врагом, а с другом. Каждый толчее вызывал у Чуи новую волну томных стонов. —Аххх!.. Мммф.. мхххх.. Мхфф!.. Движение ускорялись с каждой минутой, Дазай был на пике. — Я щас.. Он не закончил говорить, как глубоко вошёл внутрь, и Чуя почувствовал как горячая жидкость излилась в его тело. — Они остались лежать рядом тяжело дыша. Оба спокойные. Удовлетворённый сегодняшним днём. Впервые за долгое время, не хотело стереть прошедший день из памяти. Тело успокоилось. Воздух в комнате стал гуще, как вода в затопленном подвале. Ни один из них не шевелился. Постель была смятой, как и мысли. Запах соды, табака и чужой кожи висел в воздухе, будто след преступления, которое уже невозможно стереть. Дазай лежал, отвернувшись. Его лицо скрыто тенью. Чуя смотрел в потолок — тот же, с трещиной, теперь казавшейся глубже. Он чувствовал, как пот стынет на груди. И как сердце снова начинает биться слишком громко, как будто пытается вернуть его обратно, в тело, которое он уже покинул. Молчание длилось. Было слишком поздно что-либо говорить. И слишком рано. Вряд-ли это любовь. По крайней мере не то что принято называть любовью. Это просто — когда нечем дышать, и кто-то вдруг становится воздухом. Чуя закрыл глаза. Надолго ли? Тело рядом тёплое. Но тишина между ними холоднее, чем ночь за окном. И в этой тишине — всё, что они не сказали, и всё, чего не будет.