Условно-досрочное

[несколько дней спустя]

      Рик курил очень редко. Сейчас, когда ветер подхватывал клубы дыма, унося их с покосившегося крыльца, он пытался вспомнить, сколько уже взял отгулов. Три, может быть, четыре — мысли рассыпались на ходу. Сырой холод вгрызался в кожу и, забираясь под воротник потрёпанной рубашки, заставлял плечи тянуться к ушам. Всматриваясь в голый лес, Рик продолжал сидеть на обледеневших ступеньках несмотря на холод, и отвлечь его могли лишь первые снежинки, медленно застилающие землю.       Эти дни напомнили Граймсу о том, что ему давно не двадцать. Его круги под глазами стали темнее. Хоть мигрени, начавшиеся после смерти Карла, уже были привычным делом, в последние бессонные ночи их было невозможно терпеть. Он питался растворимым кофе и всем, что можно было сварить или поджарить на скорую руку. Не брился и ходил в одном и том же сутками напролёт. Дремал, когда выдавалась возможность. С каждым днём застёгивал ремень туже.       Рик докуривал вторую сигарету, думая лишь о том, не достать ли третью — чтобы ещё дольше позволить Дэрилу побыть одному.       Самое страшное миновало спустя три дня. На четвёртый Диксон провалился в сон на целые сутки, и в доме впервые за долгое время воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в печи. Рик не сидел без дела: он следил за огнём, продолжал пополнять запасы дров, сварил суп на слабом бульоне и даже взялся за протирание пыли везде, где мог её найти: с полок, со стола, с оконных рам — лишь бы занять себя чем-то, что отвлекало от ненужных опасений. Он то и дело подходил к дивану, чтобы убедиться, что Дэрил дышит; а когда наконец заставил его поесть, тот смог подняться, опираясь на подставленное плечо.       Едва Рик успел этому обрадоваться, как долгожданное облегчение сменилось новой тревогой.       Граймс не ждал благодарности или крепких объятий, как и не ждал, что Дэрил начнёт улыбаться или восхищаться первым снегом за окном — нет — но он определённо был уверен, что хрупкое доверие и близость, достигнутые за эти дни, никуда не исчезнут. Это должно было оставить хоть какой-то след, какую-то тонкую нить, переброшенную через пропасть, что была между ними. Но вместе с чистым сознанием к Дэрилу вернулась его отстранённость и колючая холодность. Он избегал чужого взгляда, пряча глаза под длинными волосами. Уходил от прикосновений. Он молчал, и его молчание было красноречивее любых слов. Если Рик задавал вопрос — поешь ещё немного? закрыть занавески? проветрить? хочешь, сделаю чай? — Диксон лишь хмыкал или отвечал тихо и односложно, будто каждый звук был ему в тягость. Всем своим видом он показывал, что хочет остаться один, будто всё, на что положил свои силы Рик, не имело никакого значения; будто больше всего на свете Дэрил хотел стереть эти дни из памяти и сделать вид, что ничего не было.       И пусть это выглядело именно так, Граймс всё ещё видел его насквозь.       Он видел не неприязнь, а жгучий всепоглощающий стыд. Всё, что он сделал для Диксона, имело слишком большое значение, и едва ли Дэрил мог предложить что-то равноценное взамен. Никакие слова и никакие действия не могли уровнять этот счёт. Дэрил искал одиночества только потому, что оно было привычнее всего. Безопаснее. Проще было откатиться назад, к их старым, испытанным отношениям, построенным на обидах, вине и осколках былой дружбы — это было чем-то болезненным, но в то же время понятным и предсказуемым. Новая же связь, возникшая между ними, была совершенно незнакомой и пугала своей откровенностью. Её не получалось игнорировать, но едва ли её можно было принять так быстро.       Рик вжал окурок в ступеньку и, оставив его в ржавой жестяной банке, вернулся в дом.              Тишину внутри прорезал ритмичный, металлический звук, доносящийся из кухни. Потёртые половицы глушили шаги, и хоть Рик шёл почти бесшумно, он почему-то был уверен, что Дэрил уже ждал его появления в дверном проёме. Звук нарастал, заполняя собой каждый угол и отсекая даже малейшую возможность заговорить. Остановившись на пороге и прислонившись к косяку, какое-то время Рик просто смотрел.       Дэрил сидел за столом. На его плечах висел старый чёрный свитер — из тех зимних вещей, которые привёз ему Рик. Его бледное лицо всё ещё выглядело болезненным, и тени, падающие от растрёпанных волос, делали щёки ещё более впалыми. Правой рукой он крепко сжимал рукоять охотничьего ножа и уверенно проводил лезвием по старому точильному камню. Каждое движение было плавным и непрерывным. По мере того, как лезвие затачивалось, скрежет стали всё больше напоминал тонкое шелковистое шипение. Иногда он останавливался, большим пальцем проверяя остроту кромки. Его лицо не выражало ни одобрения, ни разочарования — на нём была лишь абсолютная сосредоточенность. Затем Дэрил переворачивал нож и начинал всё сначала. Это напоминало ритуал. Медитацию. Удивительное сочетание усталости и спокойствия. Диксон не просто точил нож для следующей охоты — он будто точил себя самого и, стёсывая лишнее, возвращал себе остроту, утраченную за последние дни, а может, и за годы. Прямо сейчас его мир сузился до полоски стали и камня, и в этом мире не было места ни эмоциям, ни словам, ни стоявшему в дверях Рику. — Что ж, я… — тихо начал Граймс, переступив с ноги на ногу. Половицы под ним жалобно заскрипели, но ни их треск, ни его голос не заставили Дэрила оторваться от работы, — … я поеду.       Рик ждал. Ждал, что Дэрил сделает паузу, что посмотрит на него или хотя бы кивнёт. Хоть на секунду. Хоть краем глаза. Но его губы были сжаты в тонкую линию, а опущенный взгляд продолжал следить за движением лезвия. Воздух казался заставшим и ожидание повисло в нём неподъёмным грузом. Смирившись с тишиной, Рик опустил подбородок к груди и уже развернулся, чтобы уходить, но затем Дэрил хмыкнул в ответ — коротко, низко, будто голос застрял глубоко в горле; будто всё это время он по крупицам собирал оставшиеся в нём звуки.       Граймс уходил, ощущая чужой взгляд на спине — пристальный, но не тяжёлый. И он окончательно убедился: это было не равнодушие, а скромная, пусть и неумелая, благодарность; тихое «спасибо» на языке человека, который не знал, как принимать помощь.       Там, за дверью, белый снег продолжал опускаться на землю, на чёрные деревья, на ступени покосившегося крыльца — тихо, беззвучно. Спокойно.

[три недели спустя]

      Время никогда ещё не текло для Дэрила так медленно — разве что в тюрьме — но даже там, спустя годы, дни начинали бежать быстрее. В этом была заслуга двух вещей: работы и чёткого расписания. Именно поэтому Диксон вернулся в мастерскую уже через пару дней после уезда Рика. Пусть сотрясение давало о себе знать, пусть рёбра всё ещё ныли, но это было единственным верным решением: вернуть себя в жёсткие рамки, взвалить на себя ответственность перед другими, добавить к этому мерило в денежном эквиваленте, и вот — чудовищная нужда в новой дозе уже не казалась такой невыносимой.       И пусть это было откровенным самообманом, тяжёлая работа хотя бы занимала руки и голову.       Пик миновал, но на его смену пришло не облегчение, а нечто более страшное — абсолютная пустота. Апатия накрыла Диксона тяжёлым, влажным одеялом, и вслед за ней стали приходить те самые мысли — один раз; только раз и всё; ты знаешь, где их найти; можно и раскошелиться; одна единственная доза; только почувствовать хоть что-то и больше никогда — навязчивые, живые, бесконтрольные, они оседали в сознании и шептались у него за спиной. Это был коварный, давно знакомый соблазн, запускающий порочный круг, из которого выпутывались лишь единицы. Дэрилу посчастливилось стать одним из таких и только поэтому он всё ещё находил силы, чтобы стискивать зубы и продолжать занимать себя работой до измождения.       В день Диксон выкуривал целую пачку, лишь бы отвлечься. Поздними вечерами, возвращаясь в холодную, пустую хижину, он падал на диван, не раздеваясь, и включал телевизор. На экране мелькали яркие, бессмысленные картинки, надоедливые голоса ведущих говорили ни о чём. Он не смотрел — просто разглядывал мерцающий экран, пока усталость не брала своё. И так — день за днём.       Тогда он убедился — спасение действительно нужно было искать в работе. И этой работы было слишком мало.       Аарон не задавал вопросов. Сначала он был уверен, что прошедшую неделю Диксон восстанавливался после истории с Леном; даже давал меньше нагрузки и предлагал уходить раньше остальных. Когда Дэрил попросил его о совсем противоположном, у Аарона вдруг открылись глаза. В каком-то смысле месть Джо и его шестёрок удалась — их замысел был до боли простым. Диксон не мог рассказать Аарону всей правды: что он не срывался; что он никогда бы не вернулся к тому, с чего пытался слезть годами и, в конце концов, слез; что его единственной и скромной мечтой было оправдать данный ему второй шанс и просто-напросто не просрать остаток своей жизни. Он облажался по всем фронтам, и правда — они воткнули в меня иглу — звучала бы как очередная отговорка безнадёжного торчка. Дэрил ненавидел отговорки — даже если они были правдой.       Он закрывал за собой дверь офиса, снова и снова прокручивая в голове данный ему ответ.       «Что ж. Мне бы стоило связаться с твоим инспектором и сдать тебя с потрахами. Даже Ниган согласился бы с этим, потому что давно зарёкся работать с наркоманами».       «Но я не стану. Можешь оставаться после окончания рабочего дня. Захочешь — хоть ночуй здесь, только работай. Есть несколько проблемных машин, парни говорят, что их проще в утиль. Теперь они твои».       «И ещё. Байк у дальней стены ангара. Индиан, последняя модель. Богатый папаша купил своему сыночку за двенадцать кусков. Тот расквасил его в первый же день. С ним уже все возились понемногу, но бесполезно. Вернёшь его к жизни — к гонорару получишь ещё и премию. Нужно уложиться до конца года».       После того, что случилось на кладбище, Аарон смотрел на него иначе: снисходительно, но с уважением — почти что как Рик. Что-то начало их связывать с той страшной ночи и, возможно, именно поэтому Аарон дал ему ещё один шанс; именно поэтому Аарон регулярно пропадал на полдня, оставляя за главного Пола. Было не трудно догадаться: он брал его доставки на себя, понимая, что пока Дэрилу лучше не видеть ни мет, ни что бы там ни было. С одной стороны, это было благородно, но, с другой, для Диксона это выглядело как очередное одолжение, тяжесть которого ложилась на его плечи непосильным грузом — едва ли он мог за это отблагодарить.       Едва ли он этого заслуживал.       Расплющенный до неузнаваемости Индиан привлёк внимание Дэрила ещё в первый день в мастерской — задолго до того, как Аарон дал отмашку за него взяться. Байк стоял в затемнённом углу, наполовину накрытый брезентом, словно безжизненное тело под простынёй, и с каждым днём всё больше обрастал пылью. За два месяца работы Дэрил ни разу не видел, чтобы хоть кто-то уделил ему время. Никто не обращал на него внимание — слишком безнадёжный — и только Диксон иногда засматривался на выглядывающую из-под брезента искорёженную вилку, представляя, с каким раскатистым рёвом этот байк рассекал дороги.       В тот вечер, когда он наконец решил к нему подступиться, последним уходил Абрахам. Он пошутил, что такими темпами Диксон скоро начнёт здесь жить, даже не догадываясь, что уже не одну ночь Дэрил спал в кузове одного из пикапов и мылся, довольствуясь раковиной в подсобке. Как только мастерская наконец утонула в тишине и полумраке, Диксон бросил работу над очередной машиной и одним рывком стянул брезент с байка. Пыль тут же взметнулась под потолок, рассеивая свет.       «Я тебе и без диагностики скажу: жалкая груда металлолома», — именно такой вердикт дал бы Мерл, не забыв добавить, за сколько можно было бы сбыть каждую уцелевшую деталь.       Сначала был страх разочаровать: и Аарона, и себя. По первым догадкам Диксона, стоимость одних лишь новых деталей переваливала за стоимость нового мотоцикла. Это точно было невыгодно для хозяина, но, похоже, он очень дорожил этим байком, раз готов был вложить в ремонт такие деньги.       Однако Дэрила подстёгивало совсем не обещание Аарона. Было что-то иное.       «Гляди. Это его сердце. Пока что не бьётся, но мы же что-нибудь придумаем вместе, да?».       «Как думаешь, сможешь реанимировать двигатель?».       «Удивил… Из тебя выйдет отличный механик, сынок. Ты только не бросай это дело, ладно?».       Как когда-то цели для него ставил Дейл — теперь он должен был сделать это сам: поверить, принять вызов, удивить себя самого. Отзвуки этих давно забытых чувств проникали в его обесцвеченный мир по капле и вместе с кровью текли по венам, убеждая сердце продолжать биться. Страх медленно уступал место робким отголоскам смелости, и после долгих минут, проведённых в тишине рядом с искорёженным мотоциклом, Дэрил встал и взялся за работу.       Закреплённый на столе для ремонта, байк выглядел ещё хуже: перекошенная рама — словно позвоночник, выкрученный по спирали; топливный бак — смят, как рёбра, принявшие тяжёлый удар, и продырявлен в нескольких местах; разбитая приборная панель; сиденье — обгоревший кусок кожи; на месте переднего колеса — только искорёженный и стёсанный об асфальт диск; вся электрика — кипа оплавленных проводов, на которых еле держалась раздробленная коробка; выхлопные трубы — больше похожи на изуродованную крышку от консервной банки; и как выдранное из груди сердце — раскромсанный двигатель, повисший на кусках обугленных кронштейнов. Да, Мерл точно покрутил бы пальцем у виска, но Дэрилу нравились сломанные вещи, особенно — сломанные байки. Мотоциклы всегда были для него чем-то живым, одушевлённым. Он верил, что, даже сгоревший до остова, байк не умирал до тех пор, пока был шанс собрать его заново. И Дэрил продолжил работу: провёл диагностику, насколько она была возможна; записал каждую мелочь, рассчитав примерные траты и время; составил план и этапы сборки, с чем пришёл к Аарону на следующее же утро.       С того дня он не просто ездил на работу — он будто приходил к старому другу. А может быть, к себе самому.       Дэрил стал пропадать в мастерской с утра и до вечера, всё чаще оставаясь там по ночам. Обеды он почти всегда пропускал — просто курил, стоя у ворот, глотая холодный воздух вместе с дымом. Иногда Аарон приносил ему кружку чёрного сладкого кофе, и он благодарно кивал в ответ. Иногда Пол покупал ему буррито из мексиканской забегаловки через дорогу, и после долгих уговоров он соглашался его взять. Работа над очередной развалюхой перестала казаться рутиной — она стала способом выживания. Диксон зарывался под капотами машин, резал пальцы о закипевшие болты, часами лежал на подкатном лежаке, пачкал руки по самые локти. Мышцы наливались свинцом, но растекающаяся по ним боль не была похожа на ту, что ещё недавно выворачивала его наизнанку — она отвлекала; собирала по частям и каждую из них возвращала на место. Мозоли рвались, чтобы огрубеть ещё сильнее. Кожа утолщалась и всё больше напоминала наждачную бумагу. Смесь бензина, моторных масел и жжённого пластика была для Дэрила не просто привычным запахом — она стала его запахом. Грязь стала его второй кожей. К концу дня он был похож на шахтёра: усталый, покрытый с головы до ног чёрной масляной плёнкой, которая въедалась в поры, забивалась под ногти и в мельчайшие складки. Приходилось отскребать её от кожи металлической щёткой и слабо разведённым щёлоком, но боль от такого мытья становилась для него ещё одним якорем. По возвращении домой его руки дрожали не от жажды, а от приятной, всепоглощающей усталости, которая валила с ног, стоило голове коснуться подушки. Это изнеможение не врало и не обещало ложных утешений. Оно просто было. И пока мышцы горели огнём, в голове стояла тишина.       Казалось, удача давно забыла дорогу в его жизнь, но ничем иным нельзя было объяснить приезд Уолша именно в то время, когда Дэрилу больше не нужно было от него скрываться. Их разговор был довольно формальным, хотя Диксон ждал колкостей и поучительных угроз. Создавалось впечатление, что Шейну было совсем не до него: он наспех осмотрел дом, наспех заполнил бумажки. Впервые за долгое время Диксон не беспокоился — результаты анализов уже должны были быть чистыми. Машина Уолша скрылась в лесу так же быстро, как и появилась, и тихое убежище Дэрила вновь задышало полной грудью.       Других гостей он не ждал — поэтому появившийся на пороге Граймс почти что ввёл его в ступор. К тому времени они не виделись уже две недели. Рик выглядел посвежевшим и отдохнувшим. Его взгляд светился лёгким волнением и, когда он повёл Диксона к багажнику машины, Дэрил ощутил отголоски давно забытого чувства: в нём зашевелилось настоящее, детское любопытство.       «У меня для тебя кое-что есть. И нет, я не повезу это обратно».       «Знаю, ты скажешь, что тебе хватит и дивана. Но он вдвое меньше тебя, а кровати у тебя нет, к тому же одна комната пустует, так что…».       «Как думаешь, соберёшь сам?».       Рик знал, чем брать — это был подлый, мальчишеский приём из разряда «не слабо ли тебе?» — и очевидный ответ буквально слетал с языка, но Дэрил успел его прикусить и какое-то время молча косился на Граймса своим недоверчивым прищуром. Рик же совсем не тушевался, наоборот — уголки его губ медленно тянулись наверх, а в глазах разгорался триумф уже взятой победы. Тогда Дэрил сдался, буркнув что-то под нос, и принялся разгружать багажник на пару с Риком. Граймс уехал почти сразу и вместо прощания сказал кое-что, что крепко засело у Диксона в голове. Это была не шутка, не пожелание удачи, не слащавые утешения — он сказал, что скоро вернётся и проверит его работу. В этом обещании не было чётких сроков, как и не было чрезмерной опеки. Эти слова стали очередным камнем, заложенным в фундамент его новой, шаткой реальности.       Но сегодня каждая маленькая победа Диксона была омрачена одним единственным поступком.       Этим вечером Дэрил пытался не думать о том, что впереди ещё целых три выходных. Аарон предупредил, что они не будут работать в праздники, но, в отличие от остальных, Диксон совсем не обрадовался этой новости. Четыре долгих дня в звенящей тишине, которую едва заглушал барахлящий телевизор, совсем не входили в его планы — за прошедшие недели борьбы с жаждой он ещё ни разу не оставался без работы так долго. И это пугало. Вчера по пути из мастерской это заставило его купить пару бутылок того, что помогло бы заглушить навязчивые мысли — на их этикетках был указан процент алкоголя. Дэрил убрал их подальше от глаз и, ложась спать, уже начинал ненавидеть себя за эту слабость. Ранним утром он ушёл проверить капканы но, вместо пары часов, провёл в лесу полдня, изрядно замёрзнув. Днём он занял себя разделкой того, что удалось добыть, и улов был совсем незавидным.       Когда за окном начало темнеть, первая крышка звонко ударилась об пол.       Стук в дверь — тихий, несмелый — вырывает Дэрила из сна, в который он провалился под очередное телешоу. Резкий подъём с дивана — и в висках пульсирует с такой силой, будто голову положили между молотом и наковальней. Он выпутывается из тёплого колючего пледа и кожу тут же обжигает прохлада: похоже, он спал так долго, что не уследил за дровами в печи. В глазах плывёт. Пол уходит из-под ног. Он сбивает бутылки, оставленные у дивана, и те опрокидываются, громким звоном вторя его шагам.       Замок щёлкает. Дверь, скрипя, открывается лишь на треть.       Взгляд Граймса казался другим — не таким живым и блестящим, как неделю назад — в этот раз в нём не было ни уверенности, ни вызова. Его губы не растягивались в довольной улыбке — они смыкались в плотную линию и от каждой попытки заговорить поджимались сильнее. Казалось, что до того, как открылась дверь, Рик выглядел ещё более подавленным, и только появление Дэрила на пороге заставило его найти в себе силы, чтобы притвориться живым. — Привет, — почти что шепчет Рик с таким бледным лицом, будто собирается признаться в чём-то ужасном.       Дэрил молчит. Во рту — сухо и горько от выпитого. На душе — противно от себя самого. Сказать что-то резкое, отпугнуть, не позволить Рику увидеть его очередной провал — вот его первое желание, выданное словно по старой привычке и продиктованное тем, что он выпил; но каждая колкость, вызванная раздражением на себя же, застревает где-то в горле, как рыбья кость, и жаля его собственным же ядом. — Думал, ты приедешь на выходных, — хмуро отвечает Диксон после попытки продрать горло. — На самом деле, я… я хотел спросить тебя кое о чём.       В воздухе повисает тягучая пауза.       Прижавшись плечом к дверному косяку, Дэрил склоняет голову набок и щурит глаза. Его руки сплетаются на груди. Рик пытается отвлечься на всё что угодно, будь то его собственные ботинки или ржавые гвозди в покрытых инеем досках, но, в конце концов, его взгляд медленно ползёт вверх — обратно к голубым глазам, прожигающим в нём дыру. Сейчас он напоминал Диксону того самого помощника шерифа: молодого и робкого, всегда пытающегося выбирать слова и поступать правильно. И пусть седые виски говорили о том, что его робость давно очерствела, а морщины на лбу напоминали, что его наивность уступила место жёсткости и опыту, который он, возможно, никогда не хотел получать — прямо сейчас он был таким непосредственным и наивным, робким и в то же время смелым, что в груди Дэрила что-то непривычно зашевелилось.       Набрав в лёгкие воздуха, Граймс продолжает и его голос звучит так хрупко и твёрдо одновременно, будто этим простым словам он отдал всю свою смелость: — Ты… хотел бы провести День благодарения вместе? Скорее, уже только вечер, но… я привёз немного еды… и… если это была плохая идея… — Что там у тебя? — перебивает Дэрил, кивая в сторону корзины.       Рик так отчаянно сжимает её плетёную ручку, что, кажется, она вот-вот переломится в его кулаке. Дэрил не сразу обратил на неё внимание, но, воспользовавшись смятением Рика, успел её рассмотреть: она вмещала в себя достаточно много и заметно тянула плечо Граймса вниз; из-под края клетчатой ткани, которой она была накрыта, выглядывал искрящийся свёрток фольги. Когда Дэрил вернул взгляд на лицо Граймса, их глаза снова встретились и остановились друг на друге.       Это было невыносимо — видеть, как Рик переминается с ноги на ногу, словно готовясь провалиться сквозь землю; смотреть на его опущенные плечи; слышать, как он изо всех сил пытается контролировать тихий, будто осипший голос. Рик готовился к отказу, к тому, что его встряхнут за шкирку, как назойливого дворового пса, и вышвырнут за порог вместе с его непрошенной добротой. Он словно протягивал в ладонях вырванное из груди сердце, и каждый удар, раздающийся в тишине, заставлял его кровоточить сильнее. В этом была настолько отчаянная и обнажённая искренность, что впервые за долгое время Диксон ощутил это странное, противоречивое желание — желание обнять другого человека.       Обнять Рика. — Запечёная индейка. Соус. Немного пюре, — скромно отвечает Граймс, посмотрев на корзину, — есть ещё пара кусков тыквенного пирога. Должно быть вкусно.       Прищур Дэрила становится у́же. В голову вдруг забирается одна мысль: в отличие от него, Рик смело мог показать настоящего себя. И пусть он боялся, но никогда не стыдился — ни одно из его истинных желаний не существовало отдельно от него; каждое из них находило себе место в его огромном сердце и совсем не делало его более уязвимым, наоборот, наделяло его ещё большей силой. При этом Рик удивительным образом оставался полноценным, не изменяя собственным принципам и сохраняя своё достоинство. Дэрил знал: самым большим опасением Граймса было то, что он впустит его из жалости. И в этом Дэрил мог понять его как никто другой.       Поэтому он молча отступает в сторону и дверь открывается шире. — Ладно, — фыркает Диксон, пожимая плечами, — заходи.       Впервые за их немногословный разговор в глазах Рика появляется какой-то детский блеск, который он тут же пытается скрыть. Медленно, будто опасаясь, что дверь закроется прямо перед ним, он переступает порог, и шёпот мелкого снега с дождём остаётся за его продрогшей спиной.       Сначала они почти не говорили — просто разбирали корзину, по очереди доставая из неё свёртки и контейнеры: части запечённой индейки с золотистой корочкой, брусничный соус в стеклянной банке, картофельное пюре и куски пирога. Иногда их ладони случайно соприкасались и Дэрил тут же отдёргивал свою — не то от смущения, не то боясь поцарапать огрубевшей кожей и острыми краями заживающих ссадин, полученных в мастерской. Рик совсем не обращал на это внимание и, казалось, даже хотел продлить каждое прикосновение. Кожа на его руках была гораздо нежнее и приятнее. В памяти Дэрила невольно всплывали мутные воспоминания, словно на миг приобретавшие очертания в густом тумане: вот большая ладонь двоится перед его глазами, чей-то силуэт предательски расплывается, и он сжимает веки, будто ему снова тринадцать, а его щёку вот-вот ошпарит пощёчина — но вместо удара ладонь ложится на кожу невесомо и нежно, пальцы стирают влагу с висков, бережно собирают волосы и заводят их за ухо; те же руки снимают с него одежду; те же руки скользят по его спине, обтирая мокрым полотенцем и спотыкаясь о шрамы.       Очень скоро щёки Дэрила горели румянцем. Всё валилось из рук, и Рик, из раза в раз подбирая упавшую на стол ложку, возвращал её обратно, мягко вкладывая в подрагивающие пальцы. Диксон краснел ещё больше, не зная, как объяснить, что это не тот самый тремор и не та самая рассеянность.       Он бы и сам хотел знать, что же это было.       Когда они сели напротив друг друга, Рик первым прервал тишину. Кроме как о самочувствии и переломах, он ни о чём не расспрашивал — просто рассказывал о своих буднях, пока они накладывали еду в тарелки. Это были какие-то обыденные истории, в чём-то скучные, в чём-то даже забавные. Дэрил слушал, иногда хмыкая в ответ, и этого было достаточно. Граймс не говорил про опрокинутые бутылки в гостиной; не говорил о пыли и пустых консервных банках, брошенных на столе; не спрашивал о работе, маскируя в этих вопросах своё единственное желание — удостовериться, что Диксон до сих не сорвался. Рик хотел убедиться в этом больше всего на свете, но держался из последних сил, довольствуясь малым: он не увидел ни прежней красноты в воспалённых глазах, ни мельтешащего взгляда, ни резких, нервных движений. Вместо этого он заметил натруженные руки, плавные, почти ленивые жесты и спокойный осознанный взгляд. И хоть пустые бутылки в гостиной не на шутку его пугали, в то же время они странным образом вселяли надежду — Дэрил продолжал бороться из последних сил, и количество этих бутылок означало лишь то, что ему следовала приехать раньше.       Когда у Граймса закончились слова, тишину стал нарушать лишь усилившийся дождь и размеренный лязг вилок, царапающих тарелки. Дэрил понимал, что нужно что-то сказать, но едва ли мог выбрать что именно — ведь впервые за долгое время ему хотелось сказать слишком многое. И это чертовски пугало. Он решил сказать пару слов о разбитом Индиане, для которого уже заказал некоторые детали; об Аароне, который был слишком добр к нему и не сдал его Уолшу; о том, что пиво было меньшим из зол, которое он выбрал, чтобы дотянуть до следующей недели. Рик слушал. Иногда он смотрел в окно, чтобы Дэрил продолжал говорить, не ощущая себя блохой под микроскопом. Иногда он улыбался — в те редкие моменты, когда Дэрил замолкал, поднимая глаза; Диксон быстро опускал их обратно в тарелку, но в его голос тут же возвращались спокойствие и уверенность.       Очередная пауза не приносит с собой неловкость — она плавно растягивается во времени, пока пар от травяного чая обдаёт их лица теплом. Дэрил пробует кусок пирога, тут же таящий во рту, и вопрос вырывается сам собой: — Ты всегда любил готовить? — Если есть для кого, — тут же подхватывает Граймс, но затем его лицо вдруг становится мрачным. Новые слова начинают застревать у него горле, и Дэрил виновато опускает взгляд, когда слышит, с каким усилием Рик пытается ответить на его дурацкий вопрос: — Просто… последнее время у меня никого не было.       Наблюдая за тем, как Граймс пытается отвлечься на бессмысленное ковыряние пирога, Диксон проклинает себя ещё сильнее. Он спешит сочинить хоть что-то, похожее на комплимент, и, собрав всю смелость в кулак, говорит правду: — Это гораздо вкуснее того, что я ел там.       Молча поднятый взгляд Рика заставляет сердце Дэрила пропустить удар. Осознание приходит к нему слишком поздно, хотя до этого казалось, что хуже уже некуда. Как это сравнение должно было подбодрить Рика, если оно буквально кричало о том, что он всё ещё винит его в том, что попал за решётку? Они всего лишь не должны были говорить о тюрьме. Ни при каких обстоятельствах. Никогда. Дэрил решил это раз и навсегда и сам же нарушил данное себе обещание. Память о том самом дне, хоть больше и не кричала о ненависти, но никогда не исчезала полностью. Прикасаться к этой ране было чертовски больно для них двоих — даже спустя десять лет.       Теперь Рик смотрит на него, не моргая. Дрогнувший огонь керосиновой лампы подсвечивает его взгляд под новым углом и Дэрил узнаёт в нём то, что давно знакомо ему наизусть: глаза Рика были настолько переполнены пожирающей его виной, что, казалось, она больше не могла в них вмещаться. Муки совести, стыд, раскаяние — в них было всё; всё, что Диксон хотел бы вытравить из его сердца, забрать себе и позволить ему задышать полной грудью; всё, что он однажды так жаждал увидеть, но от чего теперь к горлу подступает ком.       Когда глаза Граймса начинают предательски блестеть, Дэрил сдаётся и прячет лицо в ладонях. — Я не… не это имел в виду…       Он не видит, как чужая рука ложится на стол, как робко она тянется к нему и как подрагивающие пальцы, в конце концов, оплетают одно из его запястий, мягко оттягивая вниз и вновь открывая его лицо. — Знаешь… в моей семье всегда любили этот праздник, — тихо говорит Рик, и его голос наполнен таким тонким трепетом, будто история, которую он собирается рассказать, заменяет собой нечто более откровенное. — Мама придавала ему огромный смысл… чуть ли ни на ровне с Рождеством. Отец приносил самую большую индейку, и мама учила, как её готовить. Меня хватало на пять минут и затем я убегал на улицу к друзьям. Потом Лори взяла это на себя. Вечно боялась, что пересушит, а я подшучивал над ней, — на его губах мелькает грустная улыбка. Его рука медленно отрывается от запястья Диксона и, будто бы нехотя, скользит обратно, замирая в центре стола. — Самый большой кусок доставался Карлу. Потом мы вместе смотрели телевизор.       Рик замолкает. Сделав пару глотков чая, он возвращает кружку на стол, и бросает все свои силы на то, чтобы справиться с отчаянным желанием провалиться сквозь землю — ведь, на этот раз, повисшая тишина безжалостно рвёт его на части, а мысли только и кричат о том, что каждое слово было невпопад; что вместо очередных душещипательных речей он должен был наконец найти в себе смелость попросить прощения за то, что сделал с Дэрилом десять лет назад. Но всё, на что он у него хватило смелости, это просто показать, что он получил своё. — В моей семьей было по-другому, — выдержав паузу, отвечает Дэрил. — Отец напивался ещё больше и говорил, что благодарен только тому, что Мерл не вырос педиком и не опозорил его имя. Вот и весь праздник.       Челюсти Рика непроизвольно сжались.       Раньше Рик никогда не слышал, чтобы Дэрил произносил это слово — педик — с такой горечью и обидой. Диксон мог кидаться им налево и направо, когда был пьян — в лица тех, кто задел его плечом или посмотрел косо, тех, кого он хотел втянуть в драку в поисках адреналина, и это слово было настоящим спусковым крючком для любого парня в округе; ровно как и для него самого. Слетающее с губ Дэрила, оно всегда было наполнено ненавистью, желчью и гневом — но ещё никогда оно не звучало так, как сейчас: тихо, отрешённо, будто было лишено какого-либо смысла, но в то же время было им переполнено.       Дэрил редко говорил с ним о своём прошлом. Когда-то давно он мог обмолвиться парой слов об отце — ругательствами или проклятьями — но никогда не изливал душу. И хоть Рик до сих пор помнил всё то, что прочёл о старшем Диксоне в участке, только сейчас воображаемые им сцены из детства Дэрила начинали обретать настоящие краски и звуки. Никакого стола с белой скатертью и горячей индейкой. Никакого брусничного соуса или пирога. Только воздух, пропитанный спиртом и горьким табаком. Никакой семьи. Вместо неё — язвительные ухмылки обдолбанного отца, завывания его пьяных друзей, для которых этот день был лишь очередным поводом закинуться и выпить. Отчаянное желание исчезнуть. Страх. И всё же, Рику казалось, что Дэрил соврал бы, если бы сказал, что где-то глубоко внутри, под тяжёлыми слоями гнева и горечи, в нём не жило нечто наподобие наивной детской мечты, которую не удалось задушить до конца. И эта крошечная уцелевшая мечта наверняка была похожа на ту самую картинку из телевизора: большой стол, уставленный горячей вкусной едой, улыбки на лицах, добрый, искренний смех и это чувство, которое всегда было ему чуждо — чувство принадлежности. — А что он говорил о тебе? — вдруг решает спросить Рик, дав волю какому-то необъяснимому глубинному любопытству, лишь позже осознав, насколько странно прозвучал этот вопрос.       Взгляд Дэрила заострился. Губы сжались в прямую линию. Казалось, будто перед его глазами проносятся десятки ужасных воспоминаний, продолжающих убеждать его в том, что ни одно из них не должно быть разделено с другим человеком.       «Ты брату и в подмётки не годишься».       «Ни мышц, ни мозгов. Родился бы с дыркой между ног — больше б толку было».       «Ёбаное бесполезное ничтожество — вот ты кто!». — Ничего хорошего, — отрезает Дэрил потяжелевшим голосом и, отвернувшись, обвивает пальцами кружку.       Какое-то время они просто молчат, и Рик ловит себя на одной простой, но пугающей мысли: он отдал бы всё, чтобы прикоснуться к Дэрилу снова. Прямо сейчас, пока он всё ещё сидит напротив него, всего лишь в метре или меньше — взять и протянуть руку во второй раз, потому что в первый это ощущалось так легко и просто. Правильно. Желанно. Тогда он не успел испугаться, не успел подумать, что Диксон снова оттолкнёт его и обожжёт своим колючим взглядом — ведь Дэрил не успел надеть свою маску.        — Что ж… — тихо, но уверенно начинает Рик, пытаясь заглянуть в опущенное лицо, — я благодарен за то, что ты здесь и… за то, что позволяешь мне быть рядом.       Дэрил не поднимает голову, но его пальцы, которые до этого сжимали чашку так, словно держали за горло прошлое, медленно разжимаются. Его ладонь сползает с кружки на стол. Дыхание становится чуть глубже, ровнее. И вдруг, почти незаметно, он кивает. Рик не шевелится — боится спугнуть — но его напряжённые плечи наконец опускаются, и ему начинает казаться, будто последнюю минуту он совсем не дышал, и теперь кислород хлынул в лёгкие беспрерывным потоком. — От тебя трудно отделаться, шериф, — шепчет Дэрил в ответ, и привычная хрипота в его голосе звучит так глубоко и утробно, что по всему телу Рика проносятся мурашки.       Диксон поднимает глаза и уголок его губ слегка дёргается, будто он успел запретить себе улыбнуться в самый последний момент. В ту же секунду его щёки загораются красным. Смутившись, он вновь отворачивается, словно боится, что, если будет смотреть слишком долго, то внутри что-то непременно треснет. И именно сейчас Рик видит это: ту самую искренность — голую, настоящую, лишённую яда; ту, с которой Дэрил смотрел на него в один из дней, проведённых в ломке.       Граймс ничего не отвечает. Вместо этого он почти незаметно наклоняется вперёд и медленно протягивает свою руку к чужой. Он не касается первым — просто расслабляет пальцы, раскрывая ладонь вверх рядом с рукой Дэрила, и это выглядит, как робкое, застенчивое предложение, как жест, который не требует ответа, но, на самом деле, отчаянно его ждёт. Дэрил смотрит на его руку, не сдвигаясь с места; долго, с опаской, как будто в ней свет, на которой он непременно полетит.       Рик ждёт.       По стеклу с новой силой бьёт дождь.       И тогда — тихо, едва касаясь — палец Дэрила скользит по ребру его ладони.

***

      К тому времени, когда непогода отступала, Дэрил уже второй час вглядывался в тёмный потолок, безуспешно пытаясь уснуть. Пусть он и привык засыпать лишь после ударной работы, сегодня главная причина его бессонницы находилась в другом конце хижины.       Вечером, когда Рик засобирался домой, Диксон предложил ему остаться.       Землю уже начинала сковывать ледяная корка, и при мысли о том, что Рику придётся ехать через весь город по скользким дорогам, Дэрил ощутил какое-то непонятное щемящее чувство: оно поднималось из живота и ползло наверх, сковывая сердце в тисках и вкладывая в голову десятки страшных картинок. Произнося это предложение, больше похожее на отчаянную просьбу, Диксон даже забыл надеть свою привычную маску равнодушия; а может, и вовсе не хотел.       «Останься. Земля берётся льдом».       «Не беспокойся, доеду как-нибудь…».       «Эй. Оставайся».       И Рик остался.       Он сказал, что ляжет на полу, но Дэрил несогласно махнул рукой и наконец рассказал о том, что собрал кровать ещё неделю назад, в тот же день, когда Граймс её привёз. Он повёл его за собой: в тёмную пустующую комнату, которая когда-то была жалким подобием детской для него с Мерлом. Дверь открылась с пронзительным скрипом и первым, что увидел Рик, был белый матрас, не застеленный никаким бельём — он так сильно отражал свет, что даже в непроглядно тёмную ночь вся комната была освещена. В углу, под тенью, пряталась коробка с инструментами. На тонком деревянном подоконнике лежала отвёртка. Было очевидно, что Дэрил до сих пор спал в гостиной на старом, неудобном диване.       Рик задал ожидаемый вопрос и Диксон почти не соврал.       «Просто… не привык».       Когда-то давно он доказывал Граймсу, что ничего не боится, и признаваться в том, что теперь он боялся привыкнуть к чему-то хорошему, удобному, чему-то, что может исчезнуть, было сродни мучительной исповеди. Дэрил не верил в исповеди; ровно как и в бога.       Рик понимающе кивнул и этого было достаточно.       Он не знал, что Диксон принёс ему единственный плед, которым укрывался сам, как и не знал, что, закрыв за собой дверь, Дэрил стоял под ней ещё какое-то время, пока не услышал тихий скрип кровати и шуршание одеяла. Считая трещины на деревянных балках в сотый раз за ночь, Рик не догадывался, что в тот же момент Диксон думал о том же: об их первой встрече спустя десять лет; о том, как он пришёл к его хижине, зная, что скорее получит по лицу, чем услышит хоть одно доброе слово; каким красивым тогда был лес; как что-то надломилось в каждом из них, когда он рассказал о Карле; как что-то срослось, когда они вместе прошли через жернова ломки.       Теперь, лёжа в одежде на своём тесном диване и растирая озябшие плечи, Дэрил следит за тёплым светом огня из буржуйки, преследуя единственную цель — остановить безумный поток мыслей и непонятных, противоречивых чувств. Спустя какое-то время у него почти получается и веки наконец тяжелеют, но, едва он успевает их закрыть, как в тишине раздаётся тихий, сдавленный звук. Он замирает, прислушиваясь тщательнее, и это повторяется снова: вдавленный в подушку, короткий, надорванный всхлип.       Дэрил сразу встал и, плавно пройдя по половицам, оказался у нужной двери. Рука сама легла на доски и сгустившийся воздух прорезал робкий стук. — Рик? — тихо произносит он. — Ты в порядке? Можно войти?       За дверью тут же послышались шорохи. Где-то между ними Дэрил услышал дрожащее «да».       Дверь приоткрылась.       Рик сидел на краю кровати спиной к нему. Казалось, он просто смотрел в окно. Луна, наконец показавшаяся из-за туч, мягко подсвечивала его оголённые плечи, заметно поднимавшиеся в такт прерывистым вдохам.       Дэрил сделал шаг за порог и Рик повернулся на скрип. — Прости, что разбудил… — выдавил из себя он, стараясь сделать поломанный голос твёрдым и ровным. — Я всё равно не спал, — отвечает Дэрил, закрыв за собой дверь.       Темнота не позволяла увидеть многого, но то, что Диксон успел заметить в чужих глазах, говорило само за себя: Рик был убит своим горем. Оно не просто жило в нём, но и росло — как опухоль, от которой нельзя избавиться. И если днём у Рика хватало сил его прятать, то по ночам он оставался с этим один на один: без смысла, без цели и с огромным сердцем, которое умирало мучительно медленно, съедаемое его всепоглощающей скорбью.       Дэрил обошёл кровать и сел рядом. Матрас просел под их весом сильнее, но Граймс не отодвинулся — даже когда нога Дэрила случайно коснулась его бедра. Наоборот, он будто подался к нему сам и теперь их плечи были прижаты друг к другу. — Эй. Ты не обязан держать это в себе, — мягко шепчет Дэрил, но, увидев, как Рик сжался от неловкости, он переводит взгляд на чёрный лес за окном. — Это не то, что тебе поможет… — продолжая смотреть в пол, хрипло отвечает Граймс.       Раньше бы Дэрил никогда не позволил себе такого: прикоснуться к чужому горю, как к открытой ране, забраться под кожу и воочию увидеть, как чьё-то сердце обливается кровью. Он никогда не знал, как это делать: поддерживать других; не просто «других» — близких. Слова всегда казались ему бесполезными, как пластырь на рваную рану. В детстве, когда он уже выучил, что слёзы сделают хуже, он плакал после побоев отца, только когда тот засыпал в своём вонючем кресле у телевизора. Отец не должен был слышать, но едва ли его слабость можно было скрыть от брата. Мерл только и делал что подначивал ещё больше, дразня и называя бесхарактерной и слабой девчонкой; учил тому, что мужчины не плачут. Когда Мерл ушёл из дома, Дэрил мог плакать, не боясь быть увиденным — но в этом больше не было смысла, ведь к тому времени плакать он давно разучился. — Не всё, что ты делаешь, должно мне помогать, — говорит Диксон, продолжая всматриваться в лес. — Я бы тоже хотел… помочь.       Рик долго молчал. В какой-то момент он поднял голову и тоже стал смотреть в окно. Устало. Бесцельно. Дэрил иногда косился на него сбоку, и скорбь в поблёскивающих глазах Рика была настолько мучительной и больной, что даже смотреть на него было невыносимо. Но потом Граймс вдруг заговорил: сначала с трудом — комкая лежащий на коленях плед, запинаясь и путаясь в словах — затем быстрее, суетливее, будто боль, которую он так долго держал внутри, наконец прорвалась сквозь толщу плотины. — Просто… когда я просыпаюсь… в первые секунды мне кажется, что всё хорошо. Я успеваю подумать, что мне нужно… ну знаешь… сделать тосты, заварить кофе… быстро погладить свою рубашку… разбудить его в пятый раз подряд, потому что сегодня он ночует у меня… отвезти его в школу… — его голос заметно дрогнул, — но потом я вспоминаю, что… больше не нужно. И я всё не могу… отделаться от мысли, что в этом была моя вина… что в какой-то из рейдов я не заметил того дилера, который продал стрелку наркотики.       Спрятав лицо в ладонях, Рик замолчал. Повисшая тишина теперь давила на Дэрила с такой силой, что мысль о том, чтобы молча положить руку на плечо Рика, начинала казаться не такой уж пугающей.       Он наконец оторвал взгляд от леса и повернулся к Граймсу. — Он мог купить их у кого-угодно, — уверенно отвечает Дэрил, — в любом месте и в любое время. Может быть, даже не здесь. Ты не мог знать наверняка, Рик. — На похоронах Лори смотрела на меня так, будто я должен был знать, — уже громче говорит Рик, с силой растирая лицо руками, и в его ломанном голосе Дэрил узнаёт что-то очень знакомое: горькую, невыносимую обиду.       Холодный и острый взгляд, вонзающийся в Рика, как заточенный нож; немые обвинения, лишённые любых слов, но придавившие его к земле своей тяжестью; сплетни, висящие в воздухе; соболезнования, от искренности которых тошно; люди, толпящиеся в церкви; красивые, иногда даже трогательные слова; нужда благодарно кивать, отвечать на одни и те же вопросы и делать вид, что всё ещё жив — Дэрил представил тот день во всех красках и его кулаки сжались от злости.       Впервые за долгое время эта злость ощущалась правильной: Диксон злился на себя самого. — Я был куском дерьма, прости меня, — вдруг говорит Дэрил, виновато опустив голову. — Если бы я знал… — Эй, — Рик поворачивается к нему с удивлённым лицом и, немного помешкав, кладёт руку на его плечо, — тебе не за что извиняться. Я бы, на твоём месте, ещё в первую нашу встречу съездил бы себе по лицу, — шутя добавляет он, как всегда пытаясь разрядить обстановку. — Я просто сдержался, — слабо улыбается Дэрил, решив отшутиться в ответ.       И комнату снова заполнила тишина.       Из-за двери доносился треск дров. Луна светила сквозь тяжёлые тучи, ползущие по небу, и, когда её свет падал на лицо Рика, Дэрил не упускал ни единой возможности, чтобы бросить на него взгляд. Лунный свет подсвечивал седину в его бороде, оживлял его стеклянные глаза и поневоле выдавал то, что Граймс уже и не пытался скрывать: на его белых щеках блестели почти высохшие дорожки от слёз.       Едва Диксон успел почувствовать, как с плеч свалился тяжёлый камень, на них обрушилось что-то в разы тяжелее: он вдруг понял, что, если однажды ему придётся просить прощения ещё раз, то Рик его не простит. — Ты думал о том, чтобы найти кого-нибудь? — спрашивает Дэрил, неожиданно для себя самого.       Рик покачал головой и его взгляд утонул в трещинах половиц. — Было две девушки, с которыми что-то могло получиться, но… ничего не вышло. А сейчас… найти человека, который поймёт и примет со всем тем, что случилось… — задумчиво говорит он и замолкает ненадолго, будто обдумывая, стоит ли признаваться в чём-то чересчур личном, — … даже если бы я хотел, меня больше на это не хватит.       Диксон не мог понять его до конца, но это не мешало почувствовать всю ту боль, которую Рик вложил в свои последние слова.       Дэрил никогда не влюблялся. В юности все немногочисленные симпатии оставались безответными или заканчивались отказами. Мерл не упускал возможности высмеивать его за это и, в конце концов, убедил его переспать со шлюхой. Секс был бесчувственным и отвратным, ощущения почти сводились к нулю и вместо удовлетворения хотя бы от того, что в свои двадцать с чем-то он больше не девственник, Дэрил получил гонорею. После этого он убедился в том, что спокойно может обойтись без секса и, в целом, без любой близости. Какое-то время он так и жил: скучно, обыденно, но при этом спокойно. Всё пошло по наклонной, когда он начал торчать и выпивать: просыпаясь по притонам, куда затаскивал его Мерл, он не мог вспомнить, со сколькими девчонками трахнулся за ночь; как и не мог вспомнить, под чем он был, когда оставлял синяки на их коже.       В тюрьме всё резко изменилось. — А ты? — переспрашивает Рик, вырывая Дэрила из собственных мыслей. — Ты ведь вообще никогда не был женат. — Я никогда и не хотел, — сухо отвечает Дэрил. — Даже ребёнка? — Я был бы плохим отцом. — Я так не думаю, — с непоколебимой уверенностью говорит Граймс, заглядывая ему в глаза. — Во всяком случае… — Дэрил запинается, чувствуя, как быстро забилось сердце, и пытается незаметно вытереть помокревшие ладони, — … мне и одному хорошо. — Я не хочу, чтобы ты думал, что ты один, — твёрдо и слишком честно говорит Рик.       Дэрил замер под его взглядом.       Воздух между ними будто затрепетал.       Глаза Рика, ещё минуту назад затянутые пеленой горя и скорби, внезапно прояснились и в них вернулась та самая глубина, в которой Диксон начинал безнадёжно тонуть. Кристально-голубые, его глаза теперь были похожи на чистый лёд, который впервые за годы начал таять под тёплым солнцем. В них всё ещё стояли слёзы, но за ними пряталось что-то похожее на робкую надежду. Рик смотрел прямо — без страха и без смущения, которое совсем недавно заставляло его отворачиваться. Он смотрел в глаза Дэрила и видел в них нечто такое, от чего его собственные зрачки расширялись.       «Дэрил, стой. Давай поговорим…».       «Прошу тебя…».       «Если я так себя ненавидел, то насколько же ненавидел меня ты?».       «Если тебе что-то понадобится… что угодно, в чём я мог бы помочь…».       «Я должен знать, что с тобой всё в порядке».       «Я остаюсь».       «Ты в порядке. Я здесь».       Какое-то странное, необъяснимое чувство заставило Дэрила оторвать свою руку от матраса и робко положить её на колено Рика, наполовину прикрытое пледом. — Ты тоже не один, Рик, — переступая через смущение, шепчет Дэрил так тихо и хрипло, будто его грудь сдавили тисками.       В этот момент осознание застало Диксона врасплох: выстроенная из обид и злости, его стена громогласно рухнула.       Граймс ничего не ответил — только слегка наклонил голову, будто впитывая эти слова, как тёплый летний дождь, ласкающий кожу. Его ресницы заметно дрогнули и взгляд медленно сполз с глаз Дэрила вниз — к губам — ненадолго, но достаточно, чтобы Дэрил почувствовал, как его обожгло.       Он умел молчать. Умел уворачиваться от ударов и даже научился нападать первым. Знал, как стрелять и как не дать себя в обиду. Десять лет в тюрьме не стали для него чем-то более страшным, чем столько лет жизни под одной крышей с отцом. Ничто из того, что он прошёл и за решёткой, и за дверью собственного дома, не сломало его до конца. Но этот взгляд Рика, буквально на секунду, возможно, даже случайно спустившийся к его губам, вызвал в нём такое оцепенение, какого он не испытывал с самого детства.       Дэрил умел всё — но он совершенно не знал, что может быть кем-то любимым.       Диксон резко отстранился. Его рука дрогнула и моментально слетела с чужого колена. Он вскочил с кровати, как подстреленный зверь, и, спрятав взгляд, отшатнулся на шаг — так быстро и неуклюже, что половицы тут же заскрипели под его ногами. — Я пойду… тебе нужно поспать, — смущённо и скомкано выпаливает он, чувствуя, как щёки загораются красным.       Когда рука уже легла на дверную ручку, тихое «эй», вдруг произнесённое Риком, тут же остановило его, будто имея над ним какую-то необъяснимую власть. Как только Рик произнёс всего лишь два слова, Дэрил почувствовал, как с плеч упал камень.       «Спасибо, Дэрил».

***

      Дэрил проснулся от солнечного света, пробивающегося сквозь щель в занавесках. Ему не нужно было смотреть на часы, чтобы понять — уже был почти полдень. Каждый угол дома заполняла гробовая тишина, от которой он уже успел отвыкнуть, и в ещё спутанных после сна мыслях было лишь одно желание, за которое тут же стало стыдно: Дэрил представил, как Рик возится на его кухне, греет воду, монотонно постукивает ложкой о чашку — всё что угодно; смысл был в том, что делать это должен был Рик. Но Граймс говорил, что рано утром уедет в участок, и теперь всегда любимая и желанная тишина давила на Диксона, как каменная плита.       Морщась от солнца, он растёр заспанные глаза и сел на краю дивана, сразу почувствовав, как неприятно заныли плечи. Зайдя на кухню, чтобы разболтать свой растворимый кофе, Дэрил остановился на пороге и встал как вкопанный: вся посуда после их с Риком ужина была вымыта и оставлена сушиться на единственной кухонной тумбе. Возможно, этому не стоило предавать такого значения — обычный поступок воспитанного человека — но глубоко в груди разлилось что-то тёплое и Диксон совсем не заметил, как его лицо оживила сдержанная улыбка.       Дэрил вышел на крыльцо в одном свитере и штанах, и холод тут же полез под одежду. Как только солнце мазнуло по шее едва ощутимым теплом, мороз будто потерял свою силу, и, вжав голову в продрогшие плечи, Дэрил поджёг сигарету. Дым вырвался изо рта вместе с паром. Изнутри грел горький кофе. Он всматривался в лес, иногда замечая прыгающих по веткам ворон или белок, вслушивался в скрипы замёрзших стволов и в далёкое шуршание давно опавших листьев. Дэрил любил это время: суровое и непреклонное завершение осени. Всё вокруг умирало, но тем самым не давало шансов умереть самому.       Он ещё долго не возвращался в дом — смотрел на прислонённый к стене арбалет.