Условно-досрочное

[спустя день]

      Этим утром луна была полной. Чёрные тени деревьев вились по укрывшей землю листве. Свет был таким ярким, что давно забытый путь постепенно оживал в памяти, и даже предрассветная темнота не могла помешать дойти до маленького дома, укрытого густыми зарослями. Цель была вполне ясной, едва ли достижимой, но ясной: наткнуться на тусклый огонёк из небольшого окна; выбрать место, с которого было бы удобнее наблюдать; попытаться пересилить страх и приблизиться; сделать последний шаг; занести руку и постучать в дверь. План был простым, но в то же время казался заранее обречённым на провал.       Рик шёл и вспоминал каждую минуту того дня.       Утренний кофе на непривычно пустой кухне. Таблетки от головы. Начало рабочего дня и неожиданное поручение присоединиться к опергруппе. Адрес, кипа бумажек в каждом досье и время выезда. Обед, который он потратил не на сэндвичи и не на очередной кофе. Дорога через весь город, маленький дом в лесу и их короткий разговор — момент, который должен был всё изменить; момент, который он упустил по собственной глупости. Перерезанные провода байка, которые, как тогда казалось, всё ещё были способны предотвратить катастрофу. Вечер в предместьях Атланты. Мастерская, куда, как и ожидалось, привезли новую партию. Крики. Погоня. Его пистолет, направленный в спины Диксонов, и холодный голос, приказывающий сдаться. Взгляд Дэрила: сначала растерянный, не желающий верить; затем — наполненный разочарованием и злостью. Внезапный выстрел, боль и чёрное небо перед глазами. Чужие руки, зажимающие пулевое, и дрожащий голос в шуме дождя.       Доверие Дэрила казалось недостижимым, и едва ли он успел заполучить его, как тут же потерял по собственной вине.       «Ты ублюдок последний, Граймс, знаешь это?!».       Рик не помнил, как это началось: когда перспектива сдружиться с замкнутым и грубым реднеком стала для него чем-то желанным. В то время проблемы в семье ещё не достигли своего пика, приятелей в участке было хоть отбавляй, а Шейн ещё не спал с Лори. Неплохая работа, на которой платили копейки, крыша над головой в новом месте, на которую ушли последние сбережения, жена, которая лишь изредка заглядывалась на напарника — всё было не так уж и плохо. Обычная жизнь обычного человека. И только улыбки сына скрашивали один большой день сурка. Карл рос, пока он пропадал на работе, и теперь Рик не мог себе этого простить. Дэрил любил Карла. Они встречались всего пару раз, но Рик сразу понял: с детьми Диксон мог найти общий язык как никто другой. За толстой стеной, которой он отгородился от мира, всё ещё тлел маленький огонёк, который не удалось потушить ни его отцу, ни его брату. С Дэрилом хотелось говорить, потому что он был прямолинеен. С Дэрилом хотелось проводить время, потому что он не считал тишину чем-то, чего нужно избегать. И хоть Дэрил не выглядел, как человек, любящий свою жизнь, рядом с ним у Рика получалось чуть больше любить свою.       «Лучше не подкрадывайся ко мне».       «Только идиоты улыбаются без причины».       «Чего пялишься?».       «Ты потерял след. Здесь он погнул куст и повернул в другую сторону. Видишь? Обращай внимание на мелочи».       «С тобой несложно смеяться. Особенно когда ты мажешь по здоровенному оленю».       Рик шёл до тех пор, пока глаза не зацепились за очертания дома. Света не было — возможно, Дэрил ещё спал. Среди сосен и клёнов, в тишине и вдали даже от самых уединённых окраин города, его крошечное убежище выглядело почти таким же, как и прежде. Раньше деревянные стены были увиты плющом, и за десять лет дом наверняка зарос бы ещё больше, но, похоже, Дэрил успел срезать его разросшиеся ветви и выкорчевал сорняки у крыльца. Рядом удалось разглядеть очертания того самого байка.       Сердце забилось чаще.       Застыв между деревьями, Рик пытался не представлять всё то, что собственные мысли стремились вложить в голову: Дэрил ему не откроет; а если и откроет, то выплюнет в лицо всё то, что копилось годами, скажет проваливать, совсем не стараясь выбирать слова, и захлопнет дверь перед носом; и будет прав, тысячи раз прав, потому что когда-то усвоил, что даже лучший друг способен смотреть в глаза, держа палец на спуске. Это доломает Рика до конца, и он уйдёт, зная, что наконец получил своё. Они будут квиты и, возможно, Дэрилу полегчает.       Возможно.       Поглощённый мыслями, Рик слишком поздно замечает шелест листьев позади себя — лишь за секунду до того, как к горлу прижимается холодное лезвие, и чья-то рука ложится поперёк груди. Он замирает. Пальцы в перчатке впиваются в его плечо, шею обдаёт тепло чужого дыхания, но оцепенение уходит, как только Рик его узнаёт. Не видя лица, не слыша голоса, он сразу обмякает в знакомых руках, и сердце продолжает выпрыгивать из груди совсем не от страха, но из-за трепетного волнения.       Пара поверхностных вдохов, и нож вдруг перестаёт так сильно давить на кожу. В вой подувшего ветра вплетается холодный и почти равнодушный голос: — Что тебе нужно? — Это я. Рик, — почти шёпотом отвечает Граймс, и его кадык дёргается под лезвием.       Они стоят в глухой тишине, и вскоре Диксон опускает нож, отступая на шаг и позволяя Рику облегчённо выдохнуть. Граймс оборачивается несмело и видит рядом с собой заячью тушку, которая, похоже, упала с плеча Дэрила, когда он занёс нож. Их взгляды встречаются. Дэрил кусает губы. Длинные спутанные волосы спадают на его лицо и как нельзя удачно скрывают неловкость в глазах. В сердце неприятно щемит, и Рик невольно вспоминает их первую за столько лет встречу, которая была совсем недавно, но в то же время будто очень давно. Теперь Дэрил выглядел ещё более разбитым. Под слоем накидки его непривычно сгорбленные плечи тянулись вниз, словно под невидимым грузом, и каждое движение казалось несмелым и скованным. Борода на подбородке давно не видела ножниц. На лице цвели новые синяки и ссадины, которых точно не было две недели назад.       В узком прищуре глаз осторожность и недоверие сплетаются с чем-то, что Рик не успевает прочесть. — Какого хрена ты тут забыл? — шмыгая носом, колко бросает Дэрил, наконец решившись выдернуть Граймса из собственных мыслей. — Хотел узнать, как ты, — несмело отвечает Рик, прекращая рассматривать чужое лицо.       Ветер пронизывает повисшую в воздухе тишину.       Диксон продолжает стоять в шаге от него, выставив плечо вперёд и будто инстинктивно готовый защищаться — никакие враждебные интонации или резкие слова не ранят сильнее, чем это. Пусть к горлу больше не приставлено лезвие, но один этот взгляд безжалостно режет, и Рик опускает глаза, готовый почти ко всему. — Узнал? Свободен, — отрезает Дэрил и, убрав нож в поясную кобуру, спешит наклониться, чтобы подобрать зайца и уйти как можно быстрее.       По каким-то неизвестным причинам Рик всегда видел Диксона насквозь: за дерзостью он прятал стыд и неуверенность в себе; боль и любая слабость были тщательно скрыты под громкой бездумной бравадой; храбрость была попыткой справиться с кошмарами из прошлого; за каждой зависимостью пряталась отчаянная необходимость быть по-настоящему увиденным. Как и раньше, Рик замечает всё, что Дэрил так упорно пытается скрыть: болезненный хрип сквозь сжатые губы; боль, сковавшую правый бок; дрожь, внезапно возникшую в протянутой к зайцу руке.       Дэрил оседает прямо у его ног, едва ли не сгибаясь пополам, и в ту же секунду Граймс опускается за ним на землю, пытаясь заглянуть в лицо. После их первой встречи Рик не раз пытался предположить, где Дэрил мог найти неприятности в первые же дни на свободе: тогда у него только заживали разбитые губы, а рассечённую на переносице кожу стягивал пластырь. Теперь же на нём и вовсе не было живого места, и если лицо выглядело так плохо, то что было спрятано под одеждой? — Откуда они у тебя? — тихо спрашивает Рик, в полумраке пытаясь отличить гематомы от теней.       Диксон лишь фыркает раздражённо в ответ и одним нервным движением сбрасывает лёгшую на плечо руку: — Не твоя забота.       Сцепив зубы и держась за рёбра, он с трудом поднимается и, закинув зайца на плечо, делает шаг по направлению к дому. Рик встаёт с земли следом, но что-то удерживает на одном месте, и ему ничего не остаётся, кроме как всматриваться в удаляющийся силуэт, всё ещё чувствуя твёрдость чужого плеча под пальцами. Раньше это было так волнительно — представлять, как впервые за столько времени он сможет дотронуться или даже обнять; на это было глупо рассчитывать, но при всём желании Рик не мог себе это запретить. В моменте же Граймс не успел осознать, как рука сама легла на чужое плечо, и только одно из его опасений было оправдано — этому долгожданному прикосновению было позволено продлиться считанные секунды.       Рик решается сделать шаг. Затем ещё один. И ещё.       Диксон никак не реагирует на шелестящие позади листья, позволяя ему идти за собой.       Пусть Дэрил во многом стал другим, но кое-что в нём оставалось неизменно: нечеловеческая гордость, которую он будет отстаивать до последнего вздоха. Никакой дикий зверь не покажет, что ему больно. Его голос будет ломаться, клыки и когти будут рвать, глаза наполнятся кровью, и, лишь когда у воли больше не останется власти над телом, он упадёт, вздохнув в последний раз. Дэрил стыдился слабости, и ещё больше он стыдился быть таким перед Риком — только не после того, что случилось десять лет назад. И хоть снаружи он больше не был похож на обозлённого и одичавшего пса, внутри он оставался таким же диким, каким был до того, как подпустил к себе Граймса.       Каждый его шаг вверх по скрипящему крыльцу был наполнен тяжестью. Он вошёл в дом и закрыл за собой дверь, даже не обернувшись. Теперь, замерев прямо перед входом, Рик совершенно не знал, что делать дальше.       Небо светлело.       Холод пробирал до костей.       Он сел на ступеньки, и голова тяжёлым грузом упала в подставленные руки. Утопая в тишине, нарушаемой лишь скрипом ветвей и далёким карканьем ворон, он просто ждал. Ждал, когда первые лучи оживят небо; когда стихнет ветер, и мороз будет жечь меньше, чем совесть; когда заскрипит дверь, выпуская полоску света наружу, а вместе с ней и знакомый силуэт, стоящий к нему лицом. Рик был готов сидеть здесь весь день, возможно, и ночь — он не мог уйти ни с чем, не теперь, когда наконец нашёл путь обратно.       Вместе с паром изо рта вырывается тихая попытка быть услышанным, больше похожая на мольбу: — Знаю, у тебя нет причин впускать меня, но… чёрт…       Рик не следил за временем — лишь за звуками леса и за тем, что изредка менялось на небольшой опушке перед домом. То и дело с деревьев падал очередной лист. Иногда белки прыгали по ветвям. Когда неподалёку раскричались вороны, из-за кустов показалась лиса и, настороженно рассмотрев Рика, поспешила снова скрыться в зарослях. Если это именно то, что каждый день наблюдал Дэрил, то, кажется, теперь Граймс понимал, почему он выбрал такую жизнь, вдали от людей и их благ. Здесь всё было настоящим, и жизнь в таком месте требовала дисциплины и усилий — чего-то, что будет держать на плаву и не оставит выбора, кроме как жить. Здесь не было никого, кто посмотрел бы косо, а опаска в глазах животных была уместна и оправдана. Это место укрывали тишина и покой — то, к чему стремишься, когда тебе уже за сорок, то, что позволяет оглядываться назад без сожалений и вместе с тем заглядывать вперёд, где остаток жизни больше не придавливал к земле, потому что пережить предстояло всего лишь следующий день.       Рик не следил за временем, и вскоре верхушки деревьев заблестели под вставшим солнцем.       В симфонию уже привычных и утешающих звуков леса вдруг вплетается что-то чуждое. Напрягая зрение, Граймс всматривается в грунтовую дорогу, теряющуюся в зарослях, и, к его удивлению, из-за деревьев показывается знакомая машина. Серый внедорожник останавливается прямо перед домом, и, как только Рик узнаёт Шейна, сердце сжимается, словно от подлого удара в грудь.       Выходит, именно это чувствует Дэрил, когда смотрит ему в глаза?..       Когда-то они с Уолшем были лучшими друзьями. Выпускники академии, товарищи, напарники. Шейн страховал его, а он прикрывал Шейна. Взаимное уважение. Никаких секретов, никаких тайн. Они вместе патрулировали улицы, вместе гонялись за лихачами, делили на двоих смех и изливали друг другу души. Уолш не уставал от откровений Рика, а Граймс мог часами слушать про очередную девушку, которая не понимала, зачем тушить свет. Их дружба была настоящей. Они доверяли друг другу свои жизни. Рик отказывался верить в то, что в какой-то момент Шейн надел маску. Он замечал малейшие изменения в поведении подозреваемых на допросах, замечал неочевидные улики на местах преступлений, но упорно отказывался видеть любые детали, которые буквально кричали ему в лицо: нежелание Шейна смотреть в глаза; Лори, вдруг начавшая пропадать по выходным; разговоры за ужином, больше похожие на заранее заученные фразы о погоде и последних новостных репортажах. Он продолжал жить в неведение и вранье как на работе, так и в стенах собственного дома. Заставлял себя заснуть, из ночи в ночь получая от Лори отказы. Убеждал себя, что всё не так плохо, что каждая семья проживает свой кризис и, возможно, им просто нужно время.       Как же он ошибался.       Десять лет назад, после измены и ухода Лори с сыном, на работе Рику приходилось мириться с вечно мелькающим перед глазами другом, который и сам едва ли мог на него смотреть. Шейн утопал в чувстве вины, но в то же время он совсем не раскаивался. Они пытались игнорировать друг друга ещё несколько месяцев, пока Уолш не объявил о том, что уходит из Управления шерифа по собственному желанию. И даже это больше походило на жалкую подачку, чем на милость. Рик не спрашивал его о новой работе — сам нашёл в базе через какое-то время: Шейн ушёл в Департамент исправительных учреждений, став инспектором по УДО.       Не нужно быть гением, чтобы сложить два и два. Судьба сочинила очередную злую шутку, и вверила жизнь Диксона в руки Уолша.       Осознание бьёт куда-то под дых, и Граймс сжимает челюсти, наблюдая, как Шейн неспешно выходит из машины. Он успел измениться. Копна чёрных волос была сбрита почти под ноль, и, скорее всего, он сделал это недавно. Такой вид совсем не добавлял ему обаяния — наоборот, теперь он выглядел слишком серьёзным, слишком суровым и чересчур строгим. Чёрная щетина делала лицо ещё более угловатым, а большие карие глаза почти светились на бледной коже, и, казалось, из них вот-вот полетят жгучие искры. Как и раньше, Шейн был в хорошей форме, и Рику стоило усилий признать, что теперь он будто бы проигрывал Уолшу во всём. У Шейна была неплохая работа. У Шейна не было за плечами развода, затянувшего его в бесконечные кредиты. В конце концов, у Шейна была жена.       Уолш подходит к крыльцу, озадаченно сверля Рика взглядом, и листва под его ногами отчаянно хрустит, напоминая треск ломающихся о бедро прутьев. Держа в руках тонкую папку с бумагами, он останавливается в одном шаге от Рика. Граймс поднимает взгляд, продолжая сидеть на верхней ступеньке и чувствуя, как сердце стучит быстрее. — Что ты здесь делаешь? — удивлённо спрашивает Уолш, совсем не стараясь замаскировать недоверчивый прищур. Его будничная интонация почти заставляет поверить в то, что это их очередная встреча в участке после завершения рабочего дня, и Рик просто засиделся до ночи за очередными отчётами. — У меня к тебе тот же вопрос, — отвечает Граймс, пытаясь оставаться спокойным и тут же встречая замешательство в чужом взгляде. — Я инспектор Диксона по УДО, — говорит Шейн более официальным тоном, выпрямляя сгорбленную спину.       Спустившись взглядом с чужого лица на чёрную папку, Рик бормочет в ответ сухим голосом, пропитанным иронией и едва ли скрываемым презрением: — Следовало догадаться.       Ветер шевелит листья. Напряжение между ними пульсирует, как воспалённая рана, и гнетущая тишина лишь обнажает взаимную неприязнь. Набрав в лёгкие воздуха, Шейн осматривается по сторонам — бесцельно, только чтобы выиграть для себя время — и задаёт очередной вопрос, возвращая на Рика тот самый взгляд, которым когда-то смотрел на подозреваемых в комнате для допросов: — Так и… чего тебя занесло в эту глушь?       Дэрил сейчас внутри — потрошит зайца, не имея понятия о том, что происходит за дверью, или сидит по ту сторону стены под окном, на самом деле проведя это утром в разделённой на двоих тишине. Чутьё подсказывает Рику, что встречаться сегодня со своим инспектором Дэрил хотел бы меньше всего. Его синяки, однозначно, вызовут у Шейна вопросы, и хорошо, если бы этим всё кончилось, но страшнее было представить, что Дэрил сорвался.       Рик помнил всё, и далеко не каждое воспоминание было желанным и ценным. Граймс подозревал ещё с их знакомства, но впервые он увидел Диксона под чем-то, когда по просьбе Кэрол приехал к Дейлу в трейлерный парк. Дэрил едва ли был в сознании, и старик до последнего пытался скрыть истинные причины его ночного дебоша. Когда он проверил следы на руках, Дейл прикусил язык и умолял оставить это в тайне. Рик дал обещание и отвёз его домой. Сначала Мерл был готов защищать брата во что бы то ни стало, но, поняв, что Граймс не собирался арестовывать ни одного из них, он даже похлопал его по плечу и сболтнул, что на этот раз Дэрил продержался почти два месяца; что ещё недавно пытался соскочить с мета, но в очередную ломку рядом оказался какой-то ублюдок с иглой.       Хотелось верить, что Дэрил был чист, но интуиция настойчиво шептала на ухо: прямо сейчас Диксон слушает их разговор и, возможно, впервые молится богу, в которого никогда не верил, о том, чтобы Шейн не переступил порог. И если бог давно отвернулся от Дэрила, то Рик возьмёт удар на себя и сделает всё возможное, чтобы Диксон в него поверил.       Рик отвечает, стараясь звучать непринужденно и едва ли успев взять под контроль собственный взгляд, который никогда не был способен скрывать ложь: — Обычный визит соседа. — Соседа? Ты живёшь на другом конце города, — скептически переспрашивает Шейн, сдвигая чёрные брови. — Если ты с проверкой, то его нет дома, — твёрдо и решительно заявляет Граймс.       Уолш склоняет голову, и его самоуверенное лицо искривляет улыбка. Он поворачивается в сторону мотоцикла, припаркованного на углу дома, и, изобразив искреннее удивление, возвращает взгляд на Рика: — Гляди! Похоже, его байк здесь. Вряд ли он пошёл в город пешком.       Да, Шейн видел его насквозь — слишком много времени, проведённого когда-то бок о бок. Он был внимателен ко всему, что касалось службы, и теперь, работая в Департаменте исправительных учреждений, он точно был последним инспектором, которого хотели бы видеть на своём хвосте освобождённые досрочно. Он не давал поблажек. Не давал вторых шансов. Его нельзя было взять слезами или обещаниями, что этого больше не повторится. Уолш был из тех, кому чертовски нравится владеть чужими жизнями, и теперь, взяв след, как охотничий пёс, он ни за что не отступит. — Я жду уже больше часа, — решает объяснить Рик, проглатывая поднявшийся к горлу пульс, — он мог уйти на охоту, и тогда это надолго.       Ещё одна ложь. Ещё один взгляд Шейна, наполненный подозрениями и, на этот раз, подсвеченный иронией. Его губы трогает очередная ухмылка — он достаёт телефон из кармана ветровки, и писк кнопок заставляет сердце пропустить удар. — Зачем ждать, если можно позвонить? — чересчур расслабленно бросает Уолш, отходя от крыльца и заглядывая в ближайшее окно.       Тихая вибрация доносится из-за стены. Шейн заносит кулак и стучит костяшками по стеклу, которое тут же дребезжит в ответ. Каждый замирает, но ожидание ни к чему не приводит — звук телефона раздаётся в последний раз, и повисшая тишина звучит громче любых слов. — Вряд ли бы он взял его с собой, — с едва ли скрываемым облегчением говорит Рик, растирая вспотевшие ладони.       Шейн улыбается в ответ, но улыбка никак не отражается на его недоверчивом взгляде. Ища любые признаки присутствия Дэрила, он в последний раз скользит глазами по дому, и, смиренно опустив голову, возвращается к Рику.        — Лучше не связывайся с ним, — внезапно предостерегает он. Его голос, взгляд, движения — всё вдруг становится мягче. Заметив растерянность на чужом лице, Уолш настойчиво продолжает: — Да брось… Зачем бы ты ещё пришёл к наркоману и дилеру? Скажешь, он начал новую жизнь, серьёзно? Сам знаешь — бывших не бывает. Восемь из десяти таких, как он, возвращаются за решётку в первый же год.       Бывших не бывает. Как бы Рику не хотелось в это верить — Шейн был прав. В этой статистике были редкие исключения, но едва ли Дэрила можно было отнести к их числу после того, как он не впустил в дом инспектора. Граймс знал его ровно два года до того, что случилось. И ровно два года ему приходилось мириться с тем, что друг медленно себя убивает. Они редко говорили об этом. Инициатором всегда был Рик. Эти беседы не заканчивались ничем хорошим: Дэрил либо отрицал, либо тут же выходил из себя, вспыхивая, как спичка, а слушать о центрах реабилитации и вовсе отказывался. И хоть Диксон всегда пытался завязать, каждая его попытка разбивалась вдребезги. — Это ведь его брат подстрелил тебя тогда, верно? Ты решил просто забыть об этом? — продолжает наседать Шейн, и забота, сквозящая в его интонации, всё больше отдаёт фальшью. — Слушай, я не… — Я понимаю, то, что случилось, не каждый переживёт, но… — Уолш запинается и качает головой, — … только не так, Рик.       Кулаки сжимаются сами по себе. Взгляд Граймса буквально вгрызается в лицо Шейна, и тот замолкает, замечая резкую перемену в чужих глазах. Рик задаёт вопрос хриплым голосом, полным горечи и гнева: — Ты серьёзно считаешь, что я здесь, чтобы купить у него наркоту? — Смерть Карла… после этого ты закрылся от всех…       Холодный ветер вдруг бьёт в лицо, и кажется, что на щеке пылает след от пощёчины. Шейн не хотел задевать за живое — возможно — но имя сына вонзилось в грудь, как лезвие ножа.       Это случилось полгода назад.       В ту неделю они встречались всего один раз — когда Рик отвозил его из школы на вечеринку к друзьям. Карл рассказал, что ему нравится его подруга по имени Энид. Она тоже должна была прийти на вечер, и, хоть Карл чертовски переживал, его волнение было таким искренним и детским, что всю дорогу Рик невольно вспоминал свои первые свидания и делился теми историями, которыми мог гордиться и которые смогли бы подбодрить сына. Карл даже попросил дать ему совет. Рик решил ответить кратко — сказал набраться смелости и признаться в своих чувствах; быть готовым принять любой исход и всегда оставаться мужчиной; а если дойдёт до «того самого»… — на этих словах Карл резко прервал его, и, покраснев, попытался заверить, что уже давно не ребёнок. Рик сделал вид, что поверил. В ту ночь домой его отвозила Лори.       На следующий день Карла не стало. Граймс узнал, чем закончилась вечеринка для сына, лишь на его похоронах: Энид плакала так отчаянно и горько, что всё было ясно. Лори умирала от горя. На Шейне не было лица. Тогда каждый из них потерял часть собственного мира, и только Рик потерял весь свой мир. Это случилось полгода назад, и теперь, в их первую за это время встречу, Уолш осмелился упрекнуть Граймса в глубине его скорби.       Рик подрывается с места. Его лицо искажается яростью, а губы сжимаются в тонкую линию. Всегда спокойные и проницательные, теперь его глаза пылают обидой и вот-вот прожгут в Шейне дыру. — Не смей говорить мне про Карла. Слышишь?! Не смей… — шипит он сквозь зубы дрожащим от боли голосом, больше похожим на утробное рычание. — Прости… прости, ладно? — Шейн отступает на шаг назад, видя, с какой силой Рик пытается не потерять над собой контроль, и поднимает ладони в примирительном жесте. — Я спрашивал о тебе после похорон, и все как один твердили, что с каждым месяцем тебе становится хуже. Ты… всё ещё мой друг, и я переживаю за тебя. — Что-то ты не переживал за меня, когда трахал мою жену у меня под носом, — резко бросает Рик, делая решительный шаг вперёд и снова приближаясь к нему вплотную.       Рик узнал об этом случайно. Он ни за кем не следил, не застал их в собственной постели, не увидел на шее Лори засосы — всё было гораздо прозаичнее. Сборы на ночное дежурство и как на зло сломавшийся телефон. Попытки дозвониться Шейну с сотового Лори, чтобы обсудить что-то важное, с чем предстояло работать с утра. Почти мгновенный ответ.       «Привет, любимая. Рик уже уехал?».       Холод напоминает о себе, вновь забираясь под слои одежды и кусая за горло, но жар, который всё сильнее расползался под кожей, зажигает в Граймсе давно потухший огонь. Спокойствие, которое он всегда носил, как щит, начинает давать трещины — сквозь них поднимается кипящая ярость. Он зол. Зол, как стая голодных собак, как бык, которого никак не могут забить. Будь у него сейчас пистолет или нож, он бы позволил этому случиться. Никакого контроля или терпения. Никакой жалости и никакого понимания. Он слишком долго терпел. Проглатывал и прощал. Переступал через себя и вечно старался быть «тем, кто умнее». Он бы взвёл курок. Схватился бы за рукоять ножа. Он бы всматривался в испуг на знакомом лице, не чувствуя ничего, кроме желания отомстить и впервые за долгое время ощутить облегчение. Кроме отсутствия оружия, Рика останавливало лишь одно — и это был вовсе не срок за убийство.       Страх признавать, что после мести он будет ещё более пустым, чем раньше — вот почему Шейн до сих пор видел в Граймсе того самого «доброго копа»; вот почему Шейн всё ещё был жив. — Рик… — Проваливай, — отрезает Граймс стальным и непреклонным голосом, звучащим, как раскат грома перед бурей.       Шейн замирает на месте, будто всё ещё пытаясь найти себе оправдание, его взгляд устремляется под ноги, но, в конце концов, он сдаётся — молча разворачивается и уходит к своей машине. Рик смотрит ему в спину, и только теперь ощущает, как сильно болят ладони от вонзившихся в них ногтей.       Перед тем, как сесть за руль, Шейн бросает на Рика последний взгляд и выкрикивает строгим решительным голосом: — Скажи ему, что в следующий раз я вернусь с ордером.       Машина быстро исчезает из вида, и шум двигателя растворяется в звуках леса. Рик остаётся в тишине, которая теперь совсем не похожа на благодать. Тишина обволакивает его со всех сторон и утаскивает ещё глубже: в воспоминания, которые невозможно забыть. Обвинения Лори и опустевший дом. Косые взгляды на работе и избегающий его Шейн. Дэрил, несущийся в западню по его вине. Дэрил, смотрящий в дуло его пистолета. Дэрил, пытающийся остановить его кровь. Звонок из школы и труп сына в стенах холодного морга.       Из оцепенения вырывает скрип дверных петель. Рик оборачивается растерянно и несмело.       В тусклом свете, упавшем на ступеньки, замерла фигура Дэрила. Его лицо было хмурым и поникшим, но в то же время в нём что-то изменилось — глаза больше не обжигали холодом, по крайней мере, не с прежней силой. Постояв, он кивает едва заметно и уходит обратно в дом, оставляя дверь приоткрытой. И хоть в висках Граймса всё ещё барабанит пульс, он разжимает кулаки и делает шаг вперёд.       Ещё один.       И ещё.       Перед тем, как переступить порог, Рик замирает на мгновение, глубоко вдыхая сырой лесной воздух.       Когда-то он уже бывал здесь. В памяти всё ещё жили воспоминания о том, каким этот дом был раньше, и прошедшие десять лет едва ли смогли довести его до ещё более плачевного состояния. Теперь мебели почти не было — лишь старый диван посреди комнаты, пара покосившихся полок и пустая тумба в углу. За прошедшие годы Граймс ни раз выезжал сюда на вызовы: убийства в состоянии алкогольного опьянения, смерти от передозировок. Каждая комната была завалена грудами мусора. Бездомные успели растащить всё, что могли сбыть — от мебели до проводки — превратив это место в затхлый, прогнивший притон, и, когда Дэрил увидел это собственными глазами, то вряд подумал, что это как-то отличалось от того, в чём он вырос. Прошлое намертво вцепилось в этот дом, но Дэрил не оставлял попыток сделать его лучше. Рик замечает это, обращая внимание на детали: деревянный пол был чистым, хоть и затоптанным спустя столько лет; в старых рамах стояли новые стёкла; грязные обои были содраны со стен, и голое дерево смотрелось даже лучше; щеколда, которую он бесшумно закрыл за собой, была врезана в новую дверь. Граймс знал, что Дэрил был хозяйственным — мог разобрать байк и собрать его с нуля — но едва ли Рик мог представить, что столько тяжёлой работы можно сделать за кратчайшее время в одиночку.       Холодная свежесть остаётся снаружи — с новым вдохом в лёгких оседает плотная, тяжёлая смесь совершенно иных запахов: густой аромат тлеющей древесины и смолы, перебивающий резкие ноты въевшегося в стены табака. Рик делает ещё один шаг и наступает на провод. Один его конец заканчивался в центре гостиной сетевым фильтром, к которому была подсоединена пара проводов из кухни, а другой тянулся под дверь одной из комнат. Похоже, позади дома Дэрил поставил генератор и протянул переноску через окно. Электричество он всё равно экономил: единственным источником освещения была кромка тусклого света, пробивающегося из-под дверцы небольшой буржуйки, в которой потрескивали дрова.       Дэрил больше не поворачивался к нему лицом — скинув с себя накидку, он взял керосиновую лампу с полки, зажёг её и молча ушёл на кухню. Рик пошёл следом, по пути заметив у одной из стен отблёскивающее железо. Диксоны не чурались капканов. Когда-то Дэрила трудно было увидеть без арбалета, и ему было плевать на запрет на его использование для охоты. Теперь это даже иронично, ведь запрет давно снят, а у Дэрила больше нет ничего, кроме ножа и этих железяк, которые едва ли были способны его прокормить. Скорее всего, арбалет был первым, что исчезло из опустевшего дома много лет назад.       Рик останавливается на пороге крошечной кухни. Сюда едва ли вмещался небольшой старый холодильник, квадратный стол под окном, заставленный консервами, и чугунная дровяная плита с одной обшарпанной тумбой по соседству. Рядом стояла небольшая дровница. В воздухе царили ароматы смолы, сушёных трав и грибов, а вместе с ними — медный запах сырого мяса. Мысли вновь спутываются в клубок, и Рик пытается понять: если на тумбе лежал наполовину разделанный заяц, значит ли это, что Дэрил слышал далеко не всё из их разговора с Шейном, а, быть может, почти ничего? Но Диксон не даёт долго раздумывать и, достав из холодильника две бутылки пива, кивает в сторону стола. Поджав губы, Рик садится на деревянную табуретку, чувствуя, как его неловкость вот-вот даст о себе знать. Теперь у него перед глазами лишь крепкие чужие руки, ловко бьющие по крышкам бутылок, прижатых к краю стола, и по какой-то неизвестной причине это успокаивает лучше любых слов.       Крышки падают на пол.       Дэрил ставит бутылку перед лицом Рика, и плавность его движений напоминает попытку извиниться. Граймс смотрит на наклейку с пометкой «безалкогольное» и совершенно не понимает, за что у него можно просить прощения. Опираясь рукой о стол, Дэрил медленно садится напротив, и очередной спазм в рёбрах выдают лишь его сведённые брови. Он делает первый глоток, и Рик повторяет за ним.       Тихий хриплый голос вплетается в треск дров: — Ты не писал про Карла.       Робко подняв взгляд, Граймс встречается с его голубыми глазами. Теперь не оставалось никаких сомнений: Дэрил слышал всё до последнего слова. Чужой взгляд — смесь настороженности и выстраданного смирения — вдумчиво скользит по его лицу, но не задерживается надолго.       Рик отвечает ломанным голосом, дрогнувшим на первом же слове: — Хотел сказать лично. — Когда это случилось? — с осторожностью спрашивает Дэрил, и его тон становится ещё мягче. — Весной, — почти шепчет Рик, — стрельба в школе… стрелок… был под метом.       Губы Дэрила сжимаются в тонкую полоску, и его лицо становится ещё мрачнее. В глазах мелькает стыд. Он делает несколько глотков и тихо возвращает бутылку на стол. Груз скорби, нависший над ними двумя, смешивается с чем-то тяжёлым, вязким и горьким. Рик сжимает кулаки под столом и боль от впившихся в ладони ногтей почти отвлекает от злости на себя же: за ненужные подробности, о которых никто не просил; за прямое напоминание Дэрилу о том, что и он когда-то был частью этой порочной цепи, причиной чьих-то проблем и даже смертей. — Он сел? — спрашивает Диксон менее сдержанно, и Граймс замечает его попытку успокоить участившееся дыхание. — Вышиб себе мозги на том же месте, — обречённо улыбнувшись, отвечает Рик и, отпив пару глотков, продолжает говорить сдавленным голосом, полным горечи и злости, — будь он жив… я бы сделал всё, чтобы найти того, кто за этим стоит.       Возможно, Дэрил ответил бы, что это глупо; наивно; что всех не посадишь и всем не отомстишь. Всегда найдётся кто-то, кто займёт его место, будь то курьер, барыга, посредник или варщик. Всегда будет тот, кому плевать, кому есть дело только до денег. Дэрил и сам был таким когда-то, но едва ли Рик мог представить, что совсем недавно он вновь раскладывал стекло по тайникам.       Рик не знал.       Рик ни черта не знал. — Жаль твоего пацана, — тихо произносит Диксон и, шмыгнув носом, поднимает заблестевшие глаза.       Эти слова были переполнены искренним сочувствием, которое Дэрил почти никогда не показывал; они были переполнены им настолько, что Рик не успевает осознать, что именно пробирает его сильнее: разделённая с ним скорбь или безмерная благодарность. Внутри что-то обрывается и по щеке наконец стекает слеза. Их было уже так много: в то самое утро; каждую ночь после; в день похорон. Потом он прекратил считать. Каждый новый раз хотелось назвать последним. Каждый следующий накрывал сильнее предыдущего. В ход шли таблетки: сначала безобидные, потом рецептурные. В ход шли сигареты и алкоголь. Попытки утонуть в работе. На кой-то чёрт он до последнего сохранял рассудок и не давал себе до конца опуститься на дно: однажды стал замечать, что обувь липнет к полу; что немытая посуда воняет сильнее, чем переполненные пакеты с мусором; что с зеркала на него смотрит резко постаревший и заросший незнакомец с пустыми глазами.       Рик стыдливо отворачивается, наспех вытирает щёки, стараясь не терять лицо, и тянется к бутылке, чтобы не дать голосу наполнить очередной всхлип. Глоток выходит сдавленным и пиво попадает не в то горло — между попытками откашляться его губы искажает кривая бесконтрольная улыбка. — На вкус, как моча, знаю, — сдержанно усмехается Дэрил, покрутив пиво в руках.       Рик пытается улыбнуться.       Сделав глубокий вдох, он роняет на стол последние слёзы, и тишина, в которой Дэрил позволяет ему побыть, совсем не давит, наоборот, напоминает о тех временах, когда они молчали вместе и это было лучше любого трёпа ни о чём. В отличие от Шейна, Дэрил говорил мало. Но если он говорил, каждое слово всегда отзывалось где-то в груди.       «Ей было стыдно смотреть тебе в глаза».       «Она ушла не от тебя, а от осознания собственной вины».       «У тебя всё ещё есть сын. Думай о нём».       Вряд ли кто-то представляет себе подобную старость: одна тарелка на большом столе и пустой дом, в котором тебе отвечает лишь эхо. Пустота в каждой комнате была не просто тихой — она была безразличной. Безразличной к его тяжёлым шагам, к его скорби, к его вою в подушку по ночам. Одиночество поселилось в его доме, как единственный хозяин, оно было плотным и тяжёлым, каждое утро буквально пригвождая к кровати. Тишина на рассвете была предвестником очередного дня, о котором он не просил, но ещё более глухая вязкая тишина обволакивала его перед сном и именно она была настоящей пыткой. Она звенела в ушах, гудела в костях и бросала всё тело в озноб. Вечно включенный телевизор без умолку рассказывал о чьих-то жизнях и срочных новостях, на которые ему было плевать, и только дверные петли изредка отвечали ему протяжным жалобным скрипом.       Теперь у него ничего не осталось.       Рик с трудом успокаивает дыхание, смачивает всё ещё першащее горло и решается спросить о том, что до сих пор не давало покоя: — Что с тобой случилось?       Воздух тут же загустел, как липкий сироп.       Повисшая тишина обнажила отзвуки капель, врезающихся в окно.       Граймс и сам не понимал, что именно хотел бы услышать. С Дэрилом наверняка случалось многое за это время. За последние дни. За последний месяц. За прошедшие десять лет. Слишком много плохого и почти ничего хорошего. Рассказывать можно было бы днями напролёт, но он давно разучился говорить о себе.       Дэрил цепляется взглядом за бессмысленные надписи на этикетке, отрешённо водит пальцами по коричневому стеклу, и Рик понимает, что следит за этими движениями, как за часовым механизмом бомбы. Дрожь в пальцах, подёргивания плеч, колено, заходившее ходуном рядом с ножкой стола — всё это говорило больше, чем могли бы сказать любые слова. — Нарвался на одних парней, — уклончиво отвечает Дэрил, избегая встречи с чужими глазами. — Если тебе не хватает на врача… — Оформят в больнице — сразу свяжутся с Уолшем, — бескомпромиссно отрезает он, и в его голосе проскальзывает старая, знакомая враждебность.       Он снова прикладывается к бутылке. Рука заметно дрожит, выдавая единственную истинную причину. Как и десять лет назад, Рик видел Диксона насквозь. Раздражение в его глазах удивительным образом перетекало в ненавистную им же уязвимость, и с этим ничего нельзя было сделать — лишь наблюдать и уважать его выбор; глупый, но всё же выбор. — То, что ты на досрочном, не значит, что с тобой ничего не может случиться, — настойчиво говорит Граймс, сдвигая брови, и этот довод звучит более чем убедительно, хоть и совсем не попадает в цель, ведь проблема была не в том, что может случиться, а в том, что уже произошло. — Это значит, что я не должен встревать в неприятности, — почти машинально отвечает Дэрил, будто отчеканивая врезавшиеся в память слова своего инспектора.       Глаза Рика сужаются. Он наклоняется вперёд, кладя обе руки на стол, и Диксона накрывает дежавю. Граймс уже сидел напротив него в такой позе. Их точно так же разделял стол. На столе лежали бумаги и ручка. Рик смотрел на него такими же глазами, а вопросы сыпались один за другим. Тогда Дэрил был уверен, что поступил правильно, и смеялся Рику в лицо, но сейчас… Сейчас в груди саднило совсем по-другому. Не от бравады, а от стыда. — А ты встревал? — пронизывающий голос Рика вырывает его из воспоминаний и заставляет поднять раскрасневшиеся глаза, в которых впервые за этот вечер мелькает едва узнаваемый страх.       «Скажешь, он начал новую жизнь, серьёзно?»       «Сам знаешь — бывших не бывает».       «Восемь из десяти таких, как он, возвращаются за решётку в первый же год».              Да. Рик видел его насквозь. Чувствовал горьковатый привкус лжи и отчаяния в каждом его слове. Знал все его повадки лучше него самого, но всё ещё сидел рядом и смотрел так, будто ему не было всё равно. — То, что наговорил Уолш… там не было и слова правды, — давно прокуренный голос срывается в середине, на мгновение становясь выше — как и много лет назад, когда Дэрил раскидывался словами налево и направо. Но теперь он тут же проклинает себя за эту слабость и с заметной досадой кусает обветренные губы. — Тогда почему ты не хотел, чтобы он тебя нашёл? — совершенно спокойно спрашивает Граймс, будто совсем не рассчитывая на искренность, и это хладнокровное спокойствие звучит громче любого крика.       Рик был прав в своих ожиданиях. Искренность Дэрила имела чётко очерченные границы и заканчивалась ровно там, где к нему подбирались слишком близко. Он ощетинивался, как загнанный в угол зверь, показывал зубы и грозился порвать на части. Рик боялся затевать разговор об этом, но он не был слепым. Он помнил, как Дэрил срывался. Как вёл себя в ломках. Никогда не забывал, во что превращался Диксон в самый пик, когда боль выворачивала его наизнанку. Когда это происходило, Дэрил всегда пропадал на несколько дней, и Рику оставалось лишь убеждать себя не волноваться, потому что, кроме него, у Дэрила был Мерл.       Это случилось лишь раз — за год до ареста Диксона. Очередное жаркое лето. Бесконечная работа и редкие встречи с Дэрилом, который учил его стрелять из арбалета. Рик и сам не понял, как это вышло — однажды они просто пошли на охоту вдвоём, и он попросил научить; был уверен, что Дэрил не захочет возиться, но тот согласился. В тот день Рик разгребал тонну бумаг допоздна, думая о предстоящих выходных, в которые они снова пойдут в лес, и почему-то он весь день не мог сосредоточиться на работе. Вечером он не поехал домой — руки будто сами по себе прокрутили руль на одном из перекрёстков и машина понеслась к противоположной черте города. К лесу. Рик знал, что Мерла закрыли не несколько недель за очередное нарушение общественного порядка. Знал, что Дэрил оставался один. Решение поехать в тот вечер к Диксонам Граймс считал одним из самых правильных в своей жизни, потому что он едва ли успел спасти друга, бьющегося в судорогах и захлёбывающегося собственной рвотой.       И сейчас, в этой душной кухне, он с ужасом наблюдал за тем, чего надеялся больше никогда не увидеть. Дэрил кусает губы до белых следов, и несколько длинных прядей спадают на его лицо, как нельзя кстати скрывая то, что и так было слишком очевидно. Не дождавшись ответа, Рик тихо продолжает, протягивая вперёд раскрытую ладонь — жест, наполненный одновременно и силой, и уязвимостью: — Если ты, и правда, сорвался… — Нет, — решительно перебивает Диксон, отдёргивая свои руки, как от огня, и пряча их под столом. — Всё в порядке.       Когда-то Граймс уже это слышал.       Над ними снова повисает тишина, и хрупкое, едва возникшее доверие натягивается медной струной. Знакомое чувство бессилия снова сжимает горло, и Рик медленно убирает сжатую ладонь. — Ты нашёл работу? — спрашивает он более мягким тоном, лишь бы отвлечь. — Да. Вспоминаю, как крутить гайки и чинить двигатели, — отвечает Дэрил более спокойно, но затем его вдруг одолевает кашель после неосторожного вдоха, и он хватается за рёбра в правом боку. — Я могу позвать Хёршела, чтобы он осмотрел тебя и сказал, насколько всё плохо... — Только не этого старика, — резко отнекивается Дэрил, всё ещё хмурясь от сильной боли. — Да, он всего лишь ветеринар, но это лучше, чем ждать, пока начнётся пневмония или сломанное ребро проткнёт тебе лёгкое, — стараясь не звучать чересчур назидательно, Рик продолжает настаивать, вдруг замечая, что его рука вновь легла поперёк стола. — Мне нихрена от него не нужно, — раздражённо отрезает Дэрил, готовясь выдать целую тираду, но очередной приступ боли заставляет прикусить язык и зажмурить глаза. Он переходит на полушёпот, пропитанный обидой и злостью: — Грин вбил себе в голову, что мы с Мерлом надругались над его девчонкой. Чёрта с два я буду просить у него помощи.       Голова Рика опускается с усталым вздохом. Граймс понимал всё до последнего слова и даже то, что пряталось за каждым из них — Дэрил злился не на Хёршела — ему было стыдно за себя, за брата, стыдно за отца и за то, какой их семью видели все вокруг. Безграмотные грязные деревенщины, вечно пьяные или угашенные. Одним словом — отбросы. Гораздо легче было соответствовать этому образу, чем пытаться доказывать людям обратное. Теперь же десять лет тюрьмы и вовсе не добавляли Дэрилу уважения.       Рик говорит тихо, но твёрдо, медленно поднимая голову и заглядывая в глаза: — Тебе не нужно ни о чём просить. Просто прими её от меня.       Едва ли это прозвучало, как предложение, скорее как приказ, но этот приказ был наполнен такой отчаянной попыткой проявить заботу и чуткость, что холодный и заострённый взгляд Дэрила едва заметно смягчается, и рядом с бушующим огнём в его глазах мелькает усталое смирение. — Будешь унижаться перед ним ради меня? Серьёзно? — с иронией спрашивает он, будто по давней привычке пытаясь хоть как-то задеть. — Ты мне жизнь спас. Это меньшее, что я могу для тебя сделать, — искренне говорит Рик, сбросив всю шелуху формальностей и смотря прямо в глаза. Его спасённая жизнь взамен на десять лет жизни Дэрила за решёткой — голая, обнажённая правда, о которой никто до сих пор не вспоминал вслух. — Ты мне ничего не должен, — отведя взгляд, пробормотал Диксон, но теперь его отказ не был похож на яростный протест. Это был жест тихого отчаяния, последняя попытка оттолкнуть то, чего он больше всего жаждал. — Я должен знать, что с тобой всё в порядке, — ещё более уверенно отвечает Рик, и эта фраза становится последним, решающим ударом по глухой стене, которую выстроил вокруг себя Дэрил.       Диксон съёживается на стуле, вжимая голову в сгорбленные плечи и всё ещё пытаясь пересилить мелкие судороги в мышцах. Он ловит упавшие пряди рукой и заводит их за уши, позволяя Рику снова видеть своё лицо — компромисс между боязнью смотреть в глаза и отчаянным желанием быть увиденным.       Он сдаётся.       В пару глотков допивает пиво и, вернув пустую бутылку на стол, едва слышно произносит на выдохе два слова, которые для Рика звучат громче любого согласия: — Как хочешь.

***

      Рик вернулся с Хёршелом на закате, так и не поняв, как смог уговорить его приехать сюда. Его радушно впустили в дом, но стоило произнести имя Дэрила, как взгляды старших Гринов тут же похолодели и от былой расположенности не осталось и следа. Возможно, Хёршел чувствовал себя обязанным и лишь поэтому согласился, хоть и скрепя зубы. За прошедшие годы Рик не раз становился тем, от кого зависели доходы его фермы: подростки, поджигавшие посевы забавы ради; пьяные охотники, перепутавшие корову с лосихой; воры, решившие, что пропажу кирпичей у сарая никто не заметит — благодаря Рику его заявления не откладывались в долгий ящик, а проблемы, чаще всего, разрешались.       Граймс не любил принимать благодарности и всегда повторял, что это просто его работа. Хёршел не любил оставаться в долгу.       Вечер медленно опускался на лесную глушь, и за окном расстилалась густая, почти осязаемая темнота. Слабый, дрожащий свет от керосиновой лампы отбрасывал на стены длинные, изломанные тени, колышущиеся из стороны в сторону, словно живые. Рик сидел за деревянным столом, следя за каждой из них. Его пальцы нервно барабанили по растрескавшемуся дереву, а взгляд снова и снова скользил по двум пустым бутылкам, оставшимся здесь с утра. Когда Дэрил впускал их в дом, он выглядел ещё хуже, чем утром: пелена на красных опухших глазах, дрожь, которую он больше не мог преодолеть, капли пота, ползущие по вискам, и взгляд, полный стыда и желания провалиться сквозь землю. Хёршел держал лицо и не показывал свою неприязнь — Рик рассказал обо всём заранее и попросил сохранить это в тайне. Теперь Граймс терпеливо ждал, прислушиваясь к каждому звуку за дверью: к спокойному, размеренному баритону Хёршела, задающего короткие сухие вопросы, и к почти неразличимому мычанию Дэрила вместо слов.       «Сколько времени прошло?».       «В голову били? Чем?».       «Слабость? Потери сознания? Тошнило? Сонливость, бессонница? Шум, звон в ушах? Головокружения, мигрени?».       «Свет режет глаза? Звуки кажутся слишком громкими?».       «Смотри на фонарь. Не двигай головой, только глазами. Слишком ярко? Ладно, следи за пальцем».       Рик представляет, как Дэрил сидит перед Грином, сжавшись в клубок, словно испуганный ёж; как пытается скрыть тремор в руках, как отворачивает лицо, как только появляется возможность; как косится в любую другую сторону, лишь бы не встречаться глазами с чужим взглядом, полным осуждения.       «Давай посмотрим. Расстегни».       Дэрил молчит, и эта пауза кажется настолько густой, что её можно ощутить кожей. Вскоре раздаётся тихий шелест ткани, а следом и скрип нитриловых перчаток.       «Где очаг боли? Покажи».       Рик вздрагивает неожиданно для себя самого: из-за двери доносится сдавленный стон, который наверняка был болезненным вскриком до того, как Дэрил успел сжать зубы. Каждый следующий хрип звучит более сдавленно, и Граймс едва останавливает себя, чтобы не встать из-за стола и не выйти из кухни.       Спустя почти минуту слышится звон металлических дуг стетаскопа.       «Дыши. Глубоко. Теперь задержи».       «Терпи».       Сдавленные стоны уступают место поверхностным и прерывистым вдохам, то и дело чередующимся с приступами надсадного кашля. Кулаки Рика непроизвольно сжимаются, и пламя в лампе разгорается ярче.       «Сними полностью. Послушаем со спины».       Хёршел ждёт, но Дэрил не сдвигается с места. Рик прислушивается тщательнее, пытаясь понять причину, но спустя ещё несколько тягучих секунд он слышит, как рубашка всё же спадает с чужих плеч. Грин делает пару мягких шагов и замирает, так и не взявшись за стетоскоп.       Весь дом заполняет тишина.       Рик не видит, с какой силой Дэрил сжимает края дивана и как отчаянно борется со стыдом перед человеком, который однажды его осудил, презирал по сей день и который никогда не должен был видеть его слабым; не должен был видеть его спину. Рик пытается предположить — возможно, кроме шрама на лице, Дэрил принёс из тюрьмы нечто, что скрывалось и под одеждой: шрам от лезвия или заточки; ожог; татуировку. Что-то, чего Диксон непомерно стыдился. Едва ли Рик представлял, что вся его спина была покрыта уродливой паутиной из шрамов с самого детства: следами от кожаного ремня, от железной пряжки, от проводов, прутьев и всего, что могло попасться под руку пьяному отцу.       Граймс слышит глубокий и тяжёлый вдох Грина. В нём не было ни осуждения, ни сочувствия — только беспристрастное принятие факта. Дуги стетоскопа снова бьются друг о друга, и Хёршел повторяет те же указания, что и раньше.       Время проходит почти незаметно.       Вскоре Грин входит на кухню, и вся усталость, которую Рик успел ощутить к концу дня, вдруг полностью исчезает, оставляя место лишь тревоге и чувству абсолютной беспомощности. Старик выглядел не менее уставшим. На его испещрённом морщинами лице лежал отпечаток тщательно скрываемого беспокойства.       Молча поставив аптечку на стол, он садится рядом с Риком, и тихий скрип дерева под его весом звучит оглушительно громко. — Как он? — спрашивает Рик, стараясь скрыть своё волнение.       Хёршел вздыхает глубоко и устало, и его плечи опускаются под невидимой тяжестью. Он поднимает глаза, и этого оказывается достаточно для того, чтобы иллюзии Рика рассыпались вдребезги. — Сам знаешь, — тихо отвечает он, — утром он был на ногах только потому, что героин притуплял боль.       Рука машинально тянется к лицу — скрыть что-то, за что Рик чувствовал вину и стыд, что-то, чего никто не должен был видеть. Ладонь грубо проходится по щетине и замирает на плотно сжатых губах. — У него сотрясение, — более сдержанно продолжает Хёршел. — Кровью не кашляет, но без рентгена нельзя быть уверенным, сколько рёбер сломано, может быть, два, а может, и пять. Ему нужен покой. Больше лежать, сидеть, осторожно ходить, но не бегать за зайцами по лесу. Не колоть дрова. Не наклоняться. Хоть больно, но нужно делать по несколько глубоких вдохов каждый час, иначе воспаления не избежать. Он делал компрессы из крапивы и корней окопника, это помогло — пневмонии пока нет, но она может разыграться из-за бондажа. Появится одышка и кашель с кровью — поможет только скорая... если успеет.       Рик молча кивает. Взгляд Хёршела становится ещё более твёрдым и непреклонным. Он понижает голос до шёпота и говорит то, что Граймс хотел бы услышать меньше всего: — Героин напрямую угнетает дыхательный центр мозга и усугубит всё в сто крат. Гипоксия может наступить в любой момент. Сложить всё это вместе... он может просто не проснуться, если уснёт. Удивительно то, что отломки костей до сих пор не повредили ему лёгкое. Но когда его будет рвать каждый час, кости могут сместиться, несмотря на бондаж. — Я знаю. Знаю, — почти обречённо выдыхает Рик, из последних сил стараясь звучать твёрдо и решительно. — Судя по всему, он принял около двух дней назад, тогда же, когда подрался, — всё так же тихо говорит Хёршел. Его лицо немного смягчается, а в глазах мелькает печаль человека, видевшего слишком много падений. — Уже этой ночью его ждёт настоящий ад. Даже если он не употреблял в тюрьме, мозг вспомнил эту отраву в первые же секунды. Он не сможет завязать. Не после того, как сорвался спустя столько лет.       Слова Хёршела повисают в воздухе, словно угарный газ.       Рик знал. Знал где-то в глубине души, но боялся признать. Тюрьма не меняет людей, а лишь плотнее пришивает маски к их коже, заковывает истинное «я» в кандалы привычных, самых простых и разрушительных способов выживания. Наркотики, алкоголь — это была не просто слабость Дэрила, а настоящая броня, единственная возможность убежать от прошлого, которое преследовало его по пятам, как и призраки его же дома. — Позволь ему жить своей жизнью. Ты не должен в этом участвовать, — Хёршел замолкает, поворачивая лицо к двери, будто желая убедиться, что Дэрил всё ещё их не слышит. — Ты не обязан спасать всех, Рик, — добавляет он почти бесстрастно.       Граймс поднимает обречённый взгляд. На его скулах заметно ходят желваки. Он вежливо кивает, но в глубине души, там, где прячется самое упрямое и иррациональное, он убеждается, что до сих пор не потерял веру. Он никогда не бросит Дэрила. Не после всего, через что они прошли. Не из чувства долга, не из чувства вины, а из-за чего-то ещё. — Ты ведь помнишь, каким он был раньше? Люди не меняются, Рик. Только не в тюрьме, — настаивает Хёршел, замечая, как во взгляде Рика неуклонно разгорается огонь.       Рик поднимается со стула и встаёт во весь рост. Его тень, огромная и прямая, ложится на стену. Он кидает взгляд в сторону двери в гостиную, а затем твёрдо, без дрожи в голосе, чеканя каждое слово, отвечает: — Я остаюсь.