Ты для меня ничего не значишь

Дима всегда был хорошим послушным мальчиком. Правильным. Он слушался маму и папу, не обижал сестру, застилал кровать и всегда доедал кашу.  Папа говорил, что настоящий мужчина должен быть сильным, что он должен отдать долг родине, жениться и родить сына. Папа мечтал, что Дима пойдет работать в милицию-полицию, и Дима мечтал о том же. Он ходил в бассейн и на каратэ, бегал по утрам, отжимался и готовился пойти в армию и непонятную пока школу милиции (папа не знал, где учат милиционеров, и говорил так).  Папа ненавидел геев. Так и говорил: «Ненавижу пидарасов, отродье, выродки, убивать всех», — когда видел по телевизору Бориса Моисеева или по радио играла песня Элтона Джона. Дима твердо усвоил: пидарасы не люди, настоящий мужчина им руки не подаст и срать на одном поле не сядет (тоже цитата). Папа говорил, что все художники пидарасы, поэтому Дима старался не рисовать, хотя очень это любил. Он ведь не был пидарасом.  Когда Диме исполнилось одиннадцать, отец пропал. Они так и не узнали, что с ним случилось — умер он, или загулял, или еще что-то. Мама и Вера выдохнули с облегчением, а Дима убивался по отцу и старался жить по его заветам: продолжал тренироваться и мечтал пойти в армию. Только начал снова рисовать — его школьная учительница МХК доказала ему, что среди художников пидаров нет (а вот среди музыкантов их много, поэтому Дима зарекся иметь дело с музыкантами).  В пятнадцать Димин мир пошатнулся: ему поставили астму, с которой не брали ни в армию, ни в университет МВД. Будущее стало размытым и непонятным, следовать заветам папы он больше не мог, его подвело собственное тело. Дима ругался с мамой и сестрой, уходил из дома, на волне отчаяния чуть не связался с плохой компанией, которая называла себя «гончими». Через несколько лет их посадили за реальное убийство.  Его спасло рисование. С карандашом в руках он мог уйти от реальности. Он творил свои миры, в которых было возможно все. В такие моменты мама с опаской смотрела на него и говорила: «Так красиво, Димочка, тебе бы быть художником!» Злость на судьбу проходила медленно, но проходила. Вера притаскивала домой котят, щенят, подбитых ворон и спасенных лабораторных мышей, а Дима их рисовал. Он все еще отчаянно завидовал Вере, которую ничто не останавливало на пути к мечте, но потихоньку начал строить новое будущее, где он был художником. В остальном он жил по заветам отца, искал настоящую женщину, презирал пидарасов и старался тренироваться, насколько позволяла дурацкая астма. Иногда Диме казалось, что Вася из параллельного класса нравится ему чуточку больше, чем общепризнанная красавица Катя, но он гнал от себя эти мысли. Это все дурное влияние, Дима не такой! Он уехал поступать в художку в Питер, Вера в Москву на ветеринара. Дима на удивление легко прошел с первым потоком, пока Вера еще сдавала свои профильные экзамены. На входе в свой новый университет Дима встретил Валика Гашпарова, и жизнь его заиграла какими-то новыми красками. Не то чтобы у Димы никогда не было друзей, но да, у него не было друзей. В школе он был тихоней, во двор ходил рисовать, а не играть футбол (папа не любил футбол, потому что футболисты пидарасы, вот посмотри на этого Рональду, тьфу). Конечно, была Вера, но она вроде как сестра, а не друг. Поэтому Валик, а за ним и Лиля стали его первыми друзьями. После заселения в общагу в августе он пользовался свободным летом, приходил к ним в «Райдо» и сидел целый день со скетчбуком, где были то случайные посетители, то Уля, то Лиля, то Валик. Даже грустный Петр, бравший по утрам капучино у Валика и эспрессо у Лили, как-то попал в скетчбук. Он был первый, про кого Дима подумал — «красивый». И сам своей мысли испугался. Неожиданная и пугающая, мысль пошла дальше: «Но Валик красивее». Дима чувствовал себя перед этой мыслью как кролик перед удавом. Она гипнотизировала. Взгляд невольно сосредоточился на Валике — вот он, высокий и из-за этого постоянно ссутулившийся, отточенными движениями готовит кофе, виски выбриты, длинные черные волосы собраны в пучок, в ушах тоннели. Красивый. По залу ураганом носилась Лиля — яркая, смешная оторва, тоже красивая, но Дима все равно задерживал взгляд на Валике на мгновение дольше.  «Я художник, я смотрю на мир иначе. Я во всем вижу красоту, чтобы ее запечатлеть» — этот вывод успокоил подозрительную внутреннюю часть. Дима же не может быть пидором. Он же настоящий мужчина, так говорил папа. Что это был первый звоночек, Дима понял через много месяцев. Все могло бы быть иначе, если бы он задумался в тот момент, но получилось так, как получилось.  Валик и Лиля с Димой дружили со всей широтой души, поэтому он, не избалованный вниманием, быстро очаровался. Он переписывался с Валиком обо всем и ни о чем, рассказывая о себе и узнавая о нем. У Валика была замечательная понимающая мама и отец, отношения с которым не сложились. Он снимал квартиру с подругой Ирой, рисовал всю жизнь и понятия не имел, что делать после универа — просто плыл по течению. Дима случайно узнал, что Валик бросил курить — подслушал разговор в универе: летом Валик дымил как паровоз, Дима старался к нему в такие моменты не подходить, а сейчас его синеволосый одногруппник жаловался, что ему приходится топтаться в курилке одному.  Через месяц Дима рискнул спросить у Валика, какие цветы любит Лиля. Валик с большим энтузиазмом помог ему, отговорив от цветов, зато посоветовав концерт местной андеграундной группы, который точно должен был заинтересовать Лилю.  — … на свидание? С тобой? — Лиля обернулась на стойку, где Валик рассчитывал посетителя, Дима поймал ее в дверях после смены. — Но я думала… Ты уверен? Дима твердо кивнул — какие могут быть сомнения, она женщина, он мужчина, она ему нравится… Лиля расплылась в улыбке и согласилась. Валик посмотрел на них нечитаемым взглядом и поднял вверх большой палец.  Опыт отношений у Димы был небольшой, если не сказать отсутствующий: пока все бегали на первые свидания, он переживал личностный кризис. С Лилей он пытался идти маленькими шагами, но она взяла все в свои руки: сама поцеловала его после третьего свидания, сама затащила в подсобку, пока не было посетителей (там их потом не раз заставали Валик или Уля), сама позвала к себе на ночь, сама показала, как сделать ей хорошо…  Дима был безоблачно счастлив: у него была прекрасная девушка, отличный друг, любимая учеба, сестра, мама и будущее.  А потом наступил Новый год, и мир попытался уйти из-под ног.  Все было хорошо до полуночи: они с Лилей танцевали и целовались на танцполе, где шампанское лилось рекой, познакомились с соседкой Валика Ирой, ее суровым парнем Игорем и его другом Петей, который ходил в «Райдо» и не любил капучино от Лили. Пробило двенадцать, под куранты Дима упоенно целовал Лилю и загадал в Новом году быть счастливым. Когда пропали Валик и Петя, он не заметил.  — Пошли салют смотреть! — Ира поднялась и дернула их с Лилей, пока остальная компания занималась своими делами.  — Да что мы там увидим на улице! — Игорю явно было лень куда-то идти.  — Пошли-пошли, я знаю хорошее место. На крыше есть смотровая площадка, мне Валик показывал.  Когда они открыли дверь на крышу, Дима сначала решил, что ему показалось. Но с каждой секундой, с каждым ударом сердца он с ужасом осознавал, что он видит. Его друг, которого он мог бы назвать лучшим, и не только потому что единственным, целовался с мужиком. С этим самым Игоревым Петей, будь он неладен! Но этого же не может быть! Валик же не такой! Он нормальный, он не может быть из этих. В голове звучал голос папы «пидарасам не подавай руки, они грязь». Но это же Валик… Поцелуй прервался, в голове громко бУхало, Игорь и Ира что-то говорили, его выталкивали обратно в дверь, а Дима не мог отвести взгляд от Пети. Помимо ужаса и непонимания в его груди шевелилось какое-то другое темное чувство, которое вызывал именно Петя и которому Дима тогда еще не мог дать названия. Он так и не смог себя заставить поговорить с Валиком. На праздниках он несколько раз приходил к «Райдо» в его смену, стоял невдалеке и смотрел на дверь, но так и не зашел. Он не знал, что говорить. Громкий и уверенный голос папы в голове говорил: «Пидоры не должны жить», — собственный Димин, тихий и неуверенный, пытался спорить: «Но это же Валик». Аргумент не работал.  В университете Дима столкнулся с Валиком в один из первых дней нового семестра. Валик сделал шаг к нему, но Дима отшатнулся. Валик замер, в его глазах Дима увидел боль и непонимание, но развернулся на каблуках и убежал.  Внутренние противоречия раздирали его, сцена поцелуя стояла перед глазами и приходила к нему во снах, Дима злился на себя, что не мог выкинуть ее из головы, злился на Валика, что он так подвел его доверие, злился снова на себя, потому что никто его не подводил, и почему-то злился на черноглазого Петю, хотя он вообще был Диме никем.  В марте Валик и Петя, сами того не зная, подкинули дров в пожар его страданий. Как-то под вечер во время смены Лили в «Райдо» Дима помогал ей и переставлял коробки в подсобке. В этом время в кофейню буквально ввалились смеющиеся Валик и Петя. Других посетителей в это позднее время не было, Дима не успел обозначить свое присутствие, а Лиля ничего не сказала. И полчаса Дима сквозь приоткрытую дверь наблюдал, как Валик и Петя перешучивались с Лилей, пили кофе и вели себя… как парочка? Дима забывал дышать от их внешнего вида — оба были в черном, Валик еще с перьями, на обоих был яркий макияж с блестками.  — Вас таких не побьют на улице? — спросила Лиля.  — Клуб тут почти за углом, но кто-то, — Валик выразительно посмотрел на Петю, тот только закатил глаза, — перепутал время начала, и внутрь еще не пускают. Так что мы тут у тебя досидим.  Петя много касался Валика, падал на его плечо, когда смеялся, и аккуратно поправлял ему распущенные волосы, когда они цеплялись за перья на плечах. В груди Димы снова поднималось то же темное чувство, которое он уже ощущал на Новый год. Дима с ужасом узнал его. Это же он чувствовал, когда Лиля флиртовала с постоянными посетителями у него на глазах: это была ревность. Он ревновал Валика к Пете. Даже самого себя он не смог убедить, что ревность эта абсолютно дружеская, когда ехидный внутренний голос говорил: «Конечно, ведь все думают про своих друзей, что они красивые».  В апреле Дима с ужасом заметил, что голос отца в голове стал не таким громким и куда менее уверенным. Дима раз за разом гнал от себя мысли о Валике и Пете, но они возвращались. Однажды он в ужасе проснулся посреди ночи, потому что ему приснился поцелуй на крыше под салютами. Только вместо Пети Валик целовал его, Диму. Сердце еще долго заходилось трепетом, и он отказывался признавать, что в глубине души ему понравилось это зрелище. Лилю на следующий день он целовал особенно страстно, чтобы перекрыть ощущения от сна. Почему-то это не помогало.  Потом был май. Проклятый май, после которого Дима потерял опору в своей жизни второй раз.  Точнее, сначала был апрель, а до него был ноябрь, когда Диму порекомендовали к участию в университетской выставке. В конце апреля эта выставка состоялась, несколько раз Диме пришлось презентовать свою работу. Там он познакомился с Шурой, одногруппником Валика, обладателем синих волос и пластыря на носу. Шура, веселый, яркий, смешливый, полный жизни и любви к ней, Диме понравился; Дима ему, видимо, тоже. По крайней мере, они здоровались в коридоре, могли вместе посидеть в «Райдо», если встречались там, и, главное, вместе тряслись, когда их студенческую выставку посещали галеристы, желающие продвинуть юные дарования.  В одно из таких посещений они и познакомились с Маршаллом Смитом. Смит отбирал для выставки в том числе студенческие работы. Шура, а за ним и Дима попали в его поле зрение. Позже, в двадцатых числах мая Смит устроил для всех отобранных студентов небольшое мероприятие, чтобы показать им помещение будущей галереи. У компании Макалистера была своя концепция работы с молодыми дарованиями, Смит подчеркивал, что отобранные им художники, несомненно, входят в их число. Без ложной скромности он добавлял, что его опытный взгляд легко выявляет истинные алмазы. Был вечер пятницы, и после презентации Шура предложил Диме завалиться с ним и его приятелями в клуб недалеко от галереи. Дима, которому после не-ссоры с Валиком не хватало общения, радостно согласился. Сначала все было нормально, задолбанный учебой и постоянными внутренними метаниями Дима не замечал ничего странного. Приятели Шуры — огромный бугай с пергидрольными волосами и азиат с кучей косичек — покосились на Диму, но поприветствовали его достаточно спокойно. Они вчетвером выпили. У Димы так и чесались руки нарисовать Алтана с его косичками. Тот учился на биоинженерии и рассказывал об этом так увлекательно, что Дима не заметил, как уговорил три или четыре коктейля. Его слегка заштормило. Махнув новым знакомым, он отправился на поиски туалета, чтобы слегка освежиться. Тут-то он и заподозрил неладное: на танцполе были в основном мужчины — совсем разные, от молоденьких, тонких и звонких до альфа-самцов с мускулатурой Геракла. Дима почти не видел девушек в толпе. С каждым шагом он двигался все медленнее, люди напирали на него со всех сторон. Кто-то положил руку ему на ягодицу и сжал ее, Дима дернулся, и рука пропала, парень рядом притирался в танце все ближе… С абсолютной ясностью Дима вдруг осознал: это не просто клуб, это гей-клуб. И вокруг него сплошь они. Геи. Пидарасы. Человеческий мусор, если верить отцу. И они все ближе прижимались к Диме, двигаясь под биты как будто в слоу-мо. У Димы застучала кровь в ушах, воздуха перестало хватать, он резко заработал локтями и смог-таки выбраться на более свободное пространство. Отдышавшись, он бросился к двери туалета, распахнул ее и забежал внутрь не глядя. Захлопнув дверь, он прижался к ней спиной и собирался выдохнуть, но воздух застрял где-то в горле. Он был не один.  У раковины целовалась парочка: высокий брюнет с распущенными длинными волосами увлеченно вылизывал гланды коротко стриженного блондина, лапая его руками за все части тела. Блондин сидел на раковине и ловко расстегивал брюки своего спутника. Дима подавился воздухом, когда рука блондина нырнула в ширинку, а брюнет громко застонал и переместился поцелуями на шею блондина, который в свою очередь скрестил ноги за спиной своего любовника. Дима хотел отвернуться или зажмуриться, но не мог пошевелиться. Брюнет застонал повторно. Пьяный Димин мозг медленно обрабатывал картинку, на секунду ему показалось, что это Валик, но тут дверь резко толкнули, Дима вскрикнул, чуть не потеряв равновесие, и парочка обратила на него внимание.  — Свалил нахуй! — заорал незнакомый брюнет, и Дима выкатился из туалета, тут же в кого-то врезавшись.  — Дмитрий? Дима пытался судорожно продышаться и поднимал глаза все выше от крепко держащих ладоней, пока не наткнулся на лицо Маршалла Смита. Тот придерживал его за предплечья, не позволяя упасть.  — Там… там… там! — Дима от пережитого не мог ничего сказать, только махнул локтем на дверь туалета.  Смит посмотрел на дверь, потом на Димино лицо, потом почему-то куда-то ниже.  — Что, уже? Кому-то настолько не терпелось? — Они… там…  — Трахаются, я полагаю? Что вас так возбудило, Дмитрий, вас не взяли? — спросил Смит с улыбкой. Диму затопила удушливая волна от осознания, что от увиденного в туалете он действительно возбудился и у него действительно недвусмысленно стоял. Вот что означал взгляд Смита. Смита, который тоже был в гей-клубе. Смит… тоже?!  Дима вырвал руки и отшатнулся. Перед глазами плыло, он ломанулся в толпу. Надо найти Шуру и сваливать отсюда! У барной стойки было людно, он еле пробился к своим, Шура потягивал коктейль, печатая что-то в телефоне, Алтан и его спутник, имя которого Дима успел благополучно забыть, увлеченно целовались. Дима замер столбом.  — Вот ты где, мы тебя потеряли, — Шура отложил телефон и с улыбкой повернулся к нему. Улыбка сползла с его лица, когда он увидел выражение лица Димы. — Ты чего? — Это гей-клуб! — заорал Дима, не в силах контролировать свои эмоции.  — Ну да, — Шура удивленно кивнул, как будто Дима пытался с пеной у рта доказать, что солнце встает на востоке. — А что такое? Тебя кто-то пытался грязно склеить? — Они все пидоры! — Дима махнул рукой вокруг себя. Алтан и Вадим — точно, его звали Вадим! —  перестали целоваться и с непониманием уставились на Диму, не размыкая, впрочем, объятий. — И эти двое пидоры! А ты?! Шура прищурился.  — Я би, если это важно. Я что-то не понимаю, Дим, за такое могут и ебучку набить. Я лично даже останавливать не стану, потому что будут в своем праве.  — И ты… — Дима отшатнулся в ужасе. Схватил со стула куртку и бросил: — Уроды!  Активно работая локтями и получая проклятья в спину, Дима выбрался из клуба и побежал по переулку, лишь бы оказаться как можно дальше от этого рассадника… ЭТИХ!   *** Дима не помнил, как добрался до общаги. Не помнил, как спорил с комендантшей, как попал в комнату, как упал в кровать. Он проснулся, даже скорее очнулся ближе к полудню, безбожно прогуляв все субботние пары. Чувствовал себя отвратительно — душило глухое похмелье, не столько физическое, сколько ментальное. Голос отца, слегка утихший в подсознании с Нового года, снова набрал силу, а Диме было все сложнее с ним соглашаться. Ему нравился яркий эмоциональный Шура, он с удовольствием пообщался бы еще со слегка отстраненным, но горящим своей профессией Алтаном, даже качок Вадим не вызывал отторжения. Хотя, если верить отцу, должен был. Дима был обязан их презирать, а ему хотелось подойти и извиниться.  Следующие несколько дней он, раздираемый внутренними противоречиями, дергался на каждую попытку с ним пообщаться. Он несколько раз поругался с Лилей, которая, разумеется, не понимала, что с ним происходит, а он не знал, что и как ей сказать. Самое худшее, что произошедшее в клубе не отпускало его. Каждую ночь ему снилась сцена в туалете, все дальше отдаляясь от реальности. В одну из ночей он четко видел на месте брюнета Валика, а на следующую — себя на месте блондина. Дима просыпался в поту, со стояком и колотящимся сердцем. Накануне экзамена по пластической анатомии сон зашел еще дальше: Дима не наблюдал сцену со стороны, а был ее непосредственным участником. Его рот вылизывали, он шарил руками по чужому телу и расстегивал ширинку, его крепко сжимали за задницу, он плавился под горячими поцелуями. «Диииииима» — шептали ему на ухо голосом Валика. Он проснулся от собственного стона, член стоял до боли, все тело сводило судорогой. Сосед по комнате хмыкнул и отвернулся к стене, Дима подхватился и сбежал в душ, где позорно дрочил, с ужасом понимая, что дрочит на свой сон, где он целовался с Валиком. Даже больше, чем целовался.  На экзамен он пришел в полном раздрае. Преподаватель Алексей Леонидович обещал им нового натурщика, но Дима и в страшных снах не мог предположить, что им окажется Валик. Валик, сидящий перед ним три часа с голым торсом и бесконечными ногами. Валик, на которого Дима буквально дрочил несколько часов назад в душе. Валик, который был невероятно красив в свете майского солнца: Дима облизывал взглядом его руки, грудь, дорожку волос от пупка… Дима никогда прежде не смог бы предположить, что можно считать красивым чей-то пупок. У Лили пупок ну… был. Дима смешно дул в него, когда они дурачились в постели. Пупок Валика хотелось вылизать. Как и шрам от аппендицита. Как и ключицы, аккуратные соски, кадык… Дима со всей ясностью отдавал себе отчет, что он не просто дрочил на Валика утром. Он сделает это еще не раз, не только на сон, но и на ту картину, которую видит сейчас. Голос отца в голове молчал.   *** Через три недели он уезжал в Киров, чувствуя, что проебался по всем фронтам. В Питере остались полный презрения взгляд Шуры — абсолютно заслуженный, но от этого не менее обидный, ссора с Валиком после экзамена и расставание с Лилей. По отношению к ней вся ситуация была совершенно некрасивая: он не мог сказать ей всё как есть, поэтому наговорил абсолютно клишированных слов, что дело не в ней, а в нем, что ему нужно подумать, что она замечательная и он всегда будет ее любить… Каждое слово было правдой, но не передавало сути: что уже месяц каждый вечер он дрочит в дУше на Валика, что просыпается каждую ночь от влажных снов, в которых Валик трахает его в туалете того клуба, что даже тот единственный раз за месяц, когда они с Лилей занимались с сексом, он кончил, думая не о ней… Дима сам себе не мог признаться во всем этом, не то что сказать вслух.  Дима надеялся, что родные стены спасут его. В нем жила наивная вера, что если спрятаться под одеялом в своей детской комнате, то все монстры уйдут. Даже если эти монстры — это вся твоя рухнувшая к чертям жизнь.  В Киров он приехал первым, Вера досдавала свои экзамены и должна была догнать его через несколько дней и остаться всего на две недели — она устроилась ассистенткой в ветеринарной клинике в Москве, и больше отпуска у нее не было. Мама за год сильно сдала, пила кучу таблеток, включая всякие снотворные, и как будто постарела. Дима долго ругался на нее, что она скрывала, что ей становится хуже, срочно записал ее к различным врачам, пока они с Верой здесь, и задумался о том, что надо тоже найти подработку — здесь на лето и потом в сентябре в Питере. Все эти переживания помогли ему на какое-то время отвлечься от своих внутренних метаний, он действительно падал на кровать без задних ног и спал наконец без снов.  Вера приехала под вечер, счастливая, с кучей историй и фотографий в телефоне. Они втроем засиделись на кухне за полночь, Дима даже принес из спальни скетчбук зарисовать ее такую. Он как раз наносил последние штрихи, когда Вера, отправив маму спать, налила две чашки чая, поставила их на стол и сказала:  — Рассказывай.  Дима удивленно посмотрел на нее.  — Что? Мы все еще близнецы. Даже если все эти «чувствую на расстоянии, когда тебе плохо» — полная фигня, то здесь и сейчас я же вижу, что тебя что-то мучает. Так что колись, братец. Дима думал о том, чтобы отшутиться или на худой конец промолчать, но… — Вер, — он поднял на нее взгляд, его разом накрыло всеми подавленными эмоциями, — я, кажется, гей… Следующие два часа Дима не умолкал. Он раз за разом на разные лады пересказывал свой последний год: Валик, Лиля, Новый год, Петя, Шура, Смит, гей-клуб, секс, Шура, Алтан с Вадимом, Петя, Лиля, Новый год, сны, экзамен, Валик, Валик, Валик… Вера заваривала себе очередную чашку чая, Димина нетронутой остывала на столе. Когда поток слов иссяк, они оба стояли у окна и смотрели вдаль. У Димы по щекам текли слезы, Вера обнимала одной рукой, прижимая к себе его бедовую голову. За окном был тот предрассветный момент, когда кажется, что вся контрастность выкручена на максимум, но солнце еще не начало всходить. Такой момент Дима пытался поймать на картинке с призрачными фигурами в парке, которую Смит отобрал для открытия галереи. Сейчас такими призраками в сумерках были они с Верой.  — Ты же понимаешь, что ничего из сказанного тобой не повлияет на тот факт, что ты мой брат и я тебя люблю? Вера погладила его по голове, он кивнул куда-то ей в подмышку.  — Я не могу предположить, каково тебе, правда. Еще и с воспитанием нашего горе-папаши. Дима дернулся возразить, но в итоге промолчал. Вера была права, он только сейчас начинал осознавать, насколько же почти все, что вдалбливал ему отец, было далеко от действительности.  — Дим… Я не врач. То есть врач, но не тот. Тебе нужен психолог, и хороший. Моя соседка по общаге рассказывала, что проходила подобный опыт. Хочешь, я спрошу у нее контакты? Дима снова кивнул ей в подмышку.  — Не кисни, братец. Вообще считается, что большинство людей бисексуальны, так что ты далеко не одинок. А теперь покажи-ка мне этого Валика, должна же я знать, кто так разбередил душу моего брата… Дима вытер слезы и подтащил к себе скетчбук, открывая его на самой первой странице. Он чувствовал себя приятно опустошенным. Светало.    *** Возвращался в Питер Дима в гораздо большем ладу с собой и окружающим миром, чем уезжал. Найденный Верой психолог — не тот, который работал с ее подругой, но по его рекомендации — действительно помогал, при этом им удалось договориться на сравнительно небольшую оплату. В Кирове Дима устроился на полтора месяца в кофеточку, попытался отдать маме заработанные деньги, но только поругался с ней.  Уже в дороге ему пришло приглашение от сотрудницы галереи Ирины встретиться 31-го августа в «Райдо» для финализации договора. Дима какое-то время гипнотизировал сообщение, подтвердил встречу и перешел в беседу с Шурой, по понятным причинам молчавшую с мая, и быстро написал, не давая себе шанса передумать: «Давай, пожалуйста, встретимся, я должен перед тобой извиниться. И просто поговорить. Я идиот». Хотелось отправить что-то такое же Валику, но пока Дима был не готов. Тем более, что Дима ему скажет? Да и Валик был в отношениях с этим Петей. Или они расстались с марта? Дима не знал, и лезть было страшно. Шура был более безопасным для разговора вариантом.  Ответ пришел уже вечером: «Послать бы тебя… Завтра в 11 у общаги». Дима облегченно выдохнул. Если Шура даст ему шанс, он попробует объяснить. Психолог рекомендовала идти маленькими шагами и открываться тому, кому ты доверяешь. Шуре Дима почему-то доверял.  Дима привычно искал в толпе синюю шевелюру, но не находил.  — Ну? — Дима обернулся на знакомый голос сзади и уставился на Шуру. Если бы не привычный пластырь на носу, Дима бы засомневался, что перед ним Шура — теперь он щеголял с бабблгамно-розовыми волосами. — Челюсть подбери. Чо ты хотел? Дима сглотнул.  — Мы можем отойти? Вон туда, на скамейку? — он махнул в сторону ближайшего сквера. Шура закатил глаза и, засунув руки в карманы, пошел в указанном направлении.  Он плюхнулся на скамейку, Дима сел рядом, но тут же понял, что не может сидеть, поэтому вскочил обратно. Он ходил перед Шурой из стороны в сторону, тот лениво жевал жвачку и следил за его метаниям.  — Ну?! Дима резко остановился перед ним и выдохнул. Он же репетировал! Но все слова из головы выдуло.  — Я был не прав и очень виноват перед тобой и твоими друзьями. Я кое-что этим летом понял и… меня это не извиняет, но я… Черт, почему так сложно?! Шура вздохнул и наклонился вперед, опершись локтями на колени. — Ты за лето понял, что ты не гетеро, пытаешься проработать кризис ориентации и внутреннюю гомофобию. Плавали, знаем. У людей в башках часто бывает насрано… Ты не видел Алтана, когда они с Вадимом только познакомились, он тоже на людей бросался. Психолог-то хороший? Дима слегка неуверенно кивнул.  — Ты … знал? — Что ты не гетеро? Конечно, еще весной. Прости за клуб, я был уверен, что ты… как это сказать? Знаешь про себя? В общем, я тоже проебался.  — Мы можем снова начать общаться?  Шура протянул ему руку.  — Расслабься, пиздюк, своих не бросаем.  В «Райдо» они пришли вместе, и пока Дима пошел в туалет, Шура встал в очередь за кофе. А по дороге к столику Дима столкнулся с Лилей и со всей ясностью понял, что она не простила. Пощечина была болезненная, хоть Дима и понимал, что заслуженная. Они стояли посередине зала, вокруг лежали осколки разбитой посуды, Дима держался за щеку, а по полу гремел поднос.  — Администрация имеет право отказать в посещении без объяснения причины! —  со злостью выплюнула ему в лицо Лиля. — Я прошу вас покинуть заведение. И не возвращаться.  — Лиля? — Дима вздрогнул, услышав голос Валика, и перевел на него взгляд. Это был первый раз с той ссоры после экзамена, когда он видел его вживую, а не в своих снах. Валик был… все таким же красивым. — Валик, не лезь!  — Я ухожу. Извините! — Дима подобрал сумку и пошел к выходу, не сводя взгляда с Валика. Ему так хотелось его обнять, сказать, как ему жаль, как Валик ему дорог… Просто попросить снова быть рядом, потому что ему ужасно не хватало их дружбы. Дима остановился рядом с ним, когда Валик вышел из-за стойки. Слова теснились во рту, каждое пыталось вылететь первым, и все были неуместные. Дима перевел взгляд на Шуру за спиной Валика: — Я на улице тебя подожду.  И вышел.  Он сел на скамейку через дорогу и потер лоб. В голове было много всего. Абстрактно живший в нем интерес к Валику при столкновении с реальным человеком не пропал, а внезапно поднялся до небес. Ему было интересно, как он пахнет, какие на ощупь у него волосы, сможет ли Дима его насмешить так же, как Петя тогда в марте… Встречается ли Валик еще с Петей или с кем-то другим. И могли бы его хотя бы в теории заинтересовать отношения с Димой.  Дима застонал и вынул телефон. В этот момент дверь «Райдо» открылась, из кофейни вышел Валик, осмотрелся, заметил Диму и уверенно пошел к нему. В руках у него был стаканчик с кофе, который он протянул Диме.  — Спасибо… Прости меня! — Я должен извиниться! Что?!  — Тебе-то за что? Это я… вел себя как козел всю весну.  — А я на тебя наорал, хотя ты имеешь полное право не общаться с тем, кто тебе неприятен.  — Нет! Ты не так… Всё не так! — Дима судорожно пытался сформулировать, этот диалог он не репетировал в своей голове и очень боялся ляпнуть не то. И ему ужасно, до трясущихся рук хотелось Валика коснуться, на что он не имел ни малейшего права.  — Дим, я правда понимаю. Я… Дверь кафе приоткрылась, из нее выглянула Уля.  — Валь, вернись, пожалуйста, ты нам нужен.  Дверь захлопнулась, Валик поднялся.  — Я пойду. Заходи в «Райдо», когда Лили не будет, ага? — Он обернулся уже от дверей, Дима не мог отвести от него взгляд. Красивый. — Я скучал, Дим! Дверь захлопнулась.  — Я тоже. — Как же Дима был безбожно влюблен.    *** Если бы год назад кто-то сказал, что на открытии галереи, где висит его картина, он будет переживать не об этом, Дима бы не поверил. И что голова его будет забита чем угодно другим — начавшейся учебой, поисками подработки, беседами с психологом и Валиком. С возвращением в Питер к нему вернулись и сны. Но теперь это были не видения страстного секса, это было что-то о нежностях. Во сне они держались за руки, едва касались друг друга губами, много обнимались. Дима просыпался не со стояком, а с непроходящим ощущением тактильного голода. Валика хотелось касаться. Поэтому, боясь сделать или сказать что-то не то, он обходил «Райдо» десятой дорогой. Зато он оживил их диалог в сети. Так он узнал, что Валик будет на открытии галереи, вместе с Игорем и Петей. Ирина, с которой Дима общался летом, была той самой Ирой, соседкой Валика и девушкой Игоря, с которой Дима познакомился на приснопамятном Новом году.  А еще узнал, что с мая Ира — бывшая соседка и живет Валик сейчас с Петей… Сердце Димы болезненно сжалось, он напомнил себе, что это было ожидаемо после того, что он видел в марте.  На открытии они с Шурой забились в закуток, где висели их работы, и подслушивали, что о них говорят. В целом их приятно хвалили, но Диме было не до того — он высматривал Валика. В попытке выглянуть из-за мужчины, напоминающего габаритами Шрека, Дима столкнулся лбом со лбом так же выглядывающего Шуры.  — Ты чего мельтешишь? — Шура возмущенно потирал лоб.  — Да я так, — смутился Дима. — Ищу кое-кого. А ты? — И я… кое-кого.  Дима нахмурился.  — Колись давай!  Шура посмотрел на него с ухмылкой.  — Маршалл. Смит. — Дима удивленно открыл рот, Шура затараторил, — ну, Валик сказал, что они расстались, и я подумал, что у меня есть шанс… пока он не уехал. Ну и… — Подожди. Валик сказал что?! — Что они расстались? Дим, ты чего? — Валик же с Петей… Они же живут вместе? — С этим-то? Не, они просто друзья, хату снимают вскладчину. Они даже не встречались никогда, с чего ты взял? А Маршалл скоро уезжает, и я хотел… Дима уже не слушал, у него шумело в голове. Валик никогда не встречался с Петей. Валик расстался с Маршаллом. И сказал об этом Шуре. Возможно, у Валика разбито сердце, но у Димы есть маленький шанс. Есть же? Он усилием воли заставил себя сосредоточиться на моменте. Он обязательно поговорит с Валиком на афтепати. А пока — первая выставка бывает в жизни только один раз.  До их студенческого закоулка доходили не все, но многие из тех, кто дошли, хвалили работы — в основном Шурины, но иногда и Димину оценивали. Шура восхищенно повис на его шее, когда одну из Шуриных работ пометили к продаже. Смит, делавший пометку, подмигнул Шуре, и Дима почувствовал, как сгибается под весом тут же разомлевшего приятеля.  Когда ушли гости и журналисты, Мердок Макалистер, как владелец галереи, произнес короткую речь об успехе открытия первого филиала в России, пожал руку Смиту, поблагодарил за работу всю команду и отбыл восвояси под ручку с мужем, чтобы не смущать сотрудников присутствием начальства на вечеринке.  Шура весь подобрался за спиной у Димы: — Как я выгляжу? — Дима обернулся, осмотрел его с ног до головы, снял невидимую пылинку с плеча и поднял большой палец вверх. — Тогда пожелай мне удачи! — Удачи!  — И Дубин. Обидишь мне Валика — яйца оторву, понял? Дима обалдело кивнул, и Шура, лучезарно улыбаясь, ринулся в толпу на поиски своего (или еще не своего?) Смита. А Дима судорожно вцепился в бокал с шампанским. До этого он не задумывался, что настолько палится со своей дурацкой влюбленностью.  По закону подлости, как только Шура скрылся, из толпы вынырнул Смит.  — Дмитрий, а Александра не видели? — А он там… — Дима вовремя прикусил язык, чтобы не ляпнуть «вас ищет» — отошел. Э-э-э… Туда.  — Туда? — Смит проследил за движением руки Димы. Сделал шаг в том направлении, но обернулся. — А вы как? Все нормально? Все понравилось? — А. Да. Все хорошо. У вас отличное чутье на картины. Я э-э-э… пойду… туалет найду, вот.  Смит с облегчение выдохнул, указал Диме примерное направление туалета и нырнул в толпу. Кажется, у Шуры весьма неплохие шансы, если Дима все правильно понимал. А туалет все-таки можно посетить, выпитое на нервах шампанское слегка кружило голову и активно просилось наружу.  К счастью, маленький санузел на две кабинки и с одной раковиной ничем не напоминал туалет в клубе, иначе ассоциаций было бы не избежать: когда Дима мыл руки, открылась дверь и зашел Валик. Они уставились друг на друга, Дима расцвел в улыбке.  — Валя!.. — Привет! Ща, я ща! — Валик исчез в кабинке. Дима продолжал вдумчиво мыть руки. Сейчас или никогда. Он извинится и позовет на кофе. Или странно звать на кофе парня, который буквально работает в кофейне? А куда тогда звать? В парк? В музей? Погулять? Куда вообще зовут? Дима медленно впадал в панику.  — Можно я?.. — За его спиной уже стоял Валик и ждал, пока Дима освободит раковину.  — А, да, конечно. — Дима отошел и сосредоточенно смотрел Валику в спину. Что сказать? — Ты там во мне дыру прожжешь, — Валик выключил воду и вытер руки о джинсы.  Они стояли и смотрели друг на другу. Слов в голове Димы — нужных и ненужных — было очень много. Все они теснились и не могли выйти, поэтому Дима открывал и закрывал рот, не говоря ни слова. Валик тоже молчал, сосредоточенно нахмурив лоб. Начали они одновременно: — Я… — Я… пойду, наверное? — Валик сделал пару шагов к двери.  — Подожди! Я хотел… То есть, ты… Нет, не так… Я… Я не гетеро! — Что? — Валик резко развернулся и посмотрел на него. Дима поежился. Как будто не с того начал.  — Э-э-э-э-э… Блядь. В смысле, нет, не так. Что ж так сложно-то?! Валь, я очень виноват перед тобой. Я обижался на тебя всю весну из-за того, что было на Новый год, хотя ты ничего не сделал, а это на самом деле это мои внутренние тараканы… Я хожу к психологу! Знаешь… И я ревновал тебя к Пете, хотя не имел права, и вообще я был с Лилей, а потом этот клуб, и Шура, и дурацкий экзамен… И Вера сказала, что большинство людей бисексуальны, и я вот… Понимаешь? — Пока не очень, Дим…  Диме хотелось отвести глаза, отступить, промолчать, но было ощущение, что, если он не скажет сейчас, не скажет никогда. И Шура оторвет ему яйца. И будет прав. Дима вдохнул побольше воздуха. — Тымненравишься… — Что? — Ты мне нравишься. Вот. Я знаю, что ты недавно расстался кое с кем, и я ни на что не претендую, мне просто показалось, будет честнее, если ты узнаешь, и я… Валик сделал к нему шаг и взял за руку. Дима замолчал.  — Повтори.  Дима мотнул головой. Смелость стремительно заканчивалась.  — Я тебе нравлюсь? — Валик смотрел ему в глаза, Дима медленно кивнул. — И это не шутка. И не пранк. И тебе не кажется? — Дима помотал головой.  Глаза Валика на секунду соскользнули с глаз Димы на его губы, и ему этого хватило. Он резко встал на носочки и прижался к губам Валика своими. Несколько секунд ничего не происходило, и внутри у Димы что-то успело рухнуть с грохотом, но Валик слегка раскрыл рот, отвечая. Дима шумно выдохнул, прижался ближе, обнимая Валика за плечи, и почувствовал, как на его талию почти невесомо ложатся чужие руки. Не отрывая губ, он огладил плечи Валика, провел руками по бокам, чуть сжал поясницу и — это, видимо, уже действовало шампанское в нем, собственной смелости ему вряд ли бы хватило — положил ладони на плоскую, затянутую в черные джинсы задницу. Валик резко втянул носом воздух и отстранился, удивленно смотря на Диму.  — Перебор? — Я просто не ожидал. От тебя. Такой инициативы.  — Я еще и не так могу, — оставив одну руку на заднице, вторую Дима запустил Валику в волосы, притягивая его для еще одного поцелуя, сразу слегка прикусывая его нижнюю губу. Валик приоткрыл рот, впуская Димин язык. Дима удивленно отстранился.  — У тебя пирсинг в языке? Давно?! — Это было без тебя, — Валик плотнее сомкнул руки у Димы на талии и нежно погладил его по спине.  — Смелее, я не кусаюсь, — Дима расплылся в улыбке. — Если меня не просить.  — За что ты такой? Дима не стал говорить, что соблазнению он учился у Лили — не самый лучший момент, чтобы вспоминать бывшую. Они снова столкнулись губами. И Дима подумал, что в реальности Валик целуется лучше, чем во всех снах вместе взятых.