Условно-досрочное

[сейчас, тот же день]

      Солнце ему шло. Как усталость в глазах, как дорожная пыль или эта его дурацкая шляпа — солнце было тем, что скрепляло всё воедино, оживляло и наделяло чем-то, что нельзя было игнорировать. Рика вообще трудно представить без солнца: как тогда, в их первую встречу на заправке в полуденное пекло, как на закате через дорогу от участка, как возле дома Кэрол. Солнце вышло даже сейчас, пока руки Граймса лежали на руле, а глаза то и дело обеспокоенно заглядывали в зеркало. И хоть на его лицо падали тени, лучи мягко подсвечивали взгляд. Он волновался, и Дэрил не мог понять почему; откуда он вообще взялся и куда его везёт.       Когда-то это уже было.       Его уже пытались вернуть в сознание и, сдавшись, затаскивали на заднее сидение, поддерживая голову. Чужие пальцы искали пульс, чужие руки пытались напоить водой и чей-то голос почти что отчаянно шептал его имя. Звон в голове вторил гулу двигателя. Тело не слушалось. Руки отказывались подниматься. Когда-то это уже было, и чертовски хотелось верить в то, что жизнь после отключки продолжилась именно с того момента: минус двенадцать лет, Рик за рулём и очертания дома впереди; ещё не потерянная возможность что-то изменить; второй шанс, который тогда ещё не смеялся ему в лицо.       «Рик… Рик…».       Боль в шее застаёт врасплох — вырывает из знакомого и безопасного, безжалостно бросая прямиком в реальность. Попытки оторвать голову от окна ни к чему не приводят, и сил хватает лишь на то, чтобы приоткрыть опухшие веки. Хоть мир вокруг уже не кружился, тёмный лес за стеклом всё ещё раскачивался из стороны в сторону; голые ветки, как чьи-то клешни, скребли по затянутому тучами небу; туман стелился по асфальту липким покрывалом, и свет фар растворялся в нём так же быстро, как распадался в голове образ Рика. Воспоминания наконец начинают выстраиваться в ряд: треклятый Пичтри Сити, Лен и его ловушка, бетонный пол и чужие кулаки; острый укол в плечо, который до сих пор казался сном. Хотелось верить, что он был сном.       В зеркале вновь мелькает чей-то взгляд. — Не угадал, — отвечает знакомый голос, и Дэрил понимает, что звал Рика вслух.       Тот день, когда Граймс вёз его домой в своей машине, закончился очень давно. Здесь не было Рика, как и не было солнца.       Кто бы ещё мог забрать его из той дыры, если не он? Аарон знал их маршрут в мельчайших деталях и, судя по всему, знал, где его искать. Это могло означать лишь одно: парни успели до него добраться и смогли запудрить мозги той версией случившегося, ради которой устроили весь этот цирк. Дэрил Диксон — жалкий вор, которому не хватило ума догадаться, что его тут же раскроют. Неужели Аарон поверил?.. — Куда мы едем? — едва слышно хрипит Дэрил, не узнавая собственный голос.       Аарон ничего не отвечает, снова кидает потяжелевший взгляд в зеркало и плавно съезжает на обочину, заглушая двигатель. Диксон оглядывается по сторонам: пустая дорога, бегущая куда-то через леса, никаких домов в окру́ге и сгущающийся туман. В салоне повисает тишина. Аарон сжимает обод руля с такой силой, что белеют костяшки. — Слушай, — Аарон наконец поворачивается к заднему сидению, пытаясь не смотреть в глаза; его голос непривычно тихий и скованный, — если бы я мог, я бы отвёз тебя в больницу прямо сейчас. Но… парни вернулись без тебя, многое рассказали и… — Я ничего не крал, — устало прикрывая глаза, отвечает Дэрил. — Знаю. Я тебе верю, — уже увереннее говорит Аарон, — но они вернулись в тот момент, когда я был в офисе с Ниганом. Он… просто слушал молча, ничего не спрашивал. Сказал мне найти тебя и… — Что с байком? — равнодушно перебивает Диксон. — Я сказал Полу забрать его, — ответ звучит словно эхом.       Всё стало предельно ясно — Аарон просто выполнял приказ.       Отвернувшись к окну, Дэрил открывает глаза. Это конец? Если да, то вышло чересчур забавно и жалко: едва ли месяц свободы после десяти лет искупления собственных ошибок — и ради чего? Груды мусора, которую он выволок из дома? Подержанной машины, которую он так и не купил вместо украденной? Первой за столько времени охоты, на которую невозможно было пойти без его арбалета? Ради кого? Ещё более замученной и забитой Кэрол, которой он не мог помочь? Того узкоглазого парня с его подружкой? Может быть, ради Бет, в глазах которой он всё ещё оставался героем? Ради Рика, которому он не мог смотреть в глаза?.. Что если условка была очередной шуткой судьбы? Оставайся он за решёткой, ничего бы не случилось: никакой встречи с Ниганом, никакого шантажа жизнью брата, никаких наркотиков и никакого Аарона, пытающегося объяснить, что его везут на показательную казнь. В тюрьме был бы только он, только изученные вдоль и поперёк стены, громкий монотонный сигнал к подъёму и отбою, привычные разборки в столовой и скучные книги без картинок.       Если это конец, то, возможно, это к лучшему. — Оставьте его себе, — смиренно говорит Дэрил и, заметив, как Аарон нервно кусает губы, решает напомнить: — Езжай.       И хоть Аарон быстро опустил взгляд, разворачиваясь к рулю, Диксон успел заметить, как сильно его съедало чувство вины. Они не были ни друзьями, ни приятелями. Чёрт, да они были знакомы всего пару недель. Аарон всегда вёл себя холодно и строго, не давал поблажек и видел в нём только бывшего торчка; вынужден был принять на работу и просто терпел — Дэрил так думал ровно до этого момента. Когда Аарон выжал сцепление и резко дёрнул рычаг, когда задумался, прежде чем повернуть ключ, когда шмыгнул носом точно в момент рычания двигателя, Диксон понял, что был не прав.       Они молчат какое-то время, и эта тишина звучит искреннее любых извинений. — Кем бы ни был этот Рик… — вдруг начинает говорить Аарон, задумчиво смотря на дорогу, — наверное, он хороший друг.       Дэрил поджимает губы и отвечает настолько безразлично, насколько это могло быть возможно: — Уже неважно.       Они едут дальше. В какой-то момент на обочине мелькает едва заметный указатель — «Харалсон — 6 миль». Хогансвилл был западнее и всего в часе езды — родной городишко, в котором люди навсегда увязали и спивались от безработицы и нищеты, дети бросали школу, чтобы начать работать и приносить домой копейки, а счастливыми казались только бродячие псы, когда у тех получалось найти под мусоркой что-то съестное. Несмотря ни на что, это место всё ещё было родным, и мысль о том, что каждая минута дороги уносила всё дальше и всё ближе к концу, заставляла сильнее сцепить зубы.       Не доезжая Харалсона, Аарон сворачивает вправо. За стеклом проносится очередной указатель — «Кладбище Маунт Пилгрим». Теперь машина едет медленно, и в голову лезут беспощадные мысли о том, что счёт до конца пошёл на минуты. От душка из кондиционера, смешанного с запахом кожи и вонью бензина, вдруг начинает тошнить. Скрежет шин по грунтовой дороге теперь звучит, как бесконечные росчерки ножом по стеклу. В венах, обвивших каждый натянутый мускул, разливается жар. В запутанный вихрь мыслей вдруг вплетается вопрос о том, что теперь будет с Мерлом — если он вообще ещё жив. Глубокий вдох едва ли успокаивает врезающееся в рёбра сердце, и вместо облегчения вызывает лишь надсадный кашель.       Они останавливаются на обочине. Заглушив двигатель, Аарон отводит взгляд от зеркала до того, как туда решается посмотреть Дэрил. Он выходит первым и, открыв заднюю дверь, помогает Диксону выбраться. Только сейчас тело начинает напоминать о том, что случилось: ноги едва держат его вес, в правом боку пульсирует острая боль, а голова будто наливается свинцом. Он хочет идти сам, но Аарон настойчиво закидывает его руку к себе на плечи и подхватывает под спину. Каждый шаг даётся с трудом, и, в конце концов, Дэрил решает сберечь остатки гордости, позволяя себе помочь. Их встречает череда надгробий и памятников, как сломанные зубы, торчащих из земли. Кажется, что идут целую вечность, и с каждым шагом тело болит всё сильнее. Дэрил переставляет ноги, крепко сжимая зубы, и, когда он в очередной раз проглатывает просьбу о том, чтобы передохнуть, Аарон останавливается сам. Вскоре они добираются до самого отдалённого участка кладбища — такого неприметного, что без фонаря Аарона едва ли можно было понять, что там. И хоть в темноте почти ничего не разобрать, мысли вертятся вокруг очевидной истины: старых и давно забытых могил куда больше, чем ухоженных. У кого-то остаются мужья и жёны, родители или дети, друзья. Одни приезжают из-за любви и воспоминаний, другие из чувства долга или вины. Узнает ли кто-то о том, где будет его могила? Будет ли хоть кто-нибудь приходить к ней? Может быть, Кэрол или Дейл. А может, и Рик?       Внезапно загорается свет — несколько ярких фар мотоциклов, слепящих до рези в глазах и освещающих всё вокруг: четыре чёрных силуэта вблизи, нескольких человек поодаль и одинокие покосившиеся надгробия. Дэрил узнаёт каждого из четверых. Рослый и худощавый — чёртов Лен. Крепкий и немного сгорбленный — Джо. Рядом толстяк. А впереди — с широкими плечами, высокий и с битой в руках — Ниган.       Вместе с Мерлом они не раз становились свидетелями его прилюдных казней. Нигану всегда было важно показать это всем: что будет с предателями, стукачами и просто трусами. Он не стрелял в колени, не перерезал горло и не вспарывал животы — он заставлял мучиться по-своему, и его излюбленным инструментом была бита с гвоздями, обмотанная колючей проволокой. Он действовал по настроению: сначала избивал так, чтобы это не привело к быстрой смерти, мог поиздеваться ещё больше, выжигая что-то на коже или выкалывая глаза, и только потом забивал до смерти. Иногда он убивал почти сразу — тех, кому удавалось не потерять остатки его уважения. Так или иначе, последний удар биты всегда приходился в голову.       Ноги вдруг подкашиваются, и Диксон спотыкается, едва ли не падая на землю — Аарон успевает схватить его за второе плечо и снова ставит на ноги. До них доносится чужой лающий смех. Дэрилу тошно от собственной слабости: на теле нет ни одного живого места, и жгучая боль дёргает за каждый нерв. Он хотел бы распрямиться, встать во весь рост, гордо заглянуть каждому в лицо и принять приговор Нигана, не опуская глаза. Хотел бы, но сил хватает только на последние неуклюжие шаги. Аарон подталкивает вперёд, и глаза, наконец привыкшие к яркому свету, останавливаются там, куда Ниган молча указывал своей битой.       Свежевырытая могила.       «Конец».              Дэрил замирает вслед за Аароном. Могила — в нескольких шагах. Шайка Джо толпится слева от неё, а Ниган, поковырявшись битой в сырой земле у самого края, натягивает широкую улыбку и делает шаг вперёд. С их последней встречи он совсем не изменился: такое же осунувшееся лицо, обрамлённое ухоженной бородой, холодные, как сталь, глаза, сверкающие безумным блеском, и хищная улыбка, обнажающая белые зубы. Та же манерность, та же игра на публику. — Долго же вы добирались! — говорит он, лениво растягивая слоги и, как всегда, играя в дружелюбие. — Пробки?       Аарон молчит. Его пальцы впиваются Диксону в плечо и спину, и Дэрил понимает, что чем сильнее становится его хватка, тем ближе конец. Догадки тут же становятся необратимой реальностью: Ниган кивает, и Лен с толстяком вырывают его из рук Аарона, швыряя на землю. Ниган выбрасывает вперёд руку, крепко обхватывающую биту, и, поддевая за подбородок, заставляет посмотреть вверх. Дэрил поднимает взгляд — слишком бесстрашный и дерзкий для человека в шаге от смерти — Ниган присвистывает и, рассмотрев все синяки и ссадины, притворно корчит жалостливое лицо. — Чё-ё-ёрт, вы только гляньте! Да тебя будто весь день пчёлы кусали! — восторженно говорит он и, не дождавшись от Диксона никакой реакции, переводит взгляд на Лена и толстяка, не забыв обернуться и на Джо. — Говорите, что не просто так отделали его, а?       Никто из троих не отвечает. Острая проволока царапает кожу и пускает новую кровь. Ниган следит за ярко-красной каплей, бегущей вниз по кадыку, и, когда та спускается под рубашку, он наконец прекращает играть в игры и задаёт новый вопрос совершенно холодным и низким голосом: — Ходят слухи, что в моих рядах завёлся воришка. Что скажешь, Дэрил?       Сейчас. Именной сейчас Ниган мог бы ударить в первый раз — несильно, только чтобы изуродовать половину лица и полностью повалить на землю. Дальше он наступил бы на горло: смеялся бы над тем, как отчаянно чужие руки пытаются вцепится ему в ногу, как затекает в распахнутый рот мокрая грязь. Дэрил дышит, как загнанный зверь, потому что сердце теперь бьётся где-то в глотке, и каждый его удар отдаётся в голове эхом. Из-под слипшихся волос бегут струйки холодного пота, стекая с шеи на спину, и, хоть рубашка повсюду липнет к коже, промозглый ветер всё равно заползает под влажную ткань. Всегда крепкие и сильные руки становятся ватными, и равновесие удерживают лишь пальцы, отчаянно впившиеся в землю. — Джо! — получив в ответ лишь молчание, Ниган разворачивается к старому байкеру, резко отдёргивая биту и нарочно рассекая кожу ещё сильнее. — Сколько он увёл? — Двадцать унций, — вкрадчиво отвечает Джо, — всю пачку. — Ниган, послушай… — голос Аарона вдруг раздаётся из-за спины, непривычно робкий, испуганный. Дэрил слышит, как он делает шаг вперёд, но Лен с толстяком тут же преграждают ему путь. — Это была его первая доставка. Он бы не стал… — Тс-с-с, — Ниган подносит палец к губам, и с этим театральным жестом его улыбка становится ещё более кровожадной, — говорит только тот, на кого укажет Люсиль.       Аарон замолкает.       Секундная тишина вмиг наполняется хаосом: ветер завывает, безжалостно срывая с деревьев листья; слякоть скрипит под чужими ногами; байкеры, приглашённые поглазеть, начинают делать ставки. Чьи-то руки дёргают за шиворот и, не поднимая с земли, тащат к вырытой яме. Его ставят на колени прямо перед ней — Лен держит за левое плечо, а толстяк впивается в правое. Со дна несёт гнилью и сыростью, а неровные края и небольшая глубина говорят о том, что её вырыли наспех. Мысли рисуют в ней тело — грязное, бесформенное, окоченевшее, — его тело. Теперь руки сжимаются в кулаки, и ногти едва ли не протыкают кожу. Воздух кажется слишком густым, чтобы вдохнуть его полностью. Желудок скручивается в узел, тошнота подкатывает к горлу, но Дэрил сглатывает её, не позволяя себе показывать слабость. Пусть даже тело и подводит — его гордость умрёт, только когда сердце вздрогнет в последний раз.       Ниган становится позади, и в свете мотоциклетных фар его тень зловеще расползается по вырытой могиле. — Уверен, что не хочешь рассказать свою версию, Дэрил? — непривычно мягким тембром говорит он. — Самое время начать ползать передо мной на коленях и умолять убить тебя перед тем, как закопать. — Ты всё равно уже всё решил, — тихо отвечает Диксон, смотря прямо перед собой. — Хочешь крови? Возьми мою, только не трогай Мерла.       Над головой раздаётся смех. — Я всегда знал, что ты само благородство, и всё же… Не думаешь, что сможешь переубедить меня?       Больше унижений Ниган любил лишь, когда другие унижались сами — покорно, бесцельно — надеясь на тут же рассыпающиеся иллюзии. Никакой гордости, никаких принципов. Ему оставалось дёргать за ниточки, наблюдая за тем, как легко можно сломать и растоптать человека, и, хоть это тешило его эго, едва ли чужие сопли и слёзы могли разбудить в нём искренний интерес. Прямая спина, расправленные плечи, поднятый подбородок и взгляд, в котором дерзость продолжала гореть даже рядом со смирением — вот что было способно влиять на Нигана как ни что иное. Вот чем так привлекал его Дэрил Диксон.       Он ничего не отвечает, и тень Нигана закидывает биту на плечо. — Эй, Лен, — неожиданно оживлённо обращается к тому Ниган, и Диксон ощущает, как дрогнула держащая его рука. — Ты знал, что у Диксона есть брат? — Нет, — пытаясь замаскировать растерянность, отвечает Лен. — Благодаря мне он всё ещё жив. Выйдет лет через тридцать, — голос Нигана вновь пропитывают притворство и игривость.       Он отступает на шаг назад и, тщательно прицеливаясь к воображаемым мишеням, словно дирижёр, начинает размахивать битой в воздухе. Выходит артистично и более чем зрелищно — свист от каждого взмаха заставляет Лена и толстяка вздрагивать. Дэрил понимает: последние слова, растянутые и насмешливые, были предназначены специально для него — уколоть побольнее, подчеркнуть его беспомощность; но вместе с тем они наконец развеивают домыслы: Мерл жив и с ним всё в порядке. Диксон смаргивает с глаз пелену и продолжает следить за каждым движением теней, ожидая, какое из них станет для него последним. На мгновение его взгляд приковывает фигура Джо: он стоял на том же месте, с другой стороны ямы, наблюдал молча и отстранённо, но после слов Нигана о Мерле в его глазах заблестело беспокойство.       Ниган снова встаёт позади, но на этот раз — за спиной Лена. — Знаешь, Дэрил очень любит своего брата. И пошёл на всё это только ради него, — продолжает он, опуская биту с плеча. Её конец гулко бьётся о землю. Ниган прокручивает её в руке, молча наблюдая, как на гвозди и проволоку наматываются клочья грязи. Выдержав тягучую паузу, он возвращается к начатому, и от хладнокровия в его голосе перехватывает дыхание: — Скажи мне, будь у тебя брат, ты бы… рисковал его жизнью ради пачки стекла? — Нет… — отвечает Лен, стараясь не мямлить. — Что ж… Ты, чёрт возьми, прав!       Дэрил успевает закрыть глаза, чтобы не видеть тень, но от свиста и от хруста костей никуда не деться. Свист длится всего секунду — чем ближе, тем громче — и заканчивается отвратительным мокрым треском. Боли нет. Вместо неё — нечеловеческий хрип и глухой звук от падения тела. Диксон открывает глаза и видит, как Лен корчится на земле, цепляясь за его колени и пытаясь кричать. Его лицо перекошено болью. Во взгляде стоит ужас. Со спутанных волос падают капли крови. Ниган наклоняется между ними, напоминая Дэрилу о своём присутствии, и заглядывает ему в глаза. Он не улыбается. Не смеётся и не играет бровями. На нём нет ни одной из излюбленных масок, и от этого пробирает до дрожи. Страх — его излюбленный инструмент, на котором он мастерски играет: безумные монологи, угрозы, показные казни. Один большой спектакль с непредсказуемым концом.       Дэрил проглатывает кислород, застрявший в горле, и делает очередное усилие, чтобы не отвернуться.       Губы Нигана трогает сдержанная ухмылка. — Не люблю воров, — задумчиво говорит он, посмотрев на отшатнувшегося в сторону толстяка, и затем возвращая взгляд на Лена, дрожащего от боли. — Ещё больше ненавижу таких зазнавшихся выскочек, как он. Их сразу видно насквозь. Так старательно вешал мне и Аарону лапшу на уши, что аж дышать забывал. Но… я знал, что ты не сделал бы такой глупости, — его ладонь вдруг ложится на плечо, а губы шепчут прямо над ухом, — я ведь прав?       Глаза Лена похожи на рыбьи — стеклянные и налитые кровью — почти такие же, как у парня в тюрьме, которого защищал Диксон; должен был защищать. Ладонь сжимается на плече крепче, и, опомнившись, Дэрил молча кивает. Ниган хлопает по спине, распрямляется, выдыхая пар изо рта, и конец биты замирает прямо перед лицом Дэрила: с проволоки капает тягучая, вязкая кровь, а на гвоздях всё ещё висят ошмётки плоти. В нос заползает знакомый металлический запах, и память ещё чётче рисует тот вечер в тюремной душевой, когда в слив утекало больше крови, чем воды. Ниган толкает уже затихшего Лена в бок, и тот падает в яму.       Новые стоны звучат совсем тихо. — Чего замерли? За работу! — указывая на лопаты, выкрикивает Ниган толстяку и Джо, с лиц которых до сих пор не сходил ужас.       Они начинают закапывать Лена живьём. В его открытый рот сыпется земля, большие клубни бьются о грудь. Дэрил смотрит на это, почти не моргая, не чувствуя боли ни в затёкших коленях, ни в щемящих рёбрах — нигде; не видя ничего, кроме чёрной земли, чёрных зрачков Лена и чёрной тени перед собой. Налюбовавшись этой картиной, Ниган снова наклоняется к нему, подносит руку к щеке и аккуратно стирает брызги чужой крови. — Не переживай за Мерла. С ним всё будет в порядке, пока ты честно делаешь свою работу, — говорит он перед тем, как уйти, и это звучит почти сострадательно.       Силуэт Лена всё ещё виден под тонким слоем земли, его руки иногда вздрагивают, и тогда белая кожа пальцев снова появляется на поверхности. Дэрил думает о том, что не пожелал бы такой смерти даже самому злейшему врагу. Даже Нигану.       «Отвези его домой».       Он не помнит, как снова оказался в машине Аарона. Отопитель заработал вместе с двигателем и почти сразу в салоне стало тепло, но, несмотря на это, холод продолжал сковывать тело. Он выглядел, как и всегда, спокойным и отстранённым, не обронил ни слова по дороге к машине, ни разу не взглянул в глаза и будто совсем не ощущал боли, которая ещё недавно валила его с ног. Теперь Дэрил сидел рядом и, замерев, вжимался в сидение, словно пытаясь с ним слиться. Его пустой взгляд был прикован к цифрам на магнитоле, и, когда очередная минута сменилась следующей, Аарон подумал о том, что Дэрил смотрит на время совсем не бесцельно. Диксон отчаянно избегал того, что было за окном — непроглядной ночной черноты — и яркий циферблат был единственным, что могло вернуть в него жизнь, с которой он успел попрощаться. И хоть на экране цифры менялись одна за другой, там, среди покосившихся надгробий, время остановилось — Дэрил будто всё ещё смотрел на могилу перед собой, на клочья грязных волос, болтающихся на окровавленной бите, на Лена, воющего от боли и исчезающего в земле.       Аарон держит руки на руле и, поняв, что подходящего момента не будет, всё же решает прервать тишину: — Поедем в больницу. — Ни к чему, — почти сразу отвечает Диксон, и равнодушие в его голосе заставляет Аарона перевести на него обеспокоенный взгляд. — У тебя наверняка сломаны рёбра. Ты кашляешь постоянно, возможно, задето лёгкое. Не говоря уже об остальном… — Я знаю, что делаю, — менее сдержанно говорит Дэрил. На секунду Аарону удаётся заглянуть в его глаза, и те сразу обжигают его холодом. Запнувшись, Диксон будто одёргивает себя, опускает голову, прикусывая губу, и продолжает более мягким голосом: — Просто… отвези меня домой. — В таком случае, будешь валяться дома за свой счёт, — сдавшись, отвечает Аарон и давит на газ.       Одни цифры сменяют другие, и магнитола показывает полночь. Диксон отворачивается, прислоняясь к стеклу и позволяя волосам упасть на лицо. Почти облысевшие деревья скрывает непроглядная чернота, и только куски растрескавшегося асфальта видны в свете ярких фар.

***

      Утреннее солнце едва пробивалось сквозь серые облака. Они плыли над лесом так низко, что почти голые верхушки деревьев исчезали в них, словно в тумане. Последние жёлтые листья, ещё цепляющиеся за жизнь, отчаянно дрожали на ветру, а те, что укрывали землю ярким и пышным ковром, приятно шелестели под ногами. Заледеневшие за ночь ветки громко бились друг о друга, будто пытаясь освободиться от сковавшего их инея. Вой ветра подхватывал звонкие крики ворон и нёс их за Дэрилом, уходящим вглубь леса. Изо рта вырывался пар. Пончо, сделанное из шерстяного пледа, грело не хуже какой-нибудь куртки, но с шарфом и в более плотных штанах было бы теплее. Он шёл, обращая внимание на каждое дерево: огромные, раскидистые вязы, аккуратные ясени, дубы, укрывающие молодые сосны, и бесчисленное множество ещё жёлтых клёнов. Он не упускал из виду ни один куст, ни один камень, ни один овраг. Спустя десять лет этот путь был таким же узнаваемым, как и раньше: по какой-то неизвестной причине память хранила эту тропинку, выученную наизусть ещё в молодости.       Чем ближе, тем медленнее становятся шаги. Каждый новый даётся с трудом — не из-за того, что рёбра болят сильнее, чем вчера, не потому, что уже второй день не ест и почти не спит, но из-за страха увидеть давно покосившийся крест.       «Думал, брат всю жизнь будет тебе сопли подтирать?».       «Стукнуло восемнадцать — и поминай как звали. А говорил, никогда не бросит тебя, а?».       «Чёрта с два ты когда-нибудь решишь на меня замахнуться, как он, сопляк. Оторву руки и в жопу затолкаю».       Они хоронили отца в такое же морозное утро: лопаты врезались будто не в грунт, а в камень и, казалось, сама земля не хочет принимать его тело. В тот день Мерл сколотил крест на скорую руку. Он никогда не был верующим, но после того, как завязал с контрактами и отсидел, иногда порывался рассуждать о боге; в основном, про то, что бог несправедлив; в основном, когда был под кайфом. Дэрилу не было дела до его болтовни, и мысль о том, что жизнь поступила с их отцом вполне справедливо, была для него самой что ни на есть истиной. Хотя, возможно, сердечный приступ от передоза не принёс ему и трети той боли, следы которой навсегда остались на их с Мерлом коже.       Он останавливается у старого вяза и медленно садится на землю, прислоняясь спиной к шершавой коре. Правый бок тут же прошивает боль, и язык неудачно попадает между сжавшимися зубами — во рту расползается привкус крови. В голове проскальзывает мысль о том, что рядом с ним по-другому быть не может. Он лежал под землёй в пяти шагах от дерева, и никто другой наверняка не нашёл бы его могилу, потому что старый крест был едва различим под слоем грязных листьев. Похоже, он упал уже очень давно. — Не думай, что я хотел прийти. Мерл попросил, — почти что шепчет Дэрил, пытаясь не двигаться, чтобы боль в рёбрах спáла быстрее. — Он как собака. Ты ей по хребту, а она — лизать руки. Наверное, возраст, — фыркает он и, достав из кармана джинсов сигареты, зажимает одну зубами и поджигает только с четвёртого раза. — Он вроде как защищал меня тогда. Подстрелил копа. Сел, считай, до конца своих дней. Ты бы гордился им, а?       Отец действительно гордился Мерлом, но лишь тогда, когда это было удобно для него.       «Мерл бы застрелил эту псину ещё тогда, когда она срать под себя стала, и глазом бы не повёл. Давай, поплачь ещё! Не знал бы, подумал бы, что у тебя пизда между ног».       «Нагибает там какую-нибудь замоташку, ещё и бабки за это получает. А ты что? Ты б, щенок, и дня там не продержался».       «Не зассал — дал по тыкве сержанту. Теперь за отстаивание своей чести сажают, слыхал? Смог бы так же, а? Ясен хер, зассал бы».       Очередной лист срывается с ветки и падает на плечо. Дэрил закрывает глаза. Память зачем-то достаёт из своих самых далёких уголков образ Рика, в глазах которого никогда не было отвращения; который не боялся назвать его другом при своих напарниках; который однажды обнял так искренне, будто никогда не собирался предавать. Рик, которого Диксон увидел спустя десять лет, хоть и был другим — уставшим, небритым, с сединой на висках — но на него он смотрел точно так же, как и раньше: будто видел летящую в небе звезду и знал, что через секунду она сгорит и исчезнет. На удивление, встреча с Риком не пробудила ни давно потухшую злость, ни желание отомстить. Вместо пустоты в груди теперь шевелилось новое чувство. Оно было слишком странным, не могло вместиться ни в одно слово и едва ли вмещалось в целые предложения. Чем сильнее Дэрил в него погружался, тем меньше оно ему нравилось. К пустоте, пусть и утягивающей куда-то на дно, он давно привык; пустота была предсказуемой, безопасной. Новое же чувство имело чересчур много граней, звучало совсем непривычно и билось в груди больнее, чем сломанные рёбра.       «Эй, это всего лишь я».       «Улыбаюсь без причины? У меня есть причина — я просто рад тебя видеть».       «Знаю, ты не фанат прикосновений, но… Да, вот там… Нет, не… Дай я…».       «Ты же не ударишь меня, если я скажу, что у тебя красивые глаза? Сам учил меня обращать внимание на мелочи на охоте».       «Просто никогда не видел, как ты смеёшься. Ты можешь… делать это чаще, знаешь. Не обязательно только со мной».       Сигарета всё ещё тлеет, и Дэрил вспоминает о том, что за пазухой лежит пара конвертов, которые он взял сюда с собой, впервые за месяц проверив почтовый ящик. Он не всматривался в данные отправителей и был уверен, что это очередные счета. Достав на ощупь первый конверт, Диксон удивлённо хмыкает себе под нос — письмо от Бет Грин, пришедшее почти месяц назад. Зажав сигарету в зубах, он рвёт конверт и разворачивает белый лист. Почерк у Бет был до невозможного девичьим и красивым.       Дорогой мистер Диксон,       Возможно, вы не ждали от меня писем, но, когда Мэгги сказала мне, что недавно вы совершенно случайно встретились, я не смогла не погрузиться в воспоминания о том дне, когда вы с братом помогли мне вернуться домой. Я часто вспоминаю об этом. И знаете, это так удивительно, но почему-то я помню только хорошее: каким красивым был тогда лес, как пели птицы, как разбегались зайцы, слыша мои неуклюжие шаги. Было холодно и даже страшно, но почему-то я совсем не чувствовала себя одиноко. Может быть, только чуть-чуть… Но когда я услышала ваш голос, мне стало спокойно. Отец всегда говорил держаться подальше от вашего дома, но вы приютили меня, накормили и вернули домой — хотела бы я отблагодарить вас, если бы знала, чем могла быть полезна, ведь отец тогда обошёлся с вами нехорошо. Наверное, Мэгги говорила вам, что я поступила в Ветеринарный колледж; конечно, это не предел мечтаний, поэтому после него я надеюсь заработать денег на поступление в университет, но, если вдруг вы решите завести собаку или лошадь, я с радостью помогу сделать им уколы или что-то ещё. Всё, что угодно!       Наверняка вы не хотели бы вспоминать о том, что случилось 10 лет назад, ровно как и я не хотела бы напоминать вам об этом. Но я считаю, что вам нужно знать. Тогда я плохо понимала, что произошло — отец лишь сказал, что «вам с братом воздалось по заслугам», а из газет я прочла о том, что была перехвачена крупная партия наркотиков. Я не хотела верить, что вы были плохим человеком, и, когда мистер Граймс оправился после комы, я случайно встретила его и спросила о вас. Знаете, я никогда не забуду, как выглядел мистер Граймс в тот день. Конечно, он всё ещё чувствовал себя плохо после ранения, но, кроме того, на его лице был неизгладимый отпечаток боли и тоски. Он ответил, что, к сожалению, в тюрьму нередко попадают хорошие люди, которые просто сбились с пути; судьба не даёт им ни подсказок, ни возможностей — стоит оступиться, и человек падает в круговорот трудностей, которые не оставляют ему выбора. Он сказал: «Хотел бы я чтобы всё было по-другому… возможно, если бы пуля прошла выше, то всё действительно было бы по-другому». Я навсегда запомнила эти слова, ведь он произносил их от чистого сердца. Знаете, мне кажется, он о чём-то сильно сожалел. Я лишь хочу сказать, что мистер Граймс заверил меня в том, что вы всегда были хорошим человеком — поэтому я никогда не переставала рассказывать людям историю о том, как меня спас молчаливый охотник, который жил по соседству.       Мне очень жаль, но я вряд ли смогу навестить вас до отъезда на учёбу. И всё же, от Атланты до Хогансвилла всего час езды, к тому же я приезжаю домой очень часто — обещаю, что заеду к вам до Рождества. Надеюсь, вы не будете против!       С любовью,       Бет       Она была слишком доброй и невинной для этого мира — Дэрил так думал каждый раз, когда бывал вблизи фермы Гриннов и видел, как две сестры играют с неугомонными козами; точно так же он думал и сейчас. Часть про Граймса он читал с долей скептицизма, хоть у Бет и не было причин ему врать. Возвращаться в тот день совсем не хотелось, как и возвращаться ко всему, что было до. Рик предал его, и это было единственной правдой.       Второй конверт был отправлен почти в то же время. Чёрные буквы складываются в имя, которое когда-то значило для него слишком много. Покрутив письмо в руках, Диксон всё же решается его прочесть.       Я не очень хорош в том, чтобы писать письма. Сто лет этого не делал. Если ты уже хочешь порвать его, перед этим я очень прошу тебя дочитать до конца. Что ж… я знал, когда ты выходишь. Думал приехать в Маунт-Вернон, чтобы забрать тебя, но мысль о том, что ты сразу сломаешь мне нос, всё же меня остановила. Я поделился новостью с Кэрол и даже не успел попросить — она сразу же сказала, что заберёт тебя сама.       Знаешь… тот месяц на больничной койке стал моим любимым периодом в жизни. Правда. Меня просто не было. Ничего не было. Многие говорят, что видят сны, чуть ли ни целые сериалы, но я ничего не видел. А когда очнулся — первая мысль была о тебе. Больше всего я боялся думать о том, что ты словил пулю. И, чёрт возьми, я не знал ничего… Последнее, что помнил — как ты говоришь брату бежать без тебя; как на тебя наставили пушки и кричали отойти. После того, как я очнулся, то и дело приходил кто-нибудь из участка. Так я узнал, чем всё закончилось. Узнал, что ты жив и тебе дали 20 лет.       Знаю, никакие слова о том, как мне жаль, не помогут тебе. Но… мне было жаль всё это время. Каждый день. Я постоянно прокручиваю в голове тот вечер и задаюсь вопросом: почему? Почему я оказался первым, кто вас догнал? Почему я поднял пистолет и не дал вам сбежать? Что тогда было у меня в голове? Я думал, может… чувство долга. Ну, знаешь… какая-то ответственность, вера в то, что ты поступаешь правильно. Какие-то идеалы, которые тогда ещё что-то для меня значили. Попытка закрыть глаза на собственные чувства и дать волю только холодному разуму. Что ж, я не предал свои убеждения, но чего они стоили, если я предал своего друга? Когда вернулся к работе, и все хлопали, меня буквально тошнило из-за отвращения к себе же. Если я так себя ненавидел, то насколько же ненавидел меня ты?       Чувство вины — самое отвратительное. 50 долларов каждый месяц — больше похоже на жалкие попытки откупиться, верно? Безусловно. Но кроме того… мне правда было важно знать, что с тобой всё в порядке: что ты можешь купить что-то, что тебе нужно, что можешь решить какие-нибудь проблемы, если они возникнут. Я могу только догадываться, что тебе пришлось пережить, и не имею никакого права просить у тебя прощения. За такое не прощают. Но… просто знай, что за эти 10 лет я получил своё. Вряд ли тебе будет от этого легче, но, возможно, это отдалённо напоминает справедливость.       Мой номер и адрес не изменились. Я всё так же живу один. Стал сержантом. Из окружной перешёл в патруль штата. Мы с Лори развелись спустя несколько месяцев после её ухода, и она почти сразу вышла за моего напарника.       Если тебе что-то понадобится… что угодно, в чём я мог бы помочь… хотел бы я вернуть всё назад, чтобы не чувствовать себя идиотом, говоря о том, что ты можешь связаться со мной в любой момент.       Рик       Сигарета вдруг обжигает губы — Дэрил не замечает, как докуривает до фильтра, и слишком поздно вырывает окурок. На душе жжёт сильнее. Остро, горько. До предела. Пределом для Диксона всегда были слёзы. Он разучился плакать ещё в детстве, когда плач только больше раззадоривал отца. Слёзы были зелёным светом для новых ударов, причиной называть его сопливой девчонкой. Всю жизнь ему казалось, что на любую боль можно наплевать, переступить через неё, отшутиться и просто забыть. Когда Дэрил видел, как плачут другие, в груди закипала злость — если он не позволял себе быть слабым, то и они не должны были. Слёзы были слабостью. Слабость была болью. Боль была сродни смерти. Другие плакали, и им становилось легче. Диксон злился, хорохорился и снова злился, не замечая, как боль съедает его по частям. Каждое слово, каждая буква на этом клочке бумаги вытаскивали из него по занозе, которые сидели так глубоко, что, возможно, гуманнее было бы оставить их под кожей.       По замёрзшей щеке ползёт слеза. Дэрил комкает исписанный лист и бросает под ноги. Он прячет лицо в ладонях, и лес заботливо заглушает его плач шелестом последней листвы.