Условно-досрочное

[сейчас, тот же день]      

      Последние отблески заката уже угасали за голыми кронами деревьев, когда Рик провожал взглядом машину Хёршела. Грин не стал его переубеждать — тогда, на кухне, старик лишь кивнул, поджав губы, и молча засобирался домой. Тишина, наступившая вслед за стихшим гулом двигателя, была давящей и зловещей. Температура стремительно падала, и при каждом выдохе изо рта вырывался пар. Рик понимал — пути назад нет. Он осознал это ещё утром, когда уезжал за Хёршелом, но сначала решил объездить магазины и аптеки: купил тазы, полотенца, воду, солевой раствор — всё, что понадобилось бы ближе к ночи; всё, что превращало абстрактный ужас в конкретный, осязаемый план.       И всё же предостережения Грина продолжали висеть в воздухе, словно иней, сковавший деревья.       «Уже этой ночью его ждёт настоящий ад».       «Он не сможет завязать. Не после того, как сорвался спустя столько лет».       «Ты ведь помнишь, каким он был раньше? Люди не меняются, Рик. Только не в тюрьме».       Граймс вдыхает ледяной воздух, тут же обжигающий лёгкие, растирает замёрзшие руки и берётся разгружать машину. Когда он заносит вещи в дом, то сразу чувствует спёртый, тяжёлый запах, резко контрастирующий со свежестью за дверью.       Полумрак гостиной разбавлял лишь неровный, пляшущий свет из потрескивающей буржуйки. Дэрил лежал в той же позе, в которой он его оставил: отвернувшись и вжавшись в спинку дивана, он обвивал себя руками за плечи и не издавал ни звука. Его пальцы едва заметно дрожали. Рубашка липла к спине и на ткани проступили пятна от пота. Он был похож на раненого зверя, загнанного в свою же нору, и от этого у Рика сжималось сердце.       Медленно опустившись на диван, Граймс замирает, словно чего-то ожидая, и, когда он решается заговорить, его голос звучит неожиданно громко: — Было не так уж и плохо, да?       Сначала Дэрил никак не реагирует — только продолжает мелко дрожать, пряча лицо в затёртой обивке дивана. Его грудь тяжело поднимается под всё ещё расстёгнутой рубашкой, и взгляд Рика останавливается на полосках широкого эластичного бинта, стягивающего рёбра. — Последний раз меня так лапали тюремные врачи, — приглушённо пробормотал Диксон, не открывая глаза.       Эти слова были лучше безразличного молчания, но в то же время они укололи куда-то в грудь, и Граймс невольно поджал губы. — Хёршел сказал, тебе нельзя поднимать ничего тяжелее кружки, — мягко произносит он и встаёт с дивана, — я закончу с зайцем и наколю дров. — Делай что хочешь, — шёпот Дэрила лишён любых интонаций и от этого он звучит ещё более равнодушно, — только закрой дверь, когда уйдёшь.       Рик замирает, успев отойти лишь на шаг. В том, что он услышал, не было злобы — только сухая констатация факта. Диксон был уверен, что он уйдёт; а если и допускал возможность того, что он останется, то боялся этого гораздо сильнее. Он смирился с любым исходом, кроме того, при котором Рик держал бы его грязные волосы в кулаке, пока он пытается не выплюнуть свои внутренности вместе с едкой желчью. — Я останусь, пока ты… — Ты сейчас же прыгнешь в тачку и поедешь домой, — хриплый голос внезапно обретает металлическую остроту, и Рику не остаётся ничего, кроме как замолчать.       Дэрил продолжал цепляться за последний бастион своей гордости, отлично зная, что его ждёт. Спорить вслух было бессмысленно и жестоко, поэтому Рик ничего не ответил — просто взял топор, стоявший в углу, и тихо вышел, притворив за собой дверь.       Он не тратил ни минуты впустую.       Поленья звонко раскалывались под силой ударов, каждый из которых был отголоском его собственной злости — злости на всё: на себя, не решившегося приехать к Диксону раньше; на Шейна, висящего у Дэрила на хвосте; на самого Дэрила, которому, казалось, ничего не стоило перечеркнуть последние годы, вернувшись к наркоте, а вместе с тем и обратно в тюрьму. Хотя Граймс всё ещё не знал ничего о времени, которое Диксон провёл за решёткой, он хотел верить, что в стенах тюрьмы Дэрил был чист. И пока щепки летели в стороны, Рик ломал голову, думая о причинах. Возможно, долгожданная свобода не стала для Дэрила благодатью, а обрушилась на него, как очередной приговор: случайные встречи с теми, кто не здоровался с ним раньше и, тем более, избегал сейчас; поиски работы; десятки отказов; опаска и осуждение в колючих взглядах; испытательные сроки, проверки, постоянное наблюдение; единственный родной человек, который, скорее всего, сгниёт в тюрьме.       Чем больше Рик думал о причинах, тем бесчисленнее они становились.       Видел ли Дэрил смысл в такой свободе? Пытался ли создать его несмотря ни на что? Тот Диксон, которого он знал десять лет назад, боролся бы до последнего. Но тот, который открестился от условного — молчаливый, разбитый и сломленный — сдался, едва ли отбежав от старта.       Рик не знал настоящих причин.       Рик ни черта не знал.       Он закончил с дровами, когда из-за облаков уже показался тусклый свет луны. Особой задачей стал поиск места, где Дэрил мог бы хранить и сушить дрова. На удивление, этим местом оказалась одна из комнат. Она была плотно закрыта, но, приложившись к двери плечом, Рик всё же смог открыть её со второго раза. Там не было ничего, кроме дров. Их было так много, что они заполняли почти всё её небольшое пространство, поднимаясь чуть ли ни до потолка.       Это стало вторым знаком: Дэрил готовился к холодам с первого же дня на свободе.       Кухню по прежнему освещала лишь керосиновая лампа. И хоть за эти годы Рик забыл почти всё, чему его учил Дэрил на охоте, в памяти до сих пор звучал ровный и как никогда спокойный голос.       «Ничего не должно пропадать зря».       «Сделай надрез у хвоста. Теперь веди вдоль брюха до грудины».       «Вырежи сердце, печень и лёгкие. Аккуратно».       «Теперь шкура. Испортишь — пойдёшь стрелять нового».       Лезвие ножа врезалось в жилы с влажным и неприятным звуком. Отдавая сладковатым металлическим запахом, оставшиеся внутренности вываливались в ладонь, всё больше пачкая руки. Кровь тонкой струйкой стекала с доски и капала на промерзшие половицы поверх таких же тёмных застарелых пятен. Но мысли Рика были не здесь. Он вспоминал расположение каждого предмета, заранее расставленного вблизи дивана: тазы и ведро, стопка чистых полотенец, миски, стаканы и чайник с водой — всё это было крошечными крупицами едва ли ощутимого контроля в предстоящем хаосе.       Закончив с зайцем, Рик разложил мясо по холодильнику — морозильная камера уже была забита под завязку. Было очевидно — Дэрил не собирался просто выживать, довольствуясь чем придётся. Также, как и с обогревом дома, всё это время он делал запасы: кроме дичи, у него было огромное количество консервов, сушёных грибов и ягод, засоленная рыба и бобы. Каждый предмет занимал своё место: мясо и рыба — в холоде; сетки с луком и картофелем — в темноте под столом; консервы и разные банки — выстроены в целые этажи в навесном шкафу; пара шкур — натянуты на деревянных рамах не слишком близко к печи, но и недалеко от неё.       В этом была чёткая, отлаженная система.       И это стало третьим знаком.       Кроме того, Граймса до сих пор не покидало первое впечатление о преобразившемся доме. Оно же стало первым знаком ещё с утра: Дэрил не собирался просто выживать — он хотел жить.       И этих знаков было предостаточно.       Из вороха мыслей Рика выдирает пугающий звук. Он наспех обтирает руки полотенцем и бросается в комнату. Гробовую тишину теперь разрывали сдавленные, хриплые стоны. Дэрил лежал на другом боку и, казалось, его пальцы, впившиеся в диван, вот-вот разорвут его на части. Глаза были плотно закрыты, а брови отчаянно сведены от боли. Капли пота струились по его вискам, теряясь в бороде, которая влажно блестела на дрожащем подбородке. И хоть он с силой сжимал побледневшие губы, из горла всё равно вырывался тихий прерывистый вой.       Рик бесшумно опускается на колени рядом с диваном и накрывает своей ладонью сжатый кулак. В ту же секунду Дэрил вздрагивает, как от удара током, тяжёлые веки открывают его колючий взгляд, но Рик находит в себе смелость смотреть в упор. — Ты в порядке, — шепчет Граймс, смыкая пальцы на чужом запястье. — Я здесь.       Он невольно чувствует пульс — бешеный, неровный — ждёт, когда Дэрил отдёрнет руку, но ничего не происходит. Вместо этого всё его тело скручивает новая мучительная судорога, и, отпустив затёртую обивку дивана, второй рукой он впивается в предплечье Граймса. Дэрил сжимает его с такой силой, что Рик и сам бы завыл сквозь зубы, но он терпит молча и стойко, считая каждую секунду до тех пор, пока хватка Диксона не ослабевает. На коже остаётся белый след, который начинает медленно исчезать, как только кровь продолжает бежать по венам.       Обманчивое затишье перед очередной бурей. — Воды… дай воды… — тихо просипел Дэрил голосом больше похожим на скрежет ножа о камень.       Рик наполняет стакан из чайника и садится на край дивана. Путаясь в слипшихся прядях, его рука осторожно скользит под взмокшую шею. Приподняв голову, он подносит стакан к дрожащим губам, и Дэрил успевает заглянуть ему в глаза: то ли случайно, то ли с целью убедиться, что Рик и правда был здесь; что он был настоящим и осязаемым; что послал к чёрту все просьбы уйти и понимал, что это — только начало.       Его желудку хватает пары жадных глотков. Всё случается слишком быстро и Рик едва успевает отпрянуть, чтобы Дэрила вырвало на пол, а не ему на колени. Мимолётная тень обыкновенной брезгливости тут же тонет в волне какого-то странного, щемящего чувства, как только Граймс замечает отпечаток невыносимого стыда на мертвенно-бледном лице. — Ничего, — ровным и уверенным голосом пытается успокоить Рик, подтягивая таз ближе к дивану и коря себя за то, что не сделал этого раньше. — Ничего страшного, я уберу. Прополощи и выпей ещё.       Дэрил роняет голову обратно на скомканную подушку, тут же пряча лицо в растянутых рукавах. — Ну нахер… — Пей, — настаивает Рик, снова подхватывая под шею и силой отрывая от подушки, — пока ещё можешь.       Глаза Дэрила, запавшие и затемнённые глубокими тенями, устало блуждают по его лицу. Превозмогая слабость, он с усилием приподнимается на локтях и берёт стакан сам. В этот раз рвоты удаётся избежать, и, рухнув обратно на диван, он дышит так загнанно и устало, будто пробежал марафон.       Ночь только начиналась.       Граймс больше не отходил от него ни на шаг. Когда очередная волна невыносимых судорог выгибала Дэрила дугой, когда он снова впивался в подставленные плечи до хруста костей, когда стал кричать от усилившейся боли и выбивал стакан из рук — Рик держал его и прижимал к дивану, терпел сжимающие тисками пальцы, наполнял стакан заново и, игнорируя любые попытки оттолкнуть, заставлял пить. Каждый глоток стоил потраченных сил, потому что уже ближе к середине ночи Рик едва успевал менять тазы. Диксона рвало по нескольку раз за час, и любая попытка влить в него хотя бы ложку воды оборачивалась новым приступом. Спазмы не прекращались, даже когда в желудке ничего не осталось, и ему приходилось сплёвывать жёлтую едкую желчь.       Он больше не мог пить.       Липкая кожа то пылала огнём, будто её плавили изнутри, то была холодной, как лёд. Наволочка на подушке быстро пожелтела и покрылась пятнами. Рик почти не выпускал из рук мокрые полотенца, одним из которых обтирал запачканный подбородок, а вторым собирал пот на лице и шее. Через какое-то время два полотенца едва ли можно было отличить друг от друга, но это волновало Рика меньше всего.       Хёршел был прав. Каждая попытка Дэрила сделать глубокий вдох между судорогами вызывала острую, но совсем иную боль — там, где сломанные кости смещались от спазмов и будто рвали его изнутри. Его дыхание всё больше сводилось к частным поверхностным вдохам. Он отчаянно хватал губами воздух, словно выброшенная на берег рыба, и этого едва ли хватало, чтобы не потерять сознание. Вскоре у него не осталось сил ни чтобы метаться по дивану, ни чтобы кричать от боли.       Он больше не мог отрывать голову от подушки.       Рик не позволял поворачиваться на спину, хоть и понимал, что тогда переломы болели бы меньше. Важнее было не дать захлебнуться собственной рвотой. Вся боль, казалось, слилась для Дэрила в единый бесконечный поток, ломающий кости и разрывающий жилы, и он привык к её ударам так же, как лошадь привыкает к хлысту. В один из тех редких моментов, когда его затянутый пеленой взгляд ещё мог фокусироваться на Рике, он впервые за долгое время заговорил. Его голос был ломанным и охрипшим, но он говорил.       «Он найдёт меня, Мерл… узнает, что это я… спрячь меня… спрячь, чтобы отец не нашёл…».       «Не бей… только не бей…».       «Я ничего не крал… Он… это всё он… Лен… лживый кусок дерьма…».       «Дава-а-ай… снеси мне голову этой штукой… ты же так решаешь проблемы… На кой чёрт я тебе нужен… Мерл… и всё это дерьмо… зачем…».       Дэрил перестал его узнавать.       Эти несвязные обрывки, словно выдранные из кошмаров, звучали так искренне и отчаянно, что рука Граймса невольно легла на горящую щёку до того, как он успел это осознать. Будь у Диксона силы, он бы оттолкнул его, сказал бы отвалить или хотя бы обдал колючим взглядом — но он просто закрыл глаза. Из их уголков вдруг потекли слёзы, хотя его лицо оставалось восковым и неподвижным, как у безжизненной куклы. Едва ощутимым прикосновением Рик собрал их с колючих щёк и завёл прилипшие ко лбу пряди за ухо. Его рука робко заскользила по волосам. Он тихо отвечал ему, соглашаясь принять любой образ.       «Я уже тебя спрятал. Я буду здесь и прослежу, чтобы он не нашёл тебя, хорошо?».       «Он больше никогда не ударит тебя».       «Ты ничего не крал».       «Держись».       Эта ночь стёрла все границы — стыд, неловкость, брезгливость — всё сгорело в этом порочном круге, который повторялся снова и снова: мучительные судороги, спазмы, рвота и бред. Одно за другим или всё и сразу. Рик просто продолжал быть рядом и действовал уже машинально: поддерживал голову, подставлял и менял тазы, выносил ведро, поправлял подушку, вытирал холодный пот и тихо шептал что-то успокаивающее — не столько для Дэрила, который уже не воспринимал ничего, кроме боли, сколько для себя самого.       Лишь к утру, когда Диксон окончательно выбился из сил, то и дело проваливаясь в тревожный, поверхностный сон, Рик почувствовал насколько устал. Он не ел. Не спал. Почти не выходил на улицу. Просто сидел на полу или на краю дивана, прислушиваясь к чужому дыханию и ожидая новых приступов. Его голова раскалывалась на части, а по плечам и спине блуждала ноющая боль. Время от времени, он следил за огнём, подбрасывая дрова. Обдавал лицо холодной водой. Иногда проветривал и понимал, что придётся стирать не только одежду Диксона, но и свою.       В полдень, во время очередного затишья, Рик вскипятил воду и взял последнее чистое полотенце. Он начал с головы и шеи. Потом перешёл на грудь. Дэрил почти не реагировал, но по тому, как часто и мелко подрагивали его веки, как разжались губы в едва слышном выдохе, Рик понимал, что, скорее всего, это первое приятное чувство, которое Дэрил смог ощутить за последнее время. Когда Граймс стягивал с него насквозь промокшую и провонявшую рубашку, Дэрил недовольно мычал, но в настойчивости Рика оставалось куда больше сил, чем в протестах Диксона. В конце концов, рубашка и джинсы остались на полу. Как и предполагал Граймс, одежда скрывала бо́льшую часть последствий драки: всё тело было усыпано гематомами, но самые болезненные и тёмные синяки расползались справа на рёбрах, лишь на половину скрытые эластичным бинтом. Когда Рик перешёл к обтиранию спины, его пальцы то и дело натыкались на длинные выпирающие рубцы — то, что Диксон не хотел показывать Хёршелу; то, что Диксон вряд ли бы показал и ему. — Зачем ты здесь… — вдруг прошептал Дэрил голосом, лишённым злости, но наполненным невыносимой усталостью и стыдом.       Рик вздрогнул, переведя взгляд на осунувшееся лицо — на него смотрели приоткрытые мутные глаза. Красные опухшие веки едва обнажали бледно-голубую радужку, но этого было достаточно, чтобы Рик разглядел в них нечто хрупкое и беззащитное; что-то, что вытеснило привычную остроту и сломало колючий щит, через который Дэрил смотрел на него с момента их недавней встречи. Его взгляд стал мягким, на грани с побеждённым. Он смотрел на поникшие плечи Рика; на его уставшие руки, лежащие на коленях; на ровную линию губ, которые до сих пор не ответили на его вопрос.       Он смотрел и смиренно ждал.       Рик провёл мокрым полотенцем в последний раз — оно медленно спустилось по пояснице и остановилось ровно там, где край одеяла начинал прикрывать бёдра; там, где два параллельных шрама выглядели страшнее всех остальных. Как только он отставил миску с водой и отложил полотенце, Дэрил сразу же натянул одеяло по самую шею. Граймс сел обратно и долго молчал, смотря на пляшущий в печке огонь. Тягучую тишину нарушало лишь потрескивание дров.       Обернувшись, он уверенно сказал: — Ты бы тоже остался для меня.       В глазах Дэрила не было слёз — слёзы требовали сил — но в них появилась какая-то влажная глубина, которая сделала его взгляд бездонным и блестящим. Почти что живым. Он не отвёл глаза, как сделал бы от стыда и неловкости раньше. Вместо этого его зрачки на секунду метнулись вниз, к одеялу, а затем снова вернулись к Рику. Это был ничтожный, почти незаметный жест, сделанный скорее неосознанно, но вместивший в себя всю ту немую благодарность, которую Дэрил не смог бы выразить в словах. Вместе с ней в этом жесте читалось осознание — он без одежды, Рик видел его всего — и одновременно в нём было принятие этой уязвимости перед единственным человеком, которому он позволил увидеть себя таким.       Он долго всматривался в лицо Рика, но затем его веки медленно сомкнулись — как занавес, за которым теперь оставалось новое хрупкое знание.

[одиннадцать лет назад, апрель 2004]

      Сегодня он не собирался искать проблем, но, как обычно и случалось, проблемы нашли его. Торчок, которого он раньше никогда не видел, хотел купить больше, чем постоянники. Значительно больше. Парень был странным и дёрганным; тощий и грязный, как бродячий пёс, с серо-жёлтой кожей в сыпи и струпьях, он повторял, шипя сквозь сгнившие зубы, что деньги есть, что ему очень нужно и что друзья посоветовали ему именно эту точку. Смотря на него, Дэрил в очередной раз пообещал себе, что скоро бросит. Да, он сразу почувствовал, что этот тип ещё более мутный, чем все их покупатели вместе взятые, но перспектива сбыть столько за раз была чертовски заманчивой. Диксон давно знал те тупые схемы, по которым часто разводили неопытных барыг. Сам попадался пару раз ещё очень давно — в те времена Мерл ещё не задумывался перед тем, как отвесить ему подзатыльник. Когда Мерл остывал, то залезал в конверты с собственными деньгами и докладывал в пачку Дэрила, которую тот должен был оставить в тайнике. Спасал его от проблем — как и всегда. Мерл припоминал ему это годами, и Дэрил не собирался подставлять брата снова. Но едва ли вселенной — или господу богу — было дело до его планов.       Сегодня всё пошло по пизде.       Он забрал внушительную сумму. Отдал товар. Почти что радостный, завернул за угол, чтобы выйти на улицу, которая вела к парковке, где он ещё днём оставил байк. Из переулка вдруг раздались вопли и тот тип, сверкая пятками, обогнал его и убежал вперёд, крича через плечо, что сейчас здесь будут копы. Дэрил рванул за ним. И чёрт его дёрнул вскочить именно в те двери, в которые вбежал этот торчок. Диксон даже не успел отдышаться — к горлу тут же приставили нож. Мужик был в сговоре со своей подружкой, такой же пропитой и прокуренной, как он сам. Она подняла пистолет и взвела курок, будто рифлёного ножа под его кадыком было мало. «Твоя жизнь взамен на наше бабло», — сказала она, и не то что бы у Дэрила были шансы оставить при себе и то, и другое. Желание срубить лёгких денег и грёбаный стадный инстинкт сыграли с ним злую шутку. Он потерял две унции мета и четыре куска.       Ниган убьёт его.       Но сначала это сделает Мерл.       Дэрил не искал себе оправданий — это тянулось привычкой из детства: когда отец, игнорируя любые, как он считал, отговорки, брался за ремень и выбивал из него всю дурь вместе с голосом и слезами, Диксон понял, что лучше не тратить слова. Мерл стал таким же, разве что не лупил его по чём зря, но его грязный рот мог обидеть не хуже звонкой пощёчины. Может, и хорошо, что у Мерла не было детей; ни у кого из них не было.       Диксон редко садился на байк после того, как принимал — не важно, что это было — обычно он оставался дома либо закидывался на чьих-то квартирах. И возможно, он дотянул бы до дома, если бы эти ублюки догадались проверить все карманы и, кроме того, за что заплатили, стрясли бы с него ещё. Но они оказались слишком тупыми, чтобы догадаться: у Дэрила почти всегда было при себе пару собственных граммов. Он шёл по их же пути, медленно, но неуклонно приближаясь к их образу и подобию. Самому от этой мысли было чертовски тошно, но с последнего раза прошло уже больше недели. Он собирался держаться изо всех сил — в очередной раз — но это… это выбило из колеи.       Мерл спустит с него шкуру, но сначала он сделает это сам.       Дэрил редко садился на байк, когда принимал, но в этот раз злость захлестнула его с такой силой, что решающим «за» стала мысль о том, что, если он и разобьётся, то более чем заслуженно.       Дорога вилась под мотоциклом, как гремучая змея. Двигатель рычал всё громче и яростнее. Мимо проносились огни машин. Фонари, зажёгшиеся совсем недавно, растягивались в длинные жёлтые полосы, слепя глаза, и на очередном повороте байк почти что лёг на бок, чуть не слетев в кювет. По венам разлился адреналин, превращая мет в его крови в бомбу с часовым механизмом. В такие моменты Дэрил терял любой контроль, и из памяти всплывало всё то, что он до сих пор пытался забыть, а отчаяннее всего он пытался забыть отца. Он до сих пор ненавидел всё, что было с ним связано, и совсем не заметил, в какой момент стал напоминать себе его же. Дэрил видел, как с каждым днём его собственное отражение в витринах магазинов всё больше напоминало его: та же ссутуленная спина, те же мешки под опухшими глазами, тот же пустой и потухший взгляд. Неотёсанный, грубый и бестолковый отброс без билета в жизнь, зато с билетом в один конец — прямиком в могилу — через алкоголь, передоз или петлю. Разница была лишь в сроках.       «Чё уставился, сопляк? Хочешь, чтоб и тебе навалял?».       «Так-то, помалкивай. Такая же тряпка, как и твоя мамаша».       Дэрил нёсся по растрескавшемуся асфальту к окраине города, отказываясь признавать, что в глубине души надеется не вернуться домой. Он жалел, что не был таким, как брат. Мерл относился ко всему проще, принимал мир таким, какой он есть — грязным, жестоким, несправедливым — и отвечал ему той же монетой. Мерл не отделял себя от отца и, кажется, принимал в себе каждую его часть: от большого, широкого подбородка и маленьких глаз до вспыльчивости и раздутого самомнения. Он пережил это дерьмо и давно отпустил.       «Дэрилина снова обмочила постель?».       «Эй, он откинулся хуеву тучу лет назад, стань мужиком наконец».       «Вот что я тебе скажу, братишка. Когда ты ещё под стол пешком ходил, я уже получил своё. И мне было кого защищать: тебя и мать. Ты не хлебнул и половины того дерьма, что я видел».       Пальцы вдруг сжали тормоза, и, глухо взревев, мотоцикл прочертил длинный след и встал на обочине. Пыль из-под колёс легла на джинсы новым слоем поверх старой грязи. Дэрил спустил обе ноги на землю и кое-как выправил руль — асфальт обманчиво проваливался под подошвой, словно мягкая сладкая вата. С третьей попытки разобрать пляшущие буквы неоновой вывески он всё же смог прочитать незамысловатые слова: это был маленький придорожный магазин менее, чем на полпути к черте города. Как только Дэрил встал с байка, земля на мгновение ушла из-под ног, заставив его схватиться за бензобак. Каждый шаг к магазину был смазанным и неуклюжим. Дверь распахнулась от силы его небрежного толчка, и Диксон тут же почувствовал на себе чужие взгляды. Сквозь густую, липкую тишину он услышал тонкий звон колокольчиков над дверью, и почему-то этот звук напомнил ему о назойливом помощнике шерифа.       Он давно его не видел.       «Чё уставились, а? Видите, какой я? Видите? Смотрите!».       Свет люминесцентных ламп резал глаза. Каждый шаг отзывался глухим ударом в висках. Мир натягивался на него, как мягкий, податливый кокон, сглаживая все острые углы реальности и утягивая куда-то, где обрывки мыслей больше не сплетались в клубок. Страх медленно отступал — перед Ниганом, перед Мерлом — теперь в ушах звенело совсем не от ожидания того момента, когда вскроется его идиотская ошибка. Страх всё больше вытесняла ядовитая, едкая злость, поднимающаяся по пищеводу жгучей волной.       Вот что делал с ним мет — превращал в отца.       Он был пустым местом; бесполезным мешком с костями, который плёлся к холодильникам с выпивкой, потому что одного мета уже было недостаточно. Грязный, затоптанный кафель дребезжал под ногами. Стыд плыл по венам вместе с отвращением даже к собственной тени, и на очередного прохожего Дэрил зыркнул с такой ненавистью, что тот сразу ускорил шаг.       Вот он — алкогольный отдел. Его спасение на ближайшую ночь, которое едва ли ответит на вопрос, как именно сказать Мерлу, что ему снова нужны деньги на возмещение просранного товара. Он берёт три бутылки самого дешёвого виски и ползёт к кассе с пустыми, стеклянными глазами. Сканер пищит через каждую секунду. Мужчина, стоящий перед ним, спешит забрать свои овощи и йогурт. Кассир посматривает на него настороженным взглядом, но Дэрилу плевать.       «Посмотри на себя… Ёбанное ничтожество… совсем как отец».       Сквозь сгущающуюся пелену, окутавшую сознание, до него доносятся негромкие, но до тошноты противные звуки: резкий и властный мужской голос, не терпящий возражений, и тихий, едва узнаваемый женский.       Услышав приглушённый звук удара, Дэрил оборачивается и видит их.       Диксон уже давно не искал возможности встретиться с Кэрол: не подходил к её дому, когда видел её во дворе, не дожидался на кассе, когда они пересекались в магазине, не останавливал байк, когда замечал её на детской площадке вместе с Софией. Он знал, что она всё понимает, и делал это ради её же блага. Эд был пустоголовым ревнивым ублюдком и больше, чем к кому бы то ни было, ревновал Кэрол к нему. У неё не могло быть друзей; едва ли у неё могли быть подруги; её работой было растить дочь; её любимым делом было мытьё посуды, готовка и стирка — вот что Эд вбивал ей в голову. Последние годы жизни с ним сделали её ещё более несчастной, хотя она изо всех сил старалась этого не показывать и справлялась вполне неплохо. В участке не реагировали на то, что Кэрол неоднократно писала и почти сразу забирала свои заявления. Хотя полиция вполне могла бы начать расследование по собственной инициативе, увидев в её поведении результат запугивания, всем было плевать. Местный шериф только и делал что разъезжал по департаментам, создавая видимость активной работы, а копы поднимали свои задницы из-за столов, только когда происходило непоправимое.       Пусть Дэрил и не закончил школу, но он умел читать между строк. Умел читать опущенный взгляд и прижатый к груди подбородок, был способен заметить сгорбленные плечи в попытках стать меньше — то, что делал бы каждый на её месте. На его месте.       «Я тебе сказал — экономь. Думаешь, деньги берутся из воздуха? А?».       Они стояли у стенда со сладостями. София пряталась за юбкой Кэрол, сжимая в руке помятый киндер-сюрприз. Кэрол поглаживала её по голове и пыталась успокоить Эда. Его лицо было красным и круглым от злости, а голос звучал не просто резко и грубо — он был знакомым. Каждую интонацию Дэрил знал наизусть: тот же ядовитый тон, больше похожий на металлический скрежет, та же манеры рычать сквозь зубы. Такой же холодный, но в то же время испепеляющий взгляд.       «Не мямли, отвечай».       Диксон бросает виски на кассе. Разгоревшаяся в груди ярость делает каждый шаг твёрже предыдущего. Каждое движение в их сторону неловкое и угловатое, но взгляд, вонзившийся в затылок Эда, стал почти ясным. Кэрол замечает его первой, и её глаза округляются от испуга — не за себя, не за Эда, а будто бы за него. — Эй! Завязывай!       Диксон подходит вплотную, едва сдержавшись, чтобы не толкнуть в грудь, и Эд, оторвав взгляд от Кэрол, обводит им Дэрила с ног до головы. Медленно. Насмешливо. С издёвкой. Он видит небритые щёки и немытые волосы, рваную куртку и старый кожаный жилет, заношенные, истёртые джинсы и руки, испачканные моторным маслом. На его лице тут же отражается брезгливое презрение. — Ты… что-то сказал? — произносит Эд с ледяной усмешкой, склоняя голову и будто показывая, что в любом положении остаётся выше. — Я сказал — завязывай, — шипя сквозь зубы, повторяет Дэрил и сокращает расстояние между ними одним резким движением, которое тут же заставляет Эда отступить на шаг.       Воздух сгущается. Даже жужжание морозилок становится тише. Замерев и обняв Софию, Кэрол, кажется, перестаёт дышать в ожидании чего-то, что вот-вот произойдёт. Лицо Эда начинает заливаться багровым румянцем. — Ты, дикарь неотёсанный, будешь указывать, как мне разговаривать с моей женой? — фыркает он, подаваясь вперёд и смиряя Диксона презрительным взглядом. — Я правильно понял?       Глаза Эда сужаются от злости, но почему-то он продолжает звучать так, словно ничего не случилось. Он не кричит. Не машет руками. Маска спокойствия врастает в его лицо — но Дэрил знает, что под ней скрыто. — Эд, ради бога, прекрати… — раздался тонкий голос Кэрол. Робко приподняв руку, словно боясь обжечься, она касается плеча мужа. — Пойдём домой…       Это лишь подливает масла в огонь и маска Эда наконец даёт первую трещину. Даже не посмотрев на Кэрол, он громко рявкает на весь магазин, резким жестом отпихивая от себя ее руку: — Заткнись!       София вздрагивает, словно от удара. Кэрол замолкает, опустив взгляд. В Дэриле вскипает давняя ненависть и лишь одной искры не хватает для того, чтобы поджечь в нём фитиль. Возвращая полный ненависти и отвращения взгляд на Диксона, Эд поднимает указательный палец и тычет им прямо в лицо. — А ты — слушай сюда…       Удар выходит резким и точным. Он предназначался не только для Эда — Дэрил бил по раскрасневшейся и опухшей роже своего отца, который точно так же тыкал в него пальцем много лет назад; после этого щёку обжигала хлёсткая и унизительная пощёчина; что было дальше — решало его настроение, а скорее количество того, что он выпил или скурил. Этот резкий и точный удар был рождён не столько умением, сколько копившейся годами яростью. Дэрил бил не только по своему прошлому. Он бил по своему же отражению в зеркале и по собственному будущему, в которое неуклонно нёсся на своём байке.       С его кулака капала ярко-красная кровь.       В ушах не прекращался тошнотворный звук ломающегося носа.       Кэрол не бросилась к мужу — лишь ахнула от неожиданности и закрыла руками распахнувшийся рот. София продолжала стоять за ней, впервые посмотрев на Дэрила с испугом в глазах.       В голове нещадно звенело.       Яркие огни ламп ещё сильнее жгли глаза.       Хоть и согнувшись, но Эд всё ещё стоял на ногах, зажимая нос и роняя кровь на грязный кафель. Диксон не ожидал ответного удара, как и не ожидал, что, повалив Эда на пол, не сможет остановиться. Сквозь болезненные хрипы он слышал просьбы Кэрол, всхлипы Софии, крики кассира, но его кулак продолжал врезаться в ненавистное лицо до тех пор, пока пол не начал утопать в крови.

***

      Дэрил не ожидал, что в комнату для допросов войдёт именно он. Это должен был быть кто угодно: старый офицер с перхотью в волосах и вонью изо рта, молодой новобранец, полный энтузиазма, но тупой как пробка, в конце концов, тот самый коп, который взял его в драке с членами другого клуба и упёк на несколько суток за нарушение общественного порядка пару лет назад.       Это должен был быть кто угодно.       Только не Рик.       Граймс даже не взглянул на него — просто обошёл стол и сел напротив, не поднимая глаза. Он был в той же форме, что и раньше — тёмно-коричневые брюки и жёлтая рубашка, застёгнутая по самое горло. Та же кобура на ремне. Тот же значок на груди. Его щёки были идеально выбриты, но под челюстью, на шее, виднелась свежая царапина от лезвия. Он угрюмо молчал. Раскрыв блокнот и щёлкнув ручкой, он достал из кармана диктофон, положил его на край стола и нажал на кнопку.       Индикатор загорелся зелёным.       Гнетущую тишину проре́зал твёрдый холодный голос: — Протокол допроса Дэрила Диксона. Инцидент в магазине на углу пятой и шестой. Двадцать первое апреля две тысячи четвёртого. Помощник шерифа Рик Граймс. Обвинение: агрессивное нападение с причинением серьёзных травм… — Ты забыл зачитать мои правы, шериф, — перебивает Дэрил, сверля Рика дерзким, самоуверенным взглядом в ожидании, когда же у Граймса хватит смелости поднять глаза. — Я знаю, что могу не говорить без адвоката. — Я не шериф, — спокойно, но твёрдо отвечает Граймс, продолжая листать блокнот, — и да, вы можете… — А, знаешь, шериф, плевать, — резко бросает Дэрил, назло игнорируя замечания Рика и беззаботно откидываясь на стул, — задавай свои вопросы, не собираюсь здесь долго торчать.       Пальцы Рика замирают — вместе с ними замирает и очередной лист. В глаза Диксона тут же бросается мелкая, едва заметная дрожь в руках, которую до этого Граймс пытался скрыть, бесцельно листая страницы. Эта напускная невозмутимость Рика разжигает в нём едва ли погасшую ярость. Он знал, как ведутся допросы; знал, что не при каких обстоятельствах нельзя говорить с копами без адвоката; проходил через это не один раз, как и Мерл. Но ничто раньше так не выводило Диксона из себя, как этот официоз и притворное безразличие Рика.       Медленно, будто каждый миллиметр, преодолеваемый веками, требовал усилий, Рик наконец поднимает взгляд. — Вы уверены? — Более чем, — смело отвечает Дэрил.       Рик давно не видел его таким. Заносчивым. Надменным. С настолько циничным и презрительным взглядом, которым он смотрел на каждого копа — хоть с недавних пор Рик уже не был одним из «каждых». Его глаза — голубые, но мутные — были похожи на растрескавшийся лёд. Зрачки в них почти полностью скрывали радужку. Под левым глазом расползался тёмно-бордовый синяк — единственный след, оставленный Эдом, не считая запачканной кровью одежды. Его кожа была бледно-серого цвета, но щёки горели нездоровым румянцем. Хоть в допросной было прохладно, по его вискам струились капли пота. Он постоянно шмыгал носом и дёргал плечом. Тряс ногой и кусал губы.       Граймс смотрит слишком долго для дежурного любопытства и вскоре одёргивает себя, резко переводя взгляд обратно на блокнот. — Хорошо, — тишина наполняется тяжёлым вздохом и Рик прижимает ручку к листу, оставляя жирную кляксу. — Расскажите, что произошло сегодня вечером. — Мужик докопался до жены и ребёнка, — нервно бросает Дэрил. — Конкретнее, — сдержанно и в то же время настойчиво переспрашивает Рик. — Почему вы решили вмешаться? — Он дал дочке подзатыльник, когда она засмотрелась на стенд со всякой детской хернёй, — голос Дэрила скачет на каждом слове, будто он выцарапывает их из горла. — Знаешь, обычно после такого детям достаётся дома. — Вы знали Эда Пелетье или его семью раньше? — Серьёзно?! — так неожиданно и яростно выкрикивает Диксон, что Рик рефлекторно вздрагивает. Его дыхание учащается и грудь начинает вздыматься, как у человека, только что вынырнувшего из воды. Он отталкивается от стула, наклоняется над столом и шипит Граймсу почти что в лицо: — Тебе напомнить, как ты приезжал к ним на вызов? А?! — Ответьте на вопрос, — выдержав паузу, невозмутимо повторяет Рик.       Он вновь находит в себе смелость посмотреть Дэрилу в лицо и его глаза ползут наверх, снова встречаясь с обжигающим взглядом. Казалось, огонь в нём горел из последних сил, словно жалкий остаток бензина в байке, которому только предстояло пересечь целую пустыню. Его прищур был, как всегда, диким и своенравным, ищущим справедливости и правды. В коротких грязных волосах виднелась высохшая кровь; на лице, на шее, на руках — кровь Эда была везде. Дэрил продолжал молчать, надеясь, что чужая маска наконец треснет, но спустя какое-то время он понял, что проиграл.       Скрывая обиду и горечь, разочарованная улыбка искривила его помятое лицо. — Да, знал, — раздражённо, но уже не так громко шипит он в ответ, отстраняясь от Рика и снова откидываясь на спинку стула. — Он колотит их годами и всем насрать. Кэрол писала заявление несколько раз, но потом забирала. И знаешь что, вы здесь вместо того, чтобы просиживать штаны и отращивать задницы, могли бы открыть на него дело и без Кэрол. Но вам плевать.       Рука Граймса застывает над блокнотом после пары написанных слов. Рик ничего не отвечает — не может ответить, потому Дэрил был прав. — Что именно сказал Эд, когда вы подошли? — хладнокровно продолжает он. — Назвал меня отбросом и послал, — с презрение отвечает Диксон. — Его слова были угрозой или просто оскорблением?       Дэрил фыркает в ответ и горькая усмешка вновь трогает уголки его губ: — Не были они угрозой. — Почему вы ударили первым?       Очередной росчерк ручкой. Новая пауза.       Впервые с начала допроса Дэрил прекращает смотреть на Рика — он отводит взгляд и всматривается в застарелые разводы кофе на столе. В его доме такие же пятна — от крови животных, которых они с Мерлом разделывали на кухне, не заботясь о чистоте. Так же делал отец. Красные брызги въелись не только в деревянный пол на кухне — их можно было найти почти по всему дому: на стенах и в углах. Эта кровь принадлежала ему и Мерлу. Возможно, и их матери, которую он не помнил.       «Почему ударил первым?».       Дэрил вытаскивает из памяти все эпизоды этого вечера и заново рассматривает их со всех сторон. Как ни крути — но он облажался. По крупному. Как и всегда. Пальцы начинают поддаваться дрожи, которую до этого получалось сдерживать. Он пытается смочить сухие, потрескавшиеся губы, но во рту сухо. Чёрта с два он стал защитником или героем. Чёрта с два он помог этим Кэрол или Софии.       Он разбивал лицо своему отцу.       Он защищал себя и мать.       Он убивал того, кем никогда не хотел становиться; но едва ли он знал, как быть кем-то другим. — Дэрил? — голос Рика мягко возвращает его в реальность, и в первый раз за их разговор он звучит по-настоящему знакомо; будто Рику не плевать. Диксон отрывает потерянный взгляд от кофейных разводов, но как только он встречается с глазами Граймса, тот сразу надевает свою маску назад. — Вы чувствовали непосредственную угрозу себе или кому-то другому? — Он бы… он в любом случае поколотил бы их дома, — Дэрил отвечает тихо, с трудом соединяя слова в предложение. Его глаза вдруг застилают мутные пятна, и он трёт их с такой силой, что на коже остаются царапины от ногтей. — Но… я знаю, что ничего бы этим не изменил… Я знаю.       Граймс записывает несколько слов.       Его взгляд останавливается на чужих руках. Это было так странно — видеть запястья Дэрила в наручниках. Рик знал, у Диксона уже были приводы, он не раз сидел в этой допросной, вечно дерзя полицейским, но при виде этой короткой цепи, соединявшей его руки, в груди Граймса что-то нещадно сжималось. Правая ладонь говорила сама за себя: воспалённые костяшки, сбитые чуть ли не до костей; кровь, коричневой коркой запёкшаяся на коже. И несмотря на это, он продолжал сжимать кулаки. Рик видел Дэрила насквозь, но его никак не оставляла одна единственная мысль: Диксон не должен был сидеть здесь; не должен был поднимать сразу обе руки, чтобы вытереть глаза, звеня железом; не должен был дёргать плечами и головой, пытаясь прийти в себя после очередной дозы мета.       Ручка вновь касается исписанного листа. — Была ли возможность привлечь внимание работников или вызвать полицию вместо того, чтобы начинать драку? — отрешённый тон Граймса наполняется каким-то новым оттенком, который Диксон не успевает разгадать. — Не ношу с собой сотовый, — равнодушно буркнул Дэрил в ответ. — Перед вашим ударом он двигался агрессивно, держал что-то в руках, что смог бы использовать против вас? — продолжает Рик. — Тыкал мне в лицо пальцем. Это считается?       Рик записывает ответ целиком и задаёт очередной вопрос, проигнорировав уже привычный сарказм: — Сколько ударов вы нанесли? — Не считал. — У вас уже были конфликты с Эдом ранее? — О-о, да, — будто с гордостью протягивает Дэрил, отрывая руки от стола, чтобы сложить их на груди, но наручники тут же врезаются в запястья и он возвращает сжатые кулаки на стол. — Этот засранец уверен, что я ухлёстывал за его женой. Но этого никогда не было. — Анализы смогут подтвердить, что вы не были под влиянием алкоголя, наркотиков? — медленно проговаривает Рик, дописывая последние слова перед тем, как поднять взгляд.       Дэрил молчал. И его молчание говорило само за себя. Возможно, стыд, из-за которого он снова прятал глаза, был последней надеждой на то, что, достигнув дна, он всё же сможет от него оттолкнуться.       Рик отчаянно хотел в это верить. — Жалеете ли вы о своих действиях?       Диксон знал — это был последний вопрос. Крышка гроба, в который он лёг по собственной воле. Он бы схватился за чью-то протянутую руку, за тростинку, за соломинку — всё что угодно — он бы выбрался из него, отрёкся бы от всего, чем был раньше, он бы брал пример, шёл бы за кем-то, всегда зная, что идёт за чьим-то светом. Дэрил отчаянно в ком-то нуждался. Не в брате, который считал, что они живут их лучшую жизнь; не в его дружках, гадящих под себя во время очередного прихода; не в пьяных шлюхах с загородной трассы; не в старых приятелях отца из мотоклуба.       Этим человеком был Рик.       И прямо сейчас, сидя напротив, Рик подписывал ему приговор.       Индикатор диктофона продолжал гореть зелёным. С каждой секундой тишина давила на них всё больше. Диксон сжимал кулаки, чувствуя, как края рассечённой кожи расходятся ещё больше. Граймс сжимал ручку до побеления пальцев, готовясь записать любой ответ.       Дэрил поднимает взгляд. Чеканя каждое слово, он ровно отвечает: — Не жалею. Ублюдок заслужил.       Граймс вдавливает палец в кнопку диктофона — зелёный индикатор гаснет. Он хлёстко закрывает блокнот и откидывает его вместе с ручкой на стол. Его локти гулко врезаются в холодный металл, он наклоняется вперёд и, роняя голову в подставленные руки, устало растирает ими лицо.       Все его маски тут же слетают. Он снимает их сам. — Господи, Дэрил, — измождённо и в то же время отчаянно шепчет Рик, сжимая переносицу. Он открывает покрасневшие глаза и в них нет ни капли притворства, лишь смесь из сочувствия и осуждения: — Ты вообще понимаешь, во что влез? У тебя целый список из приводов, и ты первым бьёшь человека средь бела дня, избивая до полусмерти. И теперь ты выделываешься под запись? Чем ты думал, когда… — Неужели, — тут же осмелев, перебивает Дэрил. Его голос снова пропитывает яд, которым он с радостью жалит, — умеешь говорить не как солдафон?       Рик замолкает, сжимая губы. Его брови сдвигаются к носу. Он переводит взгляд на стол и едва заметно машет головой. — Ты принимал. Снова.       Констатация факта, сожаление или обвинение, полное горькой безысходности — для Дэрила не имело значения, что это было. Рик словно вошёл в тёмную комнату, в которой Диксон провёл целую жизнь, и просто включил свет — не для того, чтобы увидеть его, а чтобы Дэрил увидел себя сам. Граймс был прав, хоть это чертовски не хотелось признавать.       Диксон дёргает плечом, его глаза сужаются в нервном, недовольном прищуре, и он снова повышает голос, смотря прямо на Рика: — Да какая, к чёрту, разница?! — Разница?! — перекрикивает его Граймс и его голос громогласно отражается от голых стен, тут же заставляя Дэрила прикусить язык. — Ты вообще помнишь, что было после того, как ты повалил его на землю? Ты превратил его лицо в месиво, выбил ему несколько зубов! Ты был в состоянии аффекта, Дэрил… Ты никого не защищал — ты просто убивал человека.       Во взгляде Диксона мелькает детское упрямство. — Сделал ему одолжение — не придётся идти к дантисту. Видел цены на лечение кариеса? — с насмешкой говорит он, понимая, как глупо это звучит. — Хватит! — голос Рика становится похожим на утробный рык, и громкий удар его ладони, резко опустившейся на стол, заставляет Дэрила вздрогнуть. — Ты себе кулаками намахал на реальный срок и огромную компенсацию. Ты не отделаешься простым нападением. Это не условка и не штраф. Агрессивное нападение с причинением вреда… — Да знаю я… — … от одного до двадцати, — неуклонно продолжает Рик. — Под превышение самообороны не подведёт даже самый лучший адвокат, которого у тебя и так не будет. А государственный палец о палец не ударит. Анализы выявят, что ты принимал, и это станет отягощающим. Смягчить приговор сможет только доказанное состояние аффекта. Кроме того, Эд подаст гражданский иск о возмещении ущерба за вред здоровью и медицинские расходы. С его травмами это десятки тысяч. Не важно, чем вы там с Мерлом занимаетесь — ты будешь платить годами. До того, как сядешь. После того, как выйдешь. А сидеть ты будешь долго. И ты будешь один.       Рик больше не кричал. Каждое его слово было тише предыдущего и от того ещё больнее вонзалось в грудь. В его голосе больше не было гнева — как и не было надежды. Граймс не собирался наказывать его больше, чем он заслуживал. Он хотел бы протянуть ему руку, но Дэрил сам же вгрызался в неё зубами. — Он того стоил? Этот кусок дерьма Эд? — шепчет Рик, безуспешно пытаясь заглянуть в опущенные глаза. — Ты правда готов сесть в тюрьму из-за него? Ради чего, Дэрил? Ради чего?       Каждый вопрос повисал в воздухе. Каждый — оставался без ответа. Дэрил смотрел в пол. Его подбородок почти касался груди. Он снова был тем мальчишкой, которого Дейл учил не воровать; тем проблемным школьником, синяки на котором замечал учитель литературы. Но на этот раз ставки были несравнимо выше. И они оба это понимали.       Рик оставляет все попытки посмотреть ему в глаза. Он молча встаёт, забирает ручку, блокнот и выключенный диктофон. — Я не приложу аудиозапись к делу. Будет больше вероятность, что адвокат сможет оспорить мои записи на суде.       Дэрил видит его пыльные ботинки рядом с собой. Они стоят на месте какое-то время. Когда Рик обходит стол и подходит к двери, Диксон ощущает, как одно единственное слово застревает в горле.       «Рик…».       Дверной замок закрывается до того, как Дэрил понимает, что голос подвёл его.