Когда расцвёл лотос

Вылетев из Нечистой Юдоли вечером, Лань Цижэнь, Лань Сичэнь и Цзян Юлай провели в пути чуть менее трёх часов. К тому времени, когда внизу показались огни пограничного города между Цинхэ и Гусу, ночь уже вступала в свои права. Здесь у Лань Цижэня было какое-то неотложное дело, потому решено было прервать путешествие и заночевать здесь. Сняв три соседние комнаты в чистой, опрятной гостинице, они молча поужинали, после чего выпили чая за приятной беседой в почти семейной атмосфере и разошлись по комнатам. Утро выдалось ясным и свежим. Лань Цижэнь, облачившись в строгое одеяние, отправился за какими-то бумагами. Перед уходом он остановился в дверях комнаты племянника и обвёл молодых людей спокойным, испытывающим взглядом, словно пытаясь предугадать все возможные занятия, которые могли прийти им в голову в его отсутствие. Задержавшись на мгновение, он бесшумно вышел, оставив после себя лишь лёгкий аромат сандала и повисшую в воздухе тишину. Лань Сичэнь и Цзян Юлай переглянулись. Оставаться в четырёх стенах не хотелось, и они, оставив дяде записку, на случай, если он вернётся раньше их, решили прогуляться по незнакомому городу. Улицы шумели привычной утренней жизнью: сновали торговцы с корзинами, перекликались зазывалы, где-то неподалёку аппетитно пахло свежей выпечкой. Цзян Юлай с любопытством озиралась по сторонам, её взгляд цеплялся за вывески, за необычные лица прохожих, за пёстрые ряды лавок. — А-Чэнь, посмотрим, что там продают? — указала она рукой в сторону яркой лавки, расположенной прямо посреди оживлённой улицы. Прилавок ломился от всевозможных украшений, шкатулок, флаконов и прочих изящных безделушек, что так и манили к себе праздных гуляк. Лань Сичэнь мягко кивнул, и они направились к торговцу. Цзян Юлай, чуть склонив голову набок, принялась разглядывать товары с тем особенным, слегка отсутствующим выражением лица, какое бывает у человека, погружённого в неспешное и приятное созерцание. Продавец, юркий мужчина с цепким взглядом, тотчас начал нахваливать свой товар, предлагая помощь. Цзян Юлай лишь вежливо покачала головой, слегка улыбнувшись, и сделала шаг в сторону, чтобы лучше рассмотреть вещицы, разложенные с краю. Лань Сичэнь стоял чуть поодаль, не мешая, и с тихим удовольствием наблюдал за ней. Ему нравилось это спокойное, почти расслабленное состояние, когда задумчивость смягчала обычно резковатые черты и холодное выражение её лица. — Прошу прощения, из чего сделаны эти серьги? — спросила Цзян Юлай, указывая на пару минималистичных, но очень изящных серёжек, что лежали на тёмном бархате. Глаза торговца загорелись. — О, госпожа моя, у вас тонкий вкус! — Цзян Юлай буквально спиной почувствовала, что Лань Сичэню не понравилось такое обращенте к ней. — Это кость диковинной рыбы, что водится в ледяных подземных водах! — он взял украшение в руки, поворачивая его так, чтобы оно поймало свет. — Я собственными руками вытачивал эту пару, ни одно украшение не повторит их узор! Смотрите, какой перламутровый отлив... Далее последовало пространное и цветистое описание всех достоинств серёжек, включая их магические свойства оберегать сон владельца и не тускнеть от времени. Цзян Юлай терпеливо выслушала «краткую», как он выразился, историю творения, после чего согласно кивнула и, указав ещё на несколько понравившихся безделушек — шкатулку, пару заколок, шёлковый кошель с вышивкой и чернильницу, — попросила завернуть каждую вещь отдельно. Пока торговец, ловко орудуя плотной бумагой и бечёвкой, упаковывал покупки, Цзян Юлай уже потянулась за кошельком, висевшим на поясе. Но едва она подняла глаза, собираясь спросить о цене, как увидела, что Лань Сичэнь, стоявший всё это время рядом, уже отсчитал монеты и положил их на прилавок. Он взял из рук продавца аккуратный бумажный свёрток и лишь тогда обернулся к ней. — Как галантно, Цзэу-цзюнь, — в её голосе послышалась лёгкая, тёплая усмешка, а в глазах мелькнул лукавый огонёк. — А как иначе? — мягко переспросил он, и в ответной улыбке его было столько естественной, не требующей благодарности заботы. — Моя Госпожа не будет платить за покупки в моём присутствии. — выделив первые два слова добавил он. Цзян Юлай ничего не ответила, лишь нежно улыбнулась. Она легко, словно это было самым естественным движением в мире, взяла его за руку, переплетая их пальцы и, указав свободной ладонью на уютное строение через дорогу, откуда доносился аромат травяного чая и свежей выпечки, предложила: — Пойдём туда? Очень приятно пахнет. — Конечно. Пошли. В уютной чайной, наполненной ароматами жасмина и старого дерева, они сидели друг напротив друга за небольшим столиком у окна. Сначала разговор тёк лениво и непринуждённо — о вывесках, что попались им на пути, о забавном торговце с его преувеличенными восторгами по поводу всего окружающего и, конечно же его товаров, о том, какой чай лучше заказать к засахаренным фруктам. Но уже через четверть часа беседа сама собой, словно ручей, меняющий русло, перетекла в обсуждение стихотворения какого-то малоизвестного автора с юга, чей свиток случайно попадался на глаза им обоим в разное время. Ещё немного времени спустя, успев и раскритиковать безымянного поэта за излишнюю вычурность метафор, и похвалить за смелость рифмы, они незаметно подошли к делам более насущным. — По прибытии в Облачные Глубины я должен буду представить тебя семье как свою невесту, — голос Лань Сичэня звучал ровно, но во взгляде, устремлённом на неё, читалась лёгкая тень беспокойства. Цзян Юлай коротко кивнула, принимая неизбежность этого шага. В её сознании это укладывалось в стройную логическую цепочку — таков порядок, таков этикет. — Главная ветвь Ордена Гусу Лань многочисленна? — уточнила она, едва заметно нахмурившись. В памяти всплывали лишь два Нефрита и их дядя, и отец — фигуры, известные каждому в мире заклинателей. Но стоило ей попытаться вспомнить о более дальних родственниках, живших в Облачных Глубинах ныне, как знания давали осечку. Она мысленно отвесила себе оплеуху за то, что не озаботилась этим вопросом раньше. — Достаточно, — Лань Сичэнь слегка улыбнулся уголками губ. — Однако большинство из них — настолько дальние родственники, что даже дядя, свято чтящий узы крови, не считает их полноправными членами главной семьи. Они сами придерживаются того же мнения. По крайней мере в большинстве своём. — Он помедлил всего лишь долю секунды, но этой заминки было достаточно, чтобы Цзян Юлай слегка прищурилась, внимательно слушая. — Дело в том, что я непременно должен представить тебя отцу, а также их с дядей тёте. — Он опустил взгляд на чашку, стоящую перед ним, его голос оставался по-прежнему ровным и спокойным, когда он продолжил: — С отцом я виделся всего несколько раз, когда был совсем мал, и почти не помню даже его лица. Поэтому не могу предугадать ни его поведения, ни его реакции. Он живёт в собственном мире, отгородившись от всего. Несмотря на это внешнее равнодушие, с которым Лань Сичэнь говорил о родительском пренебрежении, Цзян Юлай, слишком хорошо знавшая, какую незаживающую боль оставляют подобные раны, почувствовала, как внутри неё всё сжалось. Она не могла — да и не хотела — противиться внезапному порыву. Бесшумно поднявшись, она обошла столик. Лань Сичэнь удивлённо приподнял брови, когда она встала, но не успел ничего спросить. В следующее мгновение она опустилась рядом с ним на сиденье, обвила руками его шею и уткнулась лбом в плечо, спрятав лицо. Его рука, повинуясь желанию пополам с инстинктои, легла ей на талию, бережно и крепко. — А-Лай? — в его голосе звучало лишь мягкое недоумение, но ни капли протеста. — После, — её голос прозвучал приглушённо, у самого его плеча. — Продолжай. Я просто хочу посидеть так, если ты не против. — Конечно, я не против, — он чуть склонил голову, касаясь щекой её волос, вдыхая тонкий, едва уловимый аромат. — Тётя... тётя отца и дяди — человек довольно специфический. От неё можно ожидать чего угодно: от ледяного молчания до нарочито слащавого гостеприимства. Дядя, я уверен, ещё поговорит с нами отдельно, но лично от себя я хочу, чтобы ты знала. — Он сделал паузу, подбирая слова, которые выстрадал за годы жизни под чужими оценивающими взглядами. — Ты не обязана производить на них какое-то особое впечатление. Произведут они впечатление на тебя или нет, впечатлятся они тобой или останутся равнодушны — это их дело. Это не имеет никакого значения и никак не повлияет на моё отношение к тебе. Поэтому прошу тебя, не замораживайся в их присутствии. Хорошо? Будь просто собой. Цзян Юлай молчала. Тишина затягивалась, и Лань Сичэнь, слегка обеспокоенный, повернул голову, почти касаясь носом её макушки. — А-Лай? Всё хорошо? — Нет... — выдохнула она ему в плечо, слово сорвалось с губ словно помимо её воли, обнажённое и искреннее. Она тотчас отстранилась ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом. В её глазах, обычно твёрдых и ясных, сейчас плескалась такая беззащитная, непривычная открытость, что у Лань Сичэня на миг перехватило дыхание. — То есть нет... наоборот. Всё слишком хорошо. Ты... первый, кто говорит мне, что я не должна оправдывать чьих-то ожиданий, — она закусила губу, словно пытаясь удержать рвущиеся наружу эмоции. В этот момент Лань Сичэня захлестнуло острое, почти физическое желание прижать её к себе крепко-крепко, заслонить собой от всего мира, чтобы ни один холодный взгляд, ни одно неосторожное слово больше никогда не коснулись её. Чтобы она знала: здесь, рядом с ним, ей не нужно быть сильной, не нужно играть роли, не нужно ничего доказывать. — Да, — ответил он тихо, но с той непреложной уверенностью, против которой не могло устоять ни одно сомнение. — Ты не должна оправдывать ничьих ожиданий. Даже моих. Особенно моих. Просто будь собой. Глаза Цзян Юлай буквально засияли, озарив её лицо изнутри тёплым, живым светом. И эта перемена стала для Лань Сичэня лучшей наградой, драгоценнее любых слов благодарности. Они решили не задерживаться в чайной дольше положенного и, расплатившись, вернулись в гостиницу, где их уже поджидал Лань Цижэнь. Старший господин Лань сидел в общем зале с чашкой остывшего чая и при виде молодых людей лишь коротко кивнул, давая понять, что время терять не стоит. Дальнейший обед прошёл в спокойной, почти церемонной тишине. После трапезы они вновь поднялись в воздух — на этот раз путь лежал прямо в Облачные Глубины. Несколько часов полёта пролетели незаметно: горные пейзажи сменяли один другой, ветер уносил прочь городскую суету, и к тому моменту, когда вдали показались знакомые очертания Облачных Глубин, солнце уже понемногу начинало клониться к закату. Они приземлились неподалёку от ворот, как того требовали правила приличия, и дальше пошли пешком по каменной тропе. Лань Цижэнь держался чуть впереди и между ними, словно живое воплощение незыблемых устоев ордена. — Сичэнь, — начал он, не оборачиваясь, — сначала покажешь Юлай её покои. После этого зайдёшь ко мне, нужно обсудить некоторые моменты. — Хорошо, дядя, — отозвался Лань Сичэнь, оставаясь при своём обычном умиротворённом варажении лица. — Юлай, — голос Лань Цижэня слегка смягчился, хотя строгие нотки никуда не делись, — я поговорю с Сичэнем, а после переговорю и с тобой. Попрошу Ванцзи зайти за тобой, когда будет нужно. — Конечно, — ответила Цзян Юлай, не сводя глаз с открывающегося перед ней вида. Она с наслаждением вдыхала освежающмй горный воздух, такой знакомый и родной с не таких далёких времён её обучения здесь. Каждая тропинка, каждый камень, каждый изгиб крыши вызывали в памяти череду воспоминаний. Когда они миновали главные ворота и ступили на территорию Облачных Глубин, Лань Цижэнь, не произнеся больше ни слова, свернул на одну из боковых троп и вскоре скрылся за поворотом. Лань Сичэнь, следуя указанию дяди, повёл Цзян Юлай дальше — на внутреннюю территорию Ордена и к семейным владениям. Они шли бок о бок, не торопясь, и разговор сам собой перетёк в приятное, ни к чему не обязывающее русло. Обсуждали горный воздух после заката, какие цветы распускаются в это время года в горах, и как было бы славно выбраться куда-нибудь повыше, туда, где облака касаются каменных уступов, чтобы прогуляться. — О, это Ханьши, — Цзян Юлай чуть замедлила шаг, узнавая строение. — Значит, мои покои будут где-то рядом? — Да, — подтвердил Лань Сичэнь, указывая рукой чуть вперёд. — Совсем близко. — Замечательно, — протянула она с задумчивым видом, который тут же сменился игривостью. — Значит, тёмной-тёмной ночью я смогу забраться к тебе на крышу и зловеще хохотать, наводя ужас на всех окрестных птиц. Лань Сичэнь не сдержал улыбки, представив эту картину. — Хохотать ты, конечно, можешь, но я бы, пожалуй, предпочёл песню. Что-нибудь мелодичное. — Ну, раз ты так просишь, я просто не имею права отказать! — Цзян Юлай расплылась в довольной улыбке, и глаза её заблестели от предвкушения исполнения собственной шутки. — Но это будет сюрприз! Ты не будешь знать, чего ожидать, и одной прекрасной ночью просто проснёшься от того, как я вою на луну, сидя на твоей крыше. Представляешь? — Она даже слегка приподняла брови, изображая неподдельную серьёзность, которая делала её слова ещё забавнее. — Договорились, — с ещё более серьёзным видом кивнул Лань Сичэнь, останавливаясь у дверей. — Мы пришли. — Он легонько толкнул створку и, пропуская её вперёд, шагнул следом. Цзян Юлай вошла внутрь и огляделась. Комната оказалась не слишком большой, но очень светлой и уютной: аккуратная циновка на полу, низкий столик у стены, ширма, за которой виднелись кровать и раскрытое окно, в которое заглядывали ветви цветущей сливы, и едва уловимый запах старого дерева и сухих трав. Боковая дверь, что была сейчас закрыта вела в отдельную ванную комнату. — Мне нравится, — сказала она искренне. — Здесь спокойно. — Рад слышать, — отозвался Лань Сичэнь, в тот момент когда его взгляд упал на столик. Там, аккуратно сложенные стопкой, лежали три письма, а рядом — небольшой мешочек цянькунь. Он встретился взглядом с Цзян Юлай и указал на находку. — О! — лицо девушки просветлело. — Это, должно быть, ответ от сестры на моё письмо, которое я отправила ещё из Цинхэ. И, видимо, что-то от родителей. — Хорошо, — кивнул Лань Сичэнь. — Тогда обустраивайся, читай письма, а я пока оставлю тебя. За тобой скоро придут — дядя сказал, пришлёт Ванцзи. — Конечно, иди. Цзян Юлай в два быстрых шага сократила расстояние между ними, легко коснулась губами его щеки и, прежде чем он успел что-то сказать, мягко подтолкнула к выходу. — Как же жестоко прогонять меня после такого нежного поцелуя, — Лань Сичэнь шутливо покачал головой, в глазах его плясали смешинки. — Да, я невероятно жестока, — согласилась Цзян Юлай с усмешкой, но взгляд её оставался тёплым. — До скорого. — Эти минуты без твоей необычайной красоты могут свести меня с ума, — он театрально склонился в поклоне, — но я непременно продержусь, чтобы вновь пасть жертвой твоих чар. Цзян Юлай почувствовала, как щёки предательски теплеют. — Ну тебя, — пробормотала она уже в закрывающуюся дверь, но на губах сама собой расцвела улыбка. Несколько секунд она просто стояла посреди комнаты, глядя на резную деревянную створку, за которой скрылся Лань Сичэнь, и глупая, тёплая улыбка никак не желала сходить с лица. — Так, — сказала она себе вслух, чтобы прекратить это безобразие, и решительно направилась к столу. — Письма. Первым в руки попалось письмо от сестры. Увидев знакомый изящный почерк А-Ли, Юлай невольно слегка поджала губы в грустной улыбке. Этот почерк будил в памяти так много всего: долгие вечера за уроками каллиграфии, когда бабушка терпеливо поправляла их с А-Чэном руки, а А-Ли, самая старшая и рассудительная, уже тогда выводила иероглифы с удивительной для ребёнка аккуратностью. Потом были игры, придуманные истории, которые они сочиняли по очереди, передавая друг другу листок... Цзян Юлай тряхнула головой, прогоняя нахлынувшие воспоминания, и вчиталась в строки, которые только что пробежала взглядом, не уловив смысла. «Привет, А-Лай! У нас на Пристани всё по-прежнему, всё тихо и мирно. Шиди и шимэй, конечно, всё ещё скучают по тебе, но после того как вернулись А-Чэн и А-Сянь, они перестали бродить совсем уж хмурыми, так что можешь не волноваться. Во-первых, большое спасибо, что передала мне то письмо от Молодого Господина Цзинь. Само по себе знание, что он написал его без чужого принуждения, очень меня греет. Но я всё равно хотела бы услышать, что ты думаешь по этому поводу. Матушка, как ты знаешь, явно будет намекать на то, чтобы я начала переписку, и, кажется, рассчитывает на восстановление помолвки в будущем... А я, честно говоря, совсем не хочу снова ввязываться во всё это, зная, что сам Молодой Господин Цзинь вовсе не желает этого брака. Но это мы ещё обсудим отдельно, когда будет время. Пока что я просто отвечу ему, вежливо и по-дружески. А ещё я конечно же очень, очень рада за тебя! Правда. Уверена, что вы с Первым Молодым Господином Лань будете чудесно друг друга дополнять. Он кажется очень спокойным и надёжным человеком. Когда я узнала от отца и А-Чэна с А-Сянем о том, что случилось в Цишане, я пришла в настоящий ужас! Расторжение той помолвки, да ещё после всех тех... прошлых историй, — это более чем правильное решение. Я только рада, что всё так обернулось. Посылаю тебе записные книжки, которые ты просила, и ещё кое-какие мелочи — подумала, может, пригодятся. Это меня ничуть не затруднило, даже наоборот, было приятно собирать для тебя посылку. Буду ждать твоих писем. Пиши, как у тебя дела в Облачных Глубинах, как устроилась, что видишь вокруг. И обязательно пиши, если понадобятся какие-то вещи с Пристани — я сразу же всё отправлю! Не забывай пожалуйста про приёмы пищи! (В Ордене Гусу Лань, на сколько я знаю, есть правило запрещающее это, но я тебя слишком хорошо знаю.) Передавай, пожалуйста, мои самые наилучшие пожелания Учителю Лань, Цзэу-цзюню и Второму Молодому Господину Лань. С нетерпением жду весточки. Твоя Яньли.» Цзян Юлай бережно сложила письмо, чувствуя, как от каждой строчки веет домашним теплом и заботой. Отложив его в сторону, она взяла следующее — с печатью отца. «А-Лай. Надеюсь, ты хорошо провела время в Цинхэ и добралась до Гусу без происшествий. Я планирую приехать в Облачные Глубины в течение двух недель. Сможет ли приехать твоя мать — пока неизвестно, она ещё не приняла решения. До встречи.» Прочитав короткое, сухое послание отца, Цзян Юлай не испытала ровным счётом ничего. Ни разочарования, ни обиды, ни удивления — все это осталось в прошлом (она повторяла себе это каждый раз). Она давно уже не ждала от него тёплых слов или пространных излияний. Формальное беспокойство, пара фактов — и всё. Этого было достаточно, этого ровно столько, сколько она привыкла получать. Она положила письмо отца поверх сестринского и взяла последний конверт — от матери. Тяжело вздохнув — потому что заранее знала, что нечего, способствующего хорошему настроению там не прочитает, — Цзян Юлай всё же сломала печать. «Цзян Юймэй. *Первые два слова, словно пощёчина, заставили её поморщиться. Настроение, и без того настороженное, окончательно испортилось. Поджав губы, она продолжила читать, мысленно готовясь к худшему и мечтая лишь об одном: чтобы мать хоть раз в жизни оставила её в покое.* Ты снова меня разочаровала. Как всегда. *«Как будто бывает как-то иначе», — горько усмехнулась про себя Цзян Юлай, и от этой мысли ей вдруг захотелось рассмеяться в голос — настолько абсурдным и привычным было это начало.* Этот цирк, который ты устроила с помолвкой, устроенной мной для тебя. Словно ты забыла, что твоя прямая обязанность — приносить хоть какую-то пользу Ордену. Допустим, твой новый брак с Орденом Гусу Лань не так уж плох, ибо он тоже один из пяти великих, но он совершенно не стоит того обострения отношений с Вэнями, которое мы теперь имеем. Твой отец, как обычно, тебе потакает. *«Ну конечно, только этим он и занимается», — буркнула про себя Цзян Юлай, чувствуя, как внутри закипает никогда не покидающая её и всегда старательно подавляемая обида.* Если ты опозоришь меня в Облачных Глубинах, я лично выпорю тебя при всей Пристани, а после до самой ночи буду гонять по тренировочному полю. *«Будто ты и без свидетелей сделаешь иначе», — подумала она с мрачной иронией.* Если выкинешь какой-нибудь фокус в своём духе, я даже не знаю, что с тобой сделаю. Так что советую не испытывать моё терпение. Ты поступила правильно, *«Неужели...»*, передав А-Ли письмо от Цзысюаня. Эта помолвка должна быть восстановлена. Я уверена, что А-Ли послушает тебя скорее, чем кого-либо другого. К тому же вы с Цзысюанем дружили, и как я поняла наконец помирились, так что сделай всё возможное, чтобы расположить их друг к другу. Я не потерплю нового позора по твоей милости. Поэтому повторяю ещё раз: находясь в Облачных Глубинах, не смей выкидывать никаких фокусов. Сиди смирно и не выпендривайся как ты любишь.» Цзян Юлай дочитала письмо и некоторое время просто сидела неподвижно, глядя в одну точку перед собой. Три письма от семьи, три совершенно разных послания — и после каждого из них, даже после самого тёплого, сестринского, она чувствовала себя так, словно её выжали досуха, словно энергия ушла на то, чтобы просто воспринять эти строки и не дать им себя сломать. Она прикрыла глаза, пытаясь успокоить мысли, выровнять дыхание. В висках глухо стучало. — Нужно ответить, — сказала она вслух, и собственный голос прозвучал неожиданно твёрдо. — Нужно ответить на всё. — Разбираться с нахлынувшими чувствами можно и потом, когда все обязательные дела будут закончены. Первым она написала ответ отцу. Коротко, сухо и по существу, — зеркальное отражение его собственного письма. «Отец. Я благополучно добралась до Облачных Глубин и уже разместилась в отведённых мне покоях. В Цинхэ всё прошло спокойно. Буду ждать вашего приезда. Цзян Юлай.» Она перечитала написанное, осталась довольна — ни единого лишнего слова, ни капли эмоций. Ровно то, что требуется. Отложив это письмо в сторону, она взяла новый лист. Для сестры. «А-Ли! Спасибо большое за письмо и за посылку! Я так рада, что ты мне написала, и ещё больше рада, что у вас там всё спокойно. Твои слова про шиди и шимэй меня очень утешили — я тоже по ним скучаю, но знание, что они не слишком грустят без меня, греет душу. Про письмо от Цзысюаня я подумаю и обязательно отвечу тебе подробнее, когда немного осмотрюсь здесь и соберусь с мыслями. Но знай: что бы ты ни решила, я тебя поддержу. Если захочешь просто ответить ему — ответь. Если захочешь встретиться и поговорить — найдём способ. Главное, чтобы ты была спокойна и счастлива, хорошо? Облачные Глубины встретили меня тишиной и покоем. Комната очень уютная, светлая, пахнет деревом и сухими травами. А-Чэнь проводил меня лично и вообще был сама заботливость. А Лань Цижэнь пока только коротко обозначил планы — скоро будет отдельный разговор, судя по всему. Я напишу тебе, как только что-то прояснится. Спасибо ещё раз за всё. Голова кругом идёт от новых впечатлений. И за мелочи спасибо, мне правда очень приятно, что ты подумала обо мне. Передам твои пожелания всем, как только увижу. Учитель Лань пока занят, а с Ванцзи я ещё не виделась, но обязательно передам при встрече. Обнимаю тебя крепко! Скучаю. Твоя А-Лай.» Написав это, Цзян Юлай почувствовала, как внутри разливается приятное тепло. Хоть одно письмо в этой стопке было написано без внутреннего напряжения. Она аккуратно сложила его, отложила и взялась за последнее, самое трудное. Для матери. Здесь требовалась идеальная вежливость, безупречная холодность и ни единой зацепки, к которой можно было бы придраться. Цзян Юлай несколько мгновений смотрела на чистый лист, собираясь с духом, затем обмакнула кисть в тушь и вывела первые иероглифы. «Уважаемая матушка. Я получила ваше письмо и приняла к сведению всё вами сказанное. Благодарю за наставления. Прибыв в Облачные Глубины, я разместилась в отведённых мне покоях и следую всем правилам, установленным Орденом Гусу Лань. Моё поведение, как и прежде, направлено на поддержание достоинства нашей семьи и Ордена. Что касается помолвки сестры, я сделаю всё от меня зависящее, чтобы способствовать её благополучию в рамках допустимого и уместного. Могу заверить вас, что моё вмешательство будет исключительно тактичным и не навлечёт никакого позора. Заверяю вас, что не допущу никаких действий, которые могли бы истолковать превратно. Моё пребывание здесь будет безупречным. С уважением, Цзян Юлай.» Она перечитала письмо дважды. Каждая фраза была выверена, каждая запятая на своём месте. Формально — безукоризненно почтительно. По сути — ни грамма тепла, ни слова, которое можно было бы назвать искренним. Идеально. Цзян Юлай запечатала все три письма, отложила их в сторону — отправит завтра утром, когда будет ясно, как здесь устроена почта — и наконец потянулась к мешочку цянькунь, который прислала сестра. Развязывая тесёмки, она уже предвкушала знакомый запах дома, который наверняка впитался в вещи. В мешочке обнаружились аккуратно сложенные платья, несколько заколок, пара книг и — три записные книжки, перевязанные бечёвкой. Цзян Юлай развязала узелок и принялась перебирать их, мысленно благодаря сестру за заботу. Первая — для рисования и заметок. Вторая — та, куда она переписывала стихи и песни собственного сочинения, её рабочая тетрадь. А третья... Цзян Юлай замерла, узнав потёртую обложку. Сердце пропустило удар и тут же забилось где-то в горле. Это был не сборник понравившихся ей цитат. Это был её дневник. Тот самый, в который она записывала всё последние годы — и хорошее, и плохое. Тот, который никому не показывала. Тот, который хранила в самом низу ящика под другими книгами. Она машинально открыла первую страницу, хотя знала каждое слово наизусть. «Это всё моя вина... я виновата в её смерти, почему я такая глупая?! Мама права...» — и дальше заляпанный чернильными разводами и слезами текст, который она писала, трясясь от боли и горя. — А-Ли... — выдохнула Цзян Юлай, сжимая дневник до побелевших костяшек. Первой реакцией была паника. Сестра читала? Она видела? Она знает теперь всё — про ночные кошмары, про порезы на руках, про те страницы, где кровь смешалась с чернилами и слезами? Но почти сразу же разум возобладал над эмоциями. А-Ли бы не стала. Она никогда не читала чужих писем, никогда не лезла в душу без спроса. К тому же книга была зачарована — простой щелчок не откроет её. Сестра просто увидела стопку книжек, подумала, что все они — нужные, и сложила их вместе. Ошиблась. С кем не бывает. Цзян Юлай перевела дыхание и даже сумела слабо усмехнуться. «Ладно,» — сказала она себе мымленно, успокаивая колотящееся сердце. — «Всё равно ко мне вряд ли кто-то будет заходить кроме А-Чэня, Ванцзи или дяди. А они без спроса нечего не возьмут. Ничего страшного.» Она положила дневник на столик рядом с кроватью и некоторое время просто сидела, поглаживая пальцами потёртый корешок. Потом снова открыла — наугад, где-то в первой половине. «Сегодня А-Чэн проиграл мне в стрельбе из лука и так расстроился, что не разговаривал ни с кем до самого вечера. А-Сянь хохотал и дразнил нас обоих, пока не получил от А-Чэна подушкой по голове. Мне не стоило обижать его.. зачем я вообще согласилась на это глупое соревнование? А-Чэн должен быть лучше меня. Он и есть лучше меня, мне просто повезло. Потом мы сидели втроём на крыше и считали звёзды, пока не пришли взрослые и не разогнали нас спать. Хорошо что матушка уехала с А-Ли в Ланьлин. Сестра прислала нам гостинцев оттуда — какие-то странные сладости, похожие на цветы. А-Сянь сказал, что они на вкус как бумага, но съел половину коробки. А-Чэн ворчал, что мы разбудим всех, но я видела, как он улыбался, когда думал, что никто не смотрит. Они такие дружные.. я очень рада за них, хотя иногда мне становится немного завидно... Матушка запрещает мне общаться с А-Хуа и её друзьями. Говорит, что это неподходящая компания для меня, и что я должна тратить время с пользой. С другой стороны, я все равно не могу быть с ними до конца откровенной, так что может это и к лучшему. Да и зачем им такая подруга как я?» Цзян Юлай невесело улыбнулась, прочитав эти довольно беспорядочные записи, перевернула несколько страниц. Дальше шли стихи — её собственные, тогда ещё корявые, неумелые, но отчаянно искренние. Потом рисунок: втроём, смешные, непропорциональные, но такие живые. А-Сянь с вечной беззаботной улыбкой до ушей, А-Чэн с насупленными бровями, А-Ли с слегка растрёпанными волосами и нежной улыбкой. Она перелистнула ещё пару десятков страниц разом. И замерла. Страница была измазана чем-то тёмным, въевшимся в бумагу. Вдоль корешка — разводы, которые когда-то были ярко-алами, а теперь побурели до цвета старой крови. Иероглифы прыгали, кривые, наспех нацарапанные, срывающиеся в нечитаемые каракули там, где рука дрожала слишком сильно. «Она сказала, что я никто. Что я опозорю их всех. Она права. Я позорище. Ненавижу... ненавижу себя. Что лучше бы я вообще не...» Дальше шло несколько слов, тщательно зачёркнутых, замазанных тушью, но сквозь чернила всё равно проступали контуры — слишком явные, чтобы их можно было не узнать. Потом ещё несколько строк, и ещё, и ещё — и в конце, у самого края страницы, одинокий, почти незаметный в складке бумаги иероглиф «почему..?». Цзян Юлай смотрела на эту страницу и чувствовала, как внутри всё замирает. Она помнила ту ночь. Помнила, как тряслись руки, как чернильница опрокинулась, залив половину стола, как она писала вслепую, размазывая слёзы и кровь с порезанных запястей. Помнила, как потом рвала эти листы, но в последний момент остановилась и оставила — как напоминание. Чтобы не забывать. Чтобы помнить, почему она такая, какая есть. Она медленно закрыла дневник, провела ладонью по обложке, словно пытаясь успокоить не столько книгу, сколько саму себя. Потом убрала его на самое дно сундука, под стопку платьев, и накрыла сверху остальными вещами. Подальше от чужих глаз. Подальше от самой себя. Хватит на сегодня воспоминаний. Хватит. Она разобрала остальные вещи: платья аккуратно развесила в шкафу, заколки и гребни разложила на туалетном столике, книги поставила на полку рядом с кроватью. Заправила постель — так, как любила, чтобы подушка была чуть выше, а одеяло не слишком туго натянуто. Потом подошла к зеркалу, критически оглядела себя и решительно расплела волосы, чтобы заплести заново — посвободнее, без лишних церемоний. Скоро за ней придёт Ванцзи, и лучше выглядеть опрятно, но не так, будто она с утра до вечера только и делает, что наводит красоту. Она как раз закалывала последнюю прядь, когда в дверь тихо постучали — ровно три раза, сдержанно, без лишнего шума. — Войдите, — отозвалась Цзян Юлай, поправляя воротник. Дверь бесшумно скользнула в сторону. На пороге стоял Лань Ванцзи — в белоснежных одеждах, с неизменной лентой во лбу и абсолютно непроницаемым выражением лица. — Юлай, — коротко кивнул он, приветствуя. — Ванцзи, — ответила она таким же коротким кивком. — За мной? — Дядя ждёт. — Поняла. Веди. Она бросила быстрый взгляд в зеркало — волосы в порядке, одежда не мятая — и шагнула к порогу. Лань Ванцзи посторонился, пропуская её, и они двинулись по дорожке, ведущей к покоям Лань Цижэня. Они подошли к дверям покоев Лань Цижэня. Лань Ванцзи остановился, давая понять, что дальше не пойдёт — его миссия заключалась только в том, чтобы привести её. — Удачи, — сказал он коротко и, развернувшись, бесшумно удалился. Цзян Юлай проводила его взглядом и перевела дыхание. Внутри, за этой дверью, её ждал разговор, который мог затронуть множество тем: от формальностей помолвки до бытовых деталей её пребывания здесь. И, как она подозревала, до того самого талисмана, который она придумала ещё в Цинхэ. Лань Цижэнь был дотошен и въедлив, он не упустит возможности обсудить всё до мелочей. Она постучала — так же ровно три раза, как до этого стучали к ней. — Войдите, — раздался из-за двери знакомый голос. Цзян Юлай толкнула дверь и шагнула внутрь, готовая к долгому и обстоятельному разговору. --- Лань Сичэнь неторопливо шёл по дорожке, ведущей к покоям дяди. Он понимал, что разговор предстоит необычный. Лань Цижэнь не был человеком, который вызывал к себя для пустой беседы, а уж тем более не стал бы тратить время на обсуждение того, что можно было бы решить парой фраз. Значит, дело серьёзное. Он постучал — три коротких, ровных удара, как того требовали правила приличия. — Войдите, — раздалось из-за двери. Лань Сичэнь толкнул дверь и шагнул внутрь. Комната дяди всегда выглядела одинаково: строго, аскетично, но при этом не лишённо некоторой утончённой эстетики, свойственной всем Лань. Свитки с каллиграфией на стенах, стопки книг на низком столике, аромат сандала, тонкой струйкой поднимающийся от курильницы. Лань Цижэнь сидел за столом, перед ним лежало несколько запечатанных свитков и пара книг в тёмных обложках. — Садись, — коротко указал он на подушку напротив. Лань Сичэнь повиновался, сложив руки на коленях в ожидании. Однако дядя не торопился начинать разговор. Он смотрел куда-то в сторону, на пламя свечи, а пальцы его левой руки чуть заметно барабанили по столу — жест, который Лань Сичэнь видел у него крайне редко, только в минуты сильного внутреннего напряжения. Прошло, наверное, секунд сорок — по меркам Лань Цижэня срок огромный. Обычно он формулировал мысли мгновенно и излагал их чётко, без пауз. А тут — молчал, и молчание это становилось всё более красноречивым. Наконец Лань Цижэнь вздохнул — тяжело, словно сбрасывая с плеч невидимый груз — и повернулся к племяннику. — Сичэнь, — начал он, и голос его звучал ровно, но Лань Сичэнь, знавший дядю всю жизнь, уловил в нём непривычную нотку. — Старейшины доверили мне... поговорить с тобой. Он сделал паузу, и Лань Сичэнь вдруг догадался, о чём может пойти речь. Осознание пришло внезапно, но оттого не менее отчётливо. Он почувствовал, как кровь приливает к щекам — всего на мгновение, ровно настолько, чтобы осознать: он краснеет. Усилием воли он сохранил внешнюю невозмутимость, но внутри воцарилось странное смешение неловкости, удивления и — да, благодарности к дяде, который явно испытывал не меньший дискомфорт, чем он сам. Лань Цижэнь, всегда безупречный, всегда собранный, всегда знающий, что и как сказать, — сейчас замялся. Для человека, который в одиночку воспитал двух племянников, учил множество учеников, провёл бесчисленное количество советов старейшин и никогда не терял самообладания даже в самых острых ситуациях, это было... почти невероятно. И от этого — даже трогательно. — Старейшины полагают, — продолжил Лань Цижэнь, тщательно подбирая слова, — что ваша с Цзян Юлай свадьба состоится, скорее всего, уже в этом году. В связи с этим... — он чуть нахмурился, словно продираясь сквозь дебри собственного смущения, — есть некоторые моменты, которые тебе следует знать. Заранее. Лань Сичэнь молча кивнул, боясь, что голос может выдать его смятение и смущение. — Я не имею собственного опыта в подобных... вопросах, — голос Лань Цижэня стал ещё суше, почти деловитым, словно он читал лекцию о правилах проведения церемоний. — Поэтому буду говорить лишь о том, что почерпнул из книг и наставлений, которые когда-то давали мне. В первую очередь речь идёт о потоках ци. Он развернул один из лежащих перед ним свитков — Лань Сичэнь успел заметить сложные схемы меридианов и точки пересечения энергетических каналов. — В браке, и особенно в первую ночь, важно понимать, как взаимодействуют ваши ци. Парное совершенствование — не просто метафора и не просто способ укрепления силы. Это тонкий процесс, требующий согласованности и внимания друг к другу. Если один из партнёров будет думать только о себе или отгораживаться, это может нарушить баланс и навредить обоим. Он говорил сухо, по делу, но в каждом слове чувствовалась забота — не столько о соблюдении ритуалов, сколько о благополучии племянника и его будущей жены. — Комфорт обоих — вот что главное. Не торопись. Не требуй. Не думай, что ты должен что-то кому-то доказать. — Лань Цижэнь поднял глаза и встретился взглядом с Лань Сичэнем. — Ты человек мягкий, Сичэнь. Я знаю. Но в таких делах мягкость должна быть осознанной. Ты должен не просто хотеть сделать ей приятно, ты должен понимать, как именно это сделать, не нарушив ни её покоя, ни энергетического баланса. Он протянул племяннику две книги. Первая была в тёмно-синем переплёте, с тиснёными иероглифами «Основы парного совершенствования и циркуляция ци». Вторая — тоньше, в более светлой обложке, без названия на корешке. — Это, — Лань Цижэнь чуть замялся, указав на вторую, — более... подробное описание самого процесса. Там есть иллюстрации. Я полагаю, это поможет тебе понять то, о чём я не могу рассказать словами, не имея опыта. Лань Сичэнь принял книги с лёгким поклоном, чувствуя, как горят кончики ушей. Но внутри разливалось тепло: дядя, превозмогая собственную неловкость, делал для него то, что должен был бы сделать отец. Если бы отец вообще участвовал в его жизни. — И ещё, — добавил Лань Цижэнь, отводя взгляд в сторону. — Если у тебя возникнут вопросы... по ходу дела... ты всегда можешь обратиться в медицинский павильон. Там есть лекари, сведущие в этом. И в библиотеке, в отдельном разделе, хранятся труды по данной теме. Доступ к ним для тебя открыт. — Благодарю, дядя, — тихо сказал Лань Сичэнь. — Я... ценю это. Лань Цижэнь только отмахнулся — жест получился немного резким, словно он отгонял от себя не только слова благодарности, но и остатки собственного смущения. — Дальше, — быстро перевёл он тему, разворачивая следующий свиток. — По клановым делам. В ближайшее время предстоит... И он заговорил о вещах привычных и будничных: о поставках духовных трав, о проверке защитных формаций на границах, о переписке с союзными Орденами. Лань Сичэнь слушал вполуха, отмечая про себя главное, но часть сознания всё ещё возвращалась к только что закончившемуся разговору. К тому, как дядя, всегда такой непроницаемый, старался ради него. К тому, сколько усилий стоило ему это короткое наставление. Они обсуждали детали уже около получаса, когда в дверь раздался стук — три ровных удара, точно таких же, какими стучал сам Лань Сичэнь незадолго до этого. — Войдите, — отозвался Лань Цижэнь, и в его голосе мелькнуло облегчение — всего на миг, но Лань Сичэнь уловил. Дверь открылась, и на пороге появилась Цзян Юлай. Лань Сичэнь невольно задержал на ней взгляд дольше положенного — она успела переодеться в более простое платье и заново убрать волосы, выглядела спокойной и собранной, хотя он догадывался, чего ей могло стоить спокойствие после писем из дома. — Проходи, Юлай, садись, — Лань Цижэнь указал на подушку рядом с племянником. — Мы как раз почти закончили с клановыми делами. Теперь поговорим о тебе. Кивнув Цзян Юлай бесшумно опустилась на циновку, бросив быстрый взгляд на Лань Сичэня. Тот чуть заметно улыбнулся ей уголками губ — просто чтобы дать понять: всё хорошо, я рядом. Лань Цижэнь подождал, пока она устроится поудобнее, и заговорил: — Первое. На время твоего пребывания в Облачных Глубинах ты будешь посещать занятия вместе с внутренними учениками Ордена Гусу Лань. — Он сделал паузу, словно давая ей возможность возразить, но Цзян Юлай молчала, внимательно слушая. — Кроме того, Госпожа Юй написала мне письмо с просьбой организовать для тебя некоторые дополнительные занятия. Я ознакомился с её пожеланиями и счёл их разумными. Речь идёт об углублённом изучении истории и лекарского искусства — насколько я понял, это те сферы, в которых у тебя уже есть определённые успехи, но требуется более системный подход. Однако на мой взгляд, с первым у тебя всё более чем хорошо, а потому предлагаю тебе вместо этого заняться музыкальным совершенствованием и встретиться с нашим мастером талисманов. Цзян Юлай слегка склонила голову, принимая информацию к сведению. Внутри неё боролись два чувства: благодарность за возможность учиться и горькое послевкусие от того, что даже это мать преподносит как указание, а не как подарок. — Благодарю вас, дядя, — сказала она ровно, с той идеальной вежливостью, которая не оставляла места для лишних эмоций. — Я очень ценю эту возможность и постараюсь не посрамить вашего доверия. Однако я бы не хотела пречить выбору Матушки. Я бы хотела заниматься и музыкой, и талисманами, вместе со всем остальным. Есть ли возможность совместить всё это? Лань Цижэнь чуть нахмурился — едва заметно, но Лань Сичэнь, сидевший рядом, уловил это движение. — В благодарностях нет нужды, — отрезал он тоном, не терпящим возражений. — Это не одолжение и не милость. Ты станешь частью нашей семьи, а значит, твоё развитие — наша общая забота. В Облачных Глубинах не принято благодарить за то, что положено по праву. У тебя будет значительно меньше свободного времени, но судя по характеру письма Госпожи Юй, она именно этого и хочет. Но мне гораздо важнее конкретно твоё желание, поэтому я договорюсь, это не будет проблемой, а твоя любознательность похвальна. Цзян Юлай опустила глаза, пряча смятение. От Лань Цижэня она скорее ждала больше строгости и требовательности, но не такой — почти грубоватой — заботы. «Не благодари за то, что положено по праву». Интересно, как бы изменилась её жизнь, если бы в Пристани Лотоса придерживались того же правила? Они кивнула. — Второе, — продолжил Лань Цижэнь, возвращаясь к деловому тону. — Представление семье. Сичэнь должен представить тебя как свою невесту в обязательном порядке. Двум людям: моему брату, Цинхэн-цзюню, и нашей с ним тёте. Он сделал паузу, и в этой паузе Лань Сичэнь уловил всё то же знакомое напряжение, что и в начале их разговора. — С тётей, я полагаю, проблем не возникнет, — голос Лань Цижэня чуть смягчился. — Она всегда хотела иметь дочь, а в молодости много общалась с ученицами, которые проходили обучение в Облачных Глубинах. Ей нравились девушки трудолюбивые, образованные, с живым умом. — Он чуть повернул голову, взглянув на Цзян Юлай с непривычной для него оценивающей мягкостью. — Ты подходишь под это описание. Думаю, она будет рада. Цзян Юлай кивнула, мысленно отмечая: тётя — потенциальный союзник. Или по крайней мере не враг. Уже хорошо. — Что касается моего брата... — Лань Цижэнь запнулся. Совсем коротко, на долю секунды, но этой заминки хватило, чтобы тишина в комнате стала тяжёлой. Лань Сичэнь почувствовал, как внутри всё сжимается. Он смотрел на дядю и видел то, что обычно было скрыто от посторонних глаз: усталость, горечь, многолетнюю боль от того, что брат, который должен был быть лидером и опорой, добровольно заточил себя в четырёх стенах, бросив на чужие плечи и воспитание детей, и управление Орденом. — Я не знаю, что сейчас в голове у Цинхэн-цзюня, — голос Лань Цижэня звучал ровно, но в этой ровности чувствовалась такая глубина отчуждения, что становилось не по себе. — Он уже два десятка лет сидит в затворничестве. Я не видел его, не говорил с ним... Я даже не знаю, изменился ли он как человек, или всё это время просто существовал, отгородившись от мира. Он перевёл взгляд на Лань Сичэня, и в этом взгляде было что-то, чего племянник никогда раньше не видел: сожаление. Сожаление о том, что он не смог, не сумел, не пробил эту стену. — Могу лишь уповать на то, — тихо добавил Лань Цижэнь, — что он остался таким, каким был в молодости. Добрым. Вдумчивым. Способным видеть людей, а не только собственные... — он осёкся, не договорив. Цзян Юлай смотрела на Лань Цижэня и видела перед собой не грозного учителя, не строгого иполняющего обязанности Главы Ордена, а человека, который нёс непомерный груз ответственности за двоих племянников и за брата, который от этой ответственности отказался. Лань Сичэнь, сидевший рядом, вдруг положил ладонь на стол — жест, привлекающий внимание. Лань Цижэнь поднял глаза. — Дядя, — сказал Лань Сичэнь мягко, но твёрдо. — Что бы ни случилось во время этой встречи, мы справимся. Вы нас воспитали. Вы нас научили всему. Если отец... если Цинхэн-цзюнь будет иметь что-то против нашего выбора, это будет его утрата, не наша. Лань Цижэнь несколько мгновений смотрел на племянника, и в глазах его мелькнуло что-то влажное — но только на миг, тут же погашенное привычной сдержанностью. — Хорошо, — сказал он коротко. — Тогда договорились. Я назначу встречу на послезавтра, дам вам время освоиться и отдохнуть с дороги. Он перевёл взгляд на Цзян Юлай. — Юлай, завтра мы поговорим о том талисмане, который ты создала в Цинхэ. Постараюсь договориться с нашим мастером к этому времени, чтобы она тоже присутствовала. — Хорошо. Лань Цижэнь коротко кивнул, пряча довольную искорку в глазах. — Тогда решено. А теперь — ступайте. День был долгий, вам обоим нужен отдых. Завтра с утра я пришлю расписание занятий, а послезавтра — встретимся с моей тётей. Потом с Цинхэн-цзюнем. Он не назвал брата по имени. Лань Сичэнь и Цзян Юлай поднялись одновременно, поклонились дяде и направились к выходу. У двери Лань Сичэнь обернулся: — Доброй ночи, дядя. — Доброй ночи, — отозвался Лань Цижэнь и, когда дверь за ними закрылась, позволил себе на миг прикрыть глаза и выдохнуть. Разговор, которого он так опасался, состоялся. И, кажется, всё прошло не так уж плохо. Цзян Юлай и Лань Сичэнь вышли из покоев Лань Цижэня и, не сговариваясь, направились в сторону Ханьши. Вечерний воздух был прозрачен и свеж, где-то в ветвях деревьев перекликались птицы, а от цветущих кустов доносился тонкий, едва уловимый аромат. Они шли не торопясь, позволяя тишине мягко окутывать их после напряжённого разговора. Лань Сичэнь держал в руке две книги, которые дал ему дядя, и Цзян Юлай, бросив на них любопытный взгляд, не удержалась от вопроса: — Что это? Какие-то важные трактаты? Лань Сичэнь слегка приподнял книги, позволяя ей увидеть названия на обложке верхней — «Основы парного совершенствования и циркуляция ци». Цзян Юлай моргнула, вчитавшись в иероглифы, и на мгновение замерла. А потом Лань Сичэнь заметил, как уголки её губ чуть дёрнулись, а на лице появилось выражение, которое он не сразу смог интерпретировать — смесь лёгкого смущения и… брезгливости? Она слегка скривилась, почти незаметно, но он уловил. — Что-то не так? — осторожно спросил он. — С книгой что-то не в порядке? Цзян Юлай дёрнула плечом — жест получился одновременно небрежным и выдающим внутреннее напряжение. — С книгой? Нет, с книгой всё в порядке. Просто… — она запнулась, подбирая слова. — У меня с такими темами связаны не самые приятные разговоры с матушкой. Вот и всё. Лань Сичэнь внимательно посмотрел на неё, но не стал расспрашивать дальше, чувствуя, что сейчас она не готова говорить об этом подробно. Они продолжили путь в молчании, но молчание это было не тягостным, а скорее уютным — тем особенным молчанием, когда два человека могут просто быть рядом, не нуждаясь в словах. Ранний вечер мягко опускался на Облачные Глубины, окрашивая белые стены в тёплые золотисто-розовые тона. Где-то вдалеке послышалась мелодия, которую тренировал кто-то из учеников — размеренная и плавная. Цзян Юлай с наслаждением вдыхала воздух, такой непохожий на тот, к которому она привыкла в Пристани Лотоса — здесь пахло горной свежестью, травами и чем-то ещё, неуловимо чистым, словно сам воздух был пропитан спокойствием и умиротворением. Они подошли к Ханьши, и Лань Сичэнь, приоткрыв дверь, пропустил её вперёд. Внутри было тихо и уютно: горела всего одна лампа, отбрасывая мягкий свет на стопки свитков и книг, аккуратно разложенных на полках и столиках. Цзян Юлай опустилась на подушку у низкого столика. — Ты близко знаком со своей двоюродной бабушкой? — вдруг спросила Цзян Юлай, нарушая тишину. Лань Сичэнь обернулся, чуть удивлённый сменой темы, но охотно ответил: — В детстве она часто помогала дяде с нами. Уделяла много времени нашему воспитанию, учила нас этикету, каллиграфии, даже иногда рассказывала истории перед сном. — Он улыбнулся уголками губ, вспоминая. — Но в последние годы она стала… как она сама говорит, ворчливой. Более нетерпимой к суете, к шуму, к нарушению порядка и людям в целом. Она редко выходит из своих покоев и мало с кем общается. Даже с дядей видится нечасто. Он пододвинул к Цзян Юлай небольшую тарелочку с орехами и сухофруктами, явно стоящую специально для гостей. — Угощайся. Цзян Юлай взяла несколько орехов, с интересом рассматривая их, но мысли её явно были заняты другим. Лань Сичэнь тем временем подошёл к полке и аккуратно поставил обе книги на свободное место. Когда он обернулся, то заметил, что её взгляд рассеянно скользнул по книгам — совершенно равнодушно, без тени любопытства. И в этом равнодушии читалось что-то… неправильное. Слишком уж старательно она делала вид, что её это не касается. Он вернулся к столику и сел напротив, внимательно глядя на неё. — Юлай, — начал он мягко, но с той твёрдостью, которая появлялась у него в минуты, когда он чувствовал, что нужно настоять и слегка надавить. — Ты имеешь полное право не отвечать, но если не против поделиться, то… Что такого сказала тебе мать, если тебя воротит даже от названия? — Он помедлил. — Мне показалось, что тебя по-настоящему покоробил один только вид этих книг. Цзян Юлай замерла с орехом в руке, не донеся его до рта. Несколько долгих секунд она молчала, глядя на него, и пальцы её чуть заметно сжались. Десять ударов сердца. Двадцать. Потом она глубоко вздохнула, закусила губу и, наконец, заговорила. — Я не против, — сказала она тихо, но твёрдо. — Я вообще хочу, чтобы между нами не было тем, которые я не могу с тобой обсуждать. Если я буду что-то скрывать или замалчивать, это рано или поздно встанет между нами стеной. А я не хочу стен. Я хочу… — она на миг запнулась, подбирая слово, — прозрачности. Настолько, насколько это возможно. И настолько насколько мы оба готовы. Лань Сичэнь молча кивнул, давая ей понять, что слушает и принимает любые её слова. — Это было незадолго до моего отъезда на учёбу сюда, — начала Цзян Юлай, и голос её звучал ровно, но где-то в глубине этого спокойствия чувствовалась старая, ещё не зажившая боль. — Матушка вызвала меня к себе. Я тогда ещё была помолвлена с Вэнь Сюем и особенно остро осознавала эту помолвку как висящий на шее камень. Я ненавидела даже думать об этом, не то что говорить. Но её, разумеется, не волновало, что я чувствую. Она фыркнула — коротко, зло, но тут же взяла себя в руки. — Матушка стала говорить мне о том, как я должна буду вести себя в первую брачную ночь. — Цзян Юлай поморщилась, словно от кислого. — Я не хотела слушать, затыкала уши мысленно, но пришлось стоять и кивать, потому что перечить ей — себе дороже. И знаешь, что самое забавное? Она сама себе противоречила. Сначала говорила: «Твои желания не имеют никакого значения, ты обязана удовлетворить супруга и не смей позорить наш Орден в таких вопросах». Я, значит, должна быть покорной и молчаливой, исполнять свой долг и не пикнуть. А через минуту: «Но ты не должна вести себя как проститутка! Знай себе цену, не позволяй с собой обращаться как с тряпкой!» — Цзян Юлай изобразила высокомерный тон матери так точно, что это прозвучало почти пародийно, но смешно не было. — И как это совместить, скажите на милость? Где грань между «удовлетворить любой ценой» и «знай себе цену»? Мне никто не объяснил. Лань Сичэнь слушал, и с каждым её словом его лицо становилось всё серьёзнее. Брови чуть сдвинулись, в глазах появилось то выражение, которое бывало у него крайне редко — холодное, жёсткое, почти опасное. Но он молчал, давая ей выговориться. — Потом она приказала мне не иметь никаких «влажных фантазий» по поводу секса и всей этой «дури про парное совершенствование», — Цзян Юлай даже руками всплеснула, изображая возмущение, хотя в голосе её звучала скорее усталость. — И что я должна была ей на это ответить интересно? Она говорит, чтобы я, значит, не смела думать об этом как о чём-то… ну, приятном. Чтобы в голову не брала всякие глупости. И в следующую же минуту всучила мне книгу — одну из тех, что лежат сейчас на твоей полке, про потоки ци — и сказала: «Но тебе будет полезно почитать про это, чтобы в твоей дурной голове хоть что-то осело и было понимание процесса. Когда вернусь из Мэйшаня, поговорим о содержимом». Она поджала губы, выдыхая. — Я тогда была в очень подвешенном состоянии, — призналась она, и голос её вдруг стал тише, потеряв всю резкость. — Помолвка эта висела надо мной как дамоклов меч, я ненавидела Вэнь Сюя, ненавидела себя за то, что ничего не могу изменить, обижалась мать за то, что она вообще затеяла этот фарс. А тут ещё это… напоминание. И книжка эта. И разговор, который мне предстоит после возвращения. Я тогда чуть на стенку не полезла, честное слово. — Она усмехнулась, но усмешка вышла кривой. — Хорошо, что когда она вернулась, я была на ночной охоте с братьями, а потом было не до того, и разговор в итоге не состоялся. Иначе не знаю, чем бы всё кончилось. Она замолчала, глядя куда-то в сторону, на пламя свечи. Тишина повисла в комнате тяжёлая, густая. Лань Сичэнь смотрел на неё и чувствовал, как внутри закипает что-то, чему он даже не мог подобрать названия. Не гнев — нет, гнев был бы слишком простым. Скорее ледянящая, ярость на женщину, которая посмела так обращаться с собственной дочерью. И одновременно — острая, почти физическая боль за А-Лай, которой пришлось всё это выслушивать и проглатывать, не имея права даже заплакать или закрыть уши. Чем больше она говорила, тем мрачнее становилось его лицо. А когда она произнесла последнюю фразу — про то, что была в подвешенном состоянии и чуть на стенку не полезла, — он вдруг отчётливо понял, что это не просто фигура речи. Что за этими словами стоит что-то ещё, что-то, о чём она не говорит прямо. Он почувствовал недосказанность, как чувствуют пустоту в хорошо знакомой комнате — она была здесь, в её голосе, в том, как она опустила глаза в конце фразы. Лань Сичэнь поднялся и бесшумно пересел на подушку рядом с ней. Взял её ладонь в свою — она была прохладной, — а второй рукой осторожно, едва касаясь, взял её за подбородок, мягко поворачивая к себе. Лицо её было спокойным — слишком спокойным, маска идеального самообладания — но в глазах, в самой глубине, плескалось что-то тёмное, невысказанное. Он наклонился и оставил нежный, почти невесомый поцелуй на её щеке. Потом отстранился ровно настолько, чтобы видеть её глаза, и сказал тихо, но с твёрдостью, которая не допускала сомнений: — Я не знаю, когда именно это случится — завтра, через месяц, через год. Но я хочу, чтобы ты знала сейчас. Я даю тебе слово: я никогда ничего не буду от тебя требовать. Никогда не сделаю ничего против твоей воли — ни в чём. И уж тем более не в таких вещах. Цзян Юлай смотрела на него, и маска спокойствия на её лице начала таять. Она моргнула раз, другой, и вдруг щёки её тронул лёгкий румянец — совсем чуть-чуть, но Лань Сичэнь заметил. Она кивнула — коротко, сдержанно — а потом улыбнулась. Улыбка вышла робкой, почти детской, и от этого бесконечно трогательной. — Спасибо, — сказала она просто, но в этом простом слове было столько всего, что Лань Сичэнь почувствовал, как у него самого теплеет внутри. Он помедлил, понимая, что сейчас, возможно, не время, но не мог не спросить. Слишком явной была та недосказанность, слишком тревожила его. — А-Лай, — позвал он тихо. — Ты сказала, что была в подвешенном состоянии и чуть на стенку не полезла. Это… — он запнулся, подбирая слова, чтобы не сделать больно. — Это как-то связано с чем-то ещё? Мне показалось, ты не договорила. Цзян Юлай замерла. Улыбка на её лице погасла, сменившись настороженностью. Она смотрела куда-то в сторону, на огонь свечи, и пальцы её в его руке чуть дрогнули. — Это… неважно, — сказала она наконец глухо. — Просто… тогда было тяжело. Очень тяжело. Но это в прошлом. Правда, не бери в голову. Она отмахнулась — жест получился небрежным, почти весёлым, но Лань Сичэнь видел, чего ей стоила эта небрежность. И понял: пока не время. Пока она не готова. Он не будет давить. — Хорошо, — сказал он мягко и чуть сжал её ладонь, давая понять, что принимает её ответ и не осуждает за нежелание говорить. И в этот момент Цзян Юлай подняла на него глаза. И Лань Сичэнь замер. Потому что её глаза… изменились. Левый, который всегда был такого же глубокого фиалкового цвета, как правый, вдруг оказался совершенно иным — бирюзовым, ярким, переливчатым, словно в нём отражалось горное озеро в солнечный день. А правый остался фиалковым — тёмным, бархатистым, с фиолетовыми искорками. И в этих разноцветных глазах сверкнул озорной огонёк — такой знакомый, такой родной, от которого у Лань Сичэня всегда теплело на душе. — А помнишь, — протянула Цзян Юлай, и голос её изменился — стал легче, игривее, словно она стряхнула с плеч всю тяжесть предыдущего разговора, — нашу старую добрую забаву? Лань Сичэнь смотрел на неё заворожённо. Он видел её разноглазой всего раз в жизни и это действовало на него как удар молнии — такая она была прекрасная, необычная, живая. — Спор цитатами? — догадался он, и на его губах тоже появилась улыбка. — Именно! — Цзян Юлай подалась вперёд, глаза её сияли. — Давно мы не состязались. С твоего приезда в Пристань Лотоса. Помнишь, как во время учёбы мы едва ли не часами занимались этим, сидя в библиотеке? — Помню, — кивнул Лань Сичэнь. — И помню, кто чаще всего выигрывал. — Ой ли? — приподняла бровь Цзян Юлай. — Я, между прочим, тоже неплохо помню наши сражения. И кажется, счёт был примерно равным. — Она откинулась назад, опираясь на руки, и с вызовом посмотрела на него. — Хорошо. Тогда первая, — Лань Сичэнь на мгновение задумался, потом процитировал: — «Встречают по одёжке, а провожают по уму. Но лишь немногие умеют видеть сквозь покровы». Цзян Юлай усмехнулась, узнав строчку из сборника мудростей разных народов, который они листали вместе в библиотеке. — Ловко, — признала она. — Ты намекаешь на мою иллюзию? Хочешь сказать, что умеешь видеть сквозь неё? — Я просто констатирую факт, — с невинным видом отозвался Лань Сичэнь. — Ты ждёшь ответа или будешь тянуть время? — Отвечаю, — фыркнула она. — «Не всё то золото, что блестит, но и не всякий блеск — обман. Иные камни светят ярче самоцветов, если падает на них правильный свет». Лань Сичэнь чуть приподнял брови, оценивая ход. — Красиво. И явно из того же сборника. Хочешь сказать, что твои глаза — не обман, а просто другой камень? — Я ничего не хочу сказать, — с притворной скромностью потупилась Цзян Юлай. — Я просто цитирую. Твой ход. Лань Сичэнь задумался на мгновение, потом глаза его блеснули. — «Кто ищет — вынужден блуждать, кто ждёт — обязан тосковать. А тот, кто просто смотрит вдаль, порой находит благодать». — О, Чжуан-цзы! — узнала Цзян Юлай. — Ты хочешь сказать, что не ищешь и не ждёшь, а просто смотришь? — Я ничего не хочу сказать, — передразнил он её тон. — Я просто цитирую. Цзян Юлай рассмеялась — легко, звонко, запрокидывая голову, и Лань Сичэнь поймал себя на том, что наслаждается этим смехом. — Хорошо, хорошо, — сказала она, отсмеявшись. — Тогда держи: «Кто смеётся последним, смеётся лучше всех. Но тот, кто смеётся без причины, либо глуп, либо счастлив. Счастлив ли ты, глядя на меня?» Это было уже из их личного архива — строчка её книги, которая нравилась Лань Сичэню. Лань Сичэнь ответил не сразу. Он смотрел на неё — на разноглазую, сияющую, такую живую и настоящую — и чувствовал, как в груди разливается тепло. — «Счастлив ли я? — спросил мудреца глупец. — Счастлив ли я? — переспросил мудрец. — Счастлив тот, кто не задаёт этого вопроса, ибо ему некогда — он живёт». — Конфуций? — прищурилась Цзян Юлай. — Не ожидала от тебя такой вольной трактовки. — А ты ожидала только канонических текстов? — спросил он полуиронично. — Ожидала, что ты будешь предсказуем, — она поддела его. — Но ты, как всегда, удивляешь. — «Удивление — начало познания», — процитировал он. — Аристотель. — Аристотель? — Цзян Юлай округлила глаза. — Ты теперь и западных философов цитируешь? Откуда? — В библиотеке есть раздел с переводами, — заметил Лань Сичэнь. — Ты просто не знала. — Я просто не знала, — эхом повторила она и вдруг выдала: — «Познание начинается с удивления, но заканчивается пониманием. А понимание — это когда ты смотришь на человека и видишь не то, что он показывает, а то, что он прячет». — Это уже не Аристотель, — улыбнулся Лань Сичэнь. — Нет, это я сама, — призналась Цзян Юлай. — Только что придумала. Идёт? — Идёт, — кивнул он. — Тогда держи ответ: «Не ищи того, что спрятано — ищи того, кто прячет. Ибо в том, как человек прячет, больше правды, чем в том, что он показывает». Цзян Юлай на мгновение замерла, обдумывая. — Сильно, — признала она. — Тоже своё? — Тоже своё, — кивнул он. — Мы же не договаривались, что цитаты должны быть только из книг. — Не договаривались, — согласилась она и, хитро прищурившись, выдала: — «Когда два человека смотрят друг на друга, они видят не лица, а отражения своих надежд. Поэтому влюблённые всегда прекрасны — они просто отражают лучшее друг в друге». — Это откуда? — удивился Лань Сичэнь. — Из головы одной знакомой девушки, которая любит одного знакомого Молодого Господина, — с самым серьёзным видом ответила Цзян Юлай, но глаза её смеялись. — А эта девушка не боится, что он возомнит о себе слишком много? — подыграл Лань Сичэнь. — Нет, — покачала головой Цзян Юлай. — Потому что она знает одну древнюю мудрость: «Человек, способный видеть чужие достоинства, редко замечает собственные. Ибо смотрит не в себя, а в того, кого любит». — Это из «Книги песен»? — прищурился Лань Сичэнь. — Нет, это из «Книги одной влюблённой дуры», — фыркнула Цзян Юлай. — Но звучит не хуже, согласись? — Соглашусь, — кивнул он и после паузы добавил: — «Дура — это та, кто не верит в чудо. Умная — та, кто ждёт его. Мудрая — та, кто создаёт сама». — О-о-о, — протянула Цзян Юлай. — Это уже комплимент? Я польщена. — Это констатация факта, — улыбнулся Лань Сичэнь. — Ты создала чудо там, где его никто не ждал. Например, сейчас. Сидишь здесь, с этим своим огоньком в глазах… и я забываю обо всём на свете. Цзян Юлай на мгновение смутилась — щёки её тронул лёгкий румянец, но она быстро взяла себя в руки. — А вот это уже не цитата, — заметила она. — Это чистой воды лесть. — Лесть? — притворно удивился Лань Сичэнь. — Я просто говорю правду. Хочешь цитату? Пожалуйста: «Красота — в глазах смотрящего. Но если смотрящий — слеп, красота не существует. Хорошо, что я не слеп». — Остроумно, — оценила Цзян Юлай. — Но я тоже не слепа. И вижу, что ты пытаешься уйти от прямого состязания в лирику. — Лирика — тоже часть состязания, — возразил он. — «Поэзия — это не жанр, это способ видеть мир». Кто сказал? — Сдаюсь, — подняла руки Цзян Юлай. — Не знаю. Кто? — Я только что, — улыбнулся Лань Сичэнь. — Тебе идёт признавать поражение. — Я не признаю поражение, — возмутилась она. — Я просто не знаю автора твоей только что придуманной цитаты. Это нечестно! — В споре цитатами всё честно, — парировал он. — Главное — чтобы цитата была уместна. А моя была уместна. — Хорошо, — Цзян Юлай наклонила голову, прищурилась, и в её разноглазых глазах заплясали чертики. — Тогда держи: «Тот, кто придумывает цитаты на ходу, рискует однажды придумать истину. А истина, как известно, — это то, от чего нельзя убежать. Убежишь ли ты от меня, если я скажу тебе правду?» Лань Сичэнь вдруг стал серьёзным. Он смотрел на неё долго, очень долго, и в глазах его было столько тепла, что Цзян Юлай на миг показалось — она слышит, как он дышит. — «От правды не убегают, — тихо сказал он. — К правде приходят. И если ты — моя правда, то я уже пришёл. И уходить не собираюсь». Тишина повисла в комнате — тёплая, густая, наполненная чем-то большим, чем слова. Цзян Юлай смотрела на него, и бирюзовый глаз её блестел ярче обычного, а фиалковый казался бездонным. — Это… — начала она и запнулась. — Это было красиво. — Это было честно, — поправил он. — Честно, — повторила она, пробуя слово на вкус. — Знаешь, я, кажется, начинаю привыкать к честности. Это опасная привычка. — Почему опасная? — Потому что потом трудно возвращаться к тому, что было раньше, — вздохнула она. — К недомолвкам, к маскам, к игре. А мне, возможно, придётся вернуться. — Никогда не поздно сменить маску на лицо, — мягко сказал Лань Сичэнь. — И никогда не поздно уйти оттуда, где ты не хочешь быть. — Красиво, — улыбнулась она. — Опять твоё? — Опять моё, — кивнул он. — Но от этого не менее правдиво. — Тогда держи мою, тоже правдивую: «Иногда дом — это не место, а человек. И если ты мой дом, я никуда не хочу уходить». Лань Сичэнь почувствовал, как сердце пропустило удар. Он протянул руку и осторожно, словно боясь спугнуть, коснулся её щеки. — «Иногда человек — это не тело, а свет, — тихо сказал он. — И если ты мой свет, я никогда не заблужусь». Цзян Юлай закрыла глаза, прижимаясь щекой к его ладони. На губах её играла лёгкая, счастливая улыбка. — Сдаюсь, — прошептала она. — Ты выиграл этот раунд. — Ничья, — так же тихо ответил он. — Потому что мы оба сказали правду. Они сидели так несколько мгновений — в тишине, в тепле, в свете единственной свечи. А потом Лань Сичэнь мягко убрал руку и поднялся. — Нужно поужинать, — сказал он, возвращаясь к более будничному, но не менее мягкому тону, хотя в глазах его всё ещё плясали отблески только что закончившейся игры. — Я схожу на кухню, возьму нам поесть. Подождёшь здесь? Цзян Юлай кивнула, всё ещё слегка заторможенная после их словесной дуэли. — Конечно. Иди. Я пока осмотрюсь, если позволишь. — Осматривайся сколько хочешь, — улыбнулся Лань Сичэнь и бесшумно вышел за дверь. Цзян Юлай проводила его взглядом и некоторое время просто сидела, глядя на огонь и перебирая в памяти только что сказанные слова. Потом встала и принялась медленно ходить по комнате, разглядывая корешки книг на полках, свитки на стенах, небольшие безделушки, которые Лань Сичэнь хранил, видимо, как память о чём-то. Она подошла к той самой полке, куда он положил книги от дяди. Провела пальцем по корешку верхней — «Основы парного совершенствования и циркуляция ци». Усмехнулась своим мыслям и отошла. В углу стоял небольшой столик с цинем — Лань Сичэнь иногда играл по вечерам, она знала. Рядом лежала стопка нотных записей, некоторые — явно написанные его собственной рукой. Цзян Юлай перебрала их, улыбнулась, узнавая одну из мелодий, которую он играл ей во времена её учёбы здесь. Потом её взгляд упал на подушку, на которой она сидела. Уютная, мягкая, с вышитым узором из облаков. Цзян Юлай присела на край, потом, чувствуя, как усталость после долгого дня наваливается свинцовой тяжестью, позволила себе откинуться назад, опираясь спиной на стену. Глаза сами собой закрылись — всего на минуту, просто чтобы дать им отдохнуть. Всего на минуту. Лань Сичэнь вернулся через четверть часа с подносом, на котором стояли несколько тарелок. Он бесшумно прикрыл за собой дверь, поставил поднос на столик и обернулся к Цзян Юлай, которая сидела неподвижно, чтобы позвать её к ужину. И замер. Она спала. Сидя на подушке, прислонившись спиной к стене, чуть склонив голову набок. Лицо её было совершенно спокойным — ни повседневной маски холоднодного спокойствия и уверенности, ни уже привычной ему мягкой улыбки. Веки опущены, длинные ресницы отбрасывали тени на щёки. Губы чуть приоткрыты, дыхание ровное и глубокое. Одна рука лежала на коленях, другая свесилась вниз, касаясь кончиками пальцев пола. Лань Сичэнь стоял неподвижно, боясь дышать, чтобы не разбудить её. И вдруг в памяти всплыли её слова, сказанные во времена её обучения в Гусу, когда она заснула во время созерцания звёзд на его крыше, и он не стал её будить, уложив на свою кровать. «— Что же мне делать в следующий раз? — В следующий раз, если я усну, просто разбуди меня, ладно? Или… — Или? — Или ложись спать сам!» Он улыбнулся воспоминанию и осторожно, стараясь не шуметь, подошёл к ней. Опустился на корточки, заглядывая в лицо. Спала крепко — день выдался долгий, дорога, письма, разговоры, эмоции. Не стоит будить. Лань Сичэнь действовал быстро и бесшумно. Он подсунул одну руку ей под колени, другой обхватил спину и легко, словно она ничего не весила, поднял её на руки. Цзян Юлай слегка нахмурилась во сне, мотнула головой, но не проснулась — только прильнула к нему, инстинктивно ища тепло. Он перенёс её на свою кровать — широкую, застеленную тонким, но тёплым шёлковым покрывалом. Бережно опустил, стараясь не потревожить. Цзян Юлай вздохнула во сне, перевернулась на бок и поджала ноги к животу — свернувшсь калачиком, как ребёнок. Лань Сичэнь задержался на мгновение, глядя на неё. Потом поправил одеяло, заправив край, чтобы не сползало, и бесшумно отошёл. Он вернулся к столику, сел на подушку и некоторое время просто сидел, глядя на остывающий ужин. Есть расхотелось. Вместо этого он достал из стопки несколько свитков с текущими делами Ордена — нужно было просмотреть некоторые документы. Он развернул первый свиток, но строчки плыли перед глазами. Мысли то и дело возвращались к ней — к спящей на его кровати девушке, которая умела быть сильной и одновременно такой беззащитной. Лань Сичэнь тряхнул головой и заставил себя вчитаться в отчёт. Цифры, даты, имена — привычная работа, которая всегда помогала отвлечься. Он углубился в бумаги, время от времени бросая взгляд на кровать, где мирно спала Цзян Юлай. Свеча догорала. Он зажёг новую и снова вернулся к свиткам. Нужно было решить — будить её или дать выспаться. Ужин остыл окончательно. Но глядя на её расслабленное, умиротворённое лицо, он понял, что не сможет сейчас её разбудить. Пусть спит. Всё остальное подождёт. Он развернул следующий свиток и погрузился в работу, изредка поднимая глаза, чтобы убедиться, что ей тепло и удобно. Тишина в Ханьши была наполнена покоем — тем особенным покоем, который приходит, когда рядом есть тот, кого любишь. Прошло около полутора часов. Тишина в Ханьши оставалась такой же глубокой и спокойной, только свеча успела прогореть почти до половины, и свет в комнате стал мягче. Цзян Юлай пошевелилась во сне, почувствовав, что шея затекла от непривычной позы. Она открыла глаза — сначала не понимая, где находится, потому что потолок был лишь смутно знакомым. Но спустя несколько секунд память вернулась: она в Ханьши. В комнате Лань Сичэня. На его кровати. Она улыбнулась — невольно, сама себе, и от этой улыбки на душе стало тепло и уютно. Потянулась, чувствуя, как приятно ноет всё тело после сна, и приподнялась на локтях, оглядывая комнату. Взгляд её остановился на Лань Сичэне. Он сидел на циновке посреди комнаты, спиной к ней, в позе лотоса. Жыхание ровное и глубокое — он явно пребывал в медитации, глубоко погружённый в себя. На нём не было верхней мантии — белоснежные одежды аккуратной стопкой лежали рядом. Цзян Юлай смотрела на него несколько секунд, а потом резко отвернулась к стене, чувствуя, как щёки заливает жаром. «Не смотри, просто не смотри», — слегка истерично сказала она себе мысленно. Но краем глаза всё равно заметила — широкие плечи, прямую спину, в основном скрытую распущенными волосами, плавные линии мышц. Она села на кровати, одёрнула платье, которое успело смяться, и, старательно глядя в противоположную сторону, босиком прошлёпала к окну. У окна замерла, пытаясь унять глупое сердцебиение. — А-Лай? — голос Лань Сичэня прозвучал за её спиной мягко, чуть дизориентированно — видимо, он только что вышел из медитации. Цзян Юлай не обернулась. Она смотрела в окно на тёмное небо с россыпью звёзд. — Ты в порядке? — в его голосе появилось беспокойство. — Ты долго спала, я не хотел тебя будить. — А-Чэнь, — перебила она, и голос её прозвучал чуть выше обычного, с нервной ноткой. — Ты… ты можешь, пожалуйста, одеться? Наступила пауза. Короткая, на три удара сердца. Потом Цзян Юлай, чувствуя, что тишина затягивается, нервно добавила: — Я, когда проснулась, увидела, что ты без рубашки, и… в общем, я не знаю, как ты привык, но для меня это… ну… — она запнулась, не находя слов, и закончила смущённым бормотанием: — Я просто пока не привыкла к такому, ладно? За её спиной раздался тихий шорох ткани. Лань Сичэнь одевался молча и, судя по звукам, быстро. — Прости, — сказал он, когда шорох стих. — Я не подумал. Обычно я медитирую так, когда остаюсь один. Сегодня просто забыл, что ты здесь. — Ничего страшного, — ответила Цзян Юлай, наконец оборачиваясь. Он действительно был одет — белая верхняя мантия поверх нижней, волосы аккуратно убраны назад. Только на лице ещё оставался лёгкий налёт той отрешённости, которая бывает после глубокой медитации. Она посмотрела ему в глаза — и тут же отвела взгляд, потому что вспомнила, как только что разглядывала его плечи, и стало ещё стыднее. — Ты говорил про ужин? — спросила она, чтобы сменить тему. — Да, — Лань Сичэнь подошёл к столику, на котором стоял поднос. — Я наложил талисман сохранения тепла, так что еда не остыла. Они сели друг напротив друга за низким столиком. Цзян Юлай ела молча, чувствуя, что всё ещё краснеет, и злясь на себя за это. До этого она никогда не испытывала такой неловкости. С Лань Сичэнем же ей всегда было спокойно и комфортно, потому она не знала как быстро справиться с этим. Лань Сичэнь тоже молчал — он вообще умел молчать так, что это не было неловко. Но сегодня молчание было каким-то другим: в нём чувствовалась лёгкая напряжённость, и Цзян Юлай вдруг поняла, что он, возможно, тоже смущён. Просто умеет это скрывать. — Спасибо, — сказала она, доев бульон. — Было очень вкусно. — Не за что. Она отставила пустую пиалу и, чтобы не сидеть в тишине, спросила: — Может, сыграем в вэйци? Только, чур, я белыми. — Хорошо, — Лань Сичэнь кивнул и достал из ящика стола доску и чаши с камнями. Они расставили фигуры, и Цзян Юлай, погружаясь в игру, постепенно перестала думать о том, что только что случилось. Вэйци требовал внимания, расчёта, стратегии — и это помогало успокоиться. Она играла смело, даже дерзко, захватывая территорию, а Лань Сичэнь отвечал вязкой обороной, которая со стороны могла показаться пассивной, но на самом деле была продумана до мелочей. К середине партии Цзян Юлай вела — совсем чуть-чуть, на несколько очков. Она сидела, поджав губы, и просчитывала варианты, а Лань Сичэнь, глядя на её сосредоточенное лицо, в который раз подумал, как ему нравится на неё смотреть. Они доиграли партию до конца. Цзян Юлай выиграла — с минимальным отрывом, и когда последний камень лёг на доску, она выдохнула с облегчением, словно только что сдала сложный экзамен. — Уф, — сказала она, откидываясь на подушку. — Это великий день. Если не считать Юньмэн, то последний раз мы играли не в ничью ещё во время моего обучения здесь! — И правда, — согласился Лань Сичэнь, с улыбкой убирая камни. В этот момент за окном раздался звук — глубокий, протяжный. Колокол Облачных Глубин прозвучал девять раз, и после последнего удара тишина стала ещё плотнее. — Девять часов, — с лёгким вздохом сказал Лань Сичэнь, поднимаясь. — Отбой. Мне нужно проводить тебя до твоих покоев. — Ох уж этот режим, — Цзян Юлай тоже встала. — Звук колокола навеивает воспоминания. Он согласился и они вышли в вечер улицы. Луна уже стояла высоко, заливая белым светом дорожки, кусты и крыши, превращая Облачные Глубины в тихое, застывшее царство. Было прохладно, и Цзян Юлай едва удержалась от того, чтобы поёжиться, — её наряд был довольно лёгким. Несмотря на то, что сейсас было лето, ночи в горах Гусу в любом случае были довольно холодными. Лань Сичэнь отметил про себя её не тёплую одежду, на мгновение замялся, потом снял с себя верхнее одеяние и накинул ей на плечи. — Простудишься, — сказал он коротко, не глядя на неё. Цзян Юлай укуталась в ткань, которая пахла сандалом и чем-то ещё, очень приятным, и ничего не ответила. Она не стала напоминать, что может согреться с помощью своего золотого ядра. Только улыбнулась в темноту, наслаждаясь заботой и вниманием. Они дошли до её покоев быстро. У двери она остановилась, повернулась к нему. Он стоял перед ней, выше ростом, лунный свет падал ему на лицо, делая черты мягче, почти нереальными. — Спасибо за сегодня, — сказала она тихо. — За игру. За ужин. За одеяние, — она хотела вернуть его, но он покачал головой. — Оставь. Завтра вернёшь. — Хорошо. Повисла пауза. Цзян Юлай вдруг почувствовала, что не хочет уходить, но и не знает, что сказать. Стояла, переминаясь с ноги на ногу, и смотрела куда-то в сторону. — А-Лай, — тихо позвал он. Она подняла глаза. Он наклонился — медленно, будто спрашивая разрешения — и поцеловал её в лоб. Лёгко-легко, едва коснувшись губами. Поцелуй вышел совсем не романтичным — скорее братским, тёплым, но от него у Цзян Юлай всё равно перехватило дыхание. — Спокойной ночи, — сказал он, отстраняясь. — Спокойной ночи, — выдохнула она и быстро, чтобы не разреветься от каких-то непонятных чувств, юркнула за дверь. Внутри она прислонилась спиной к створке, прижала ладони к горящим щекам и несколько мгновений просто стояла, пытаясь унять сердце. Потом скинула его одеяние, аккуратно сложила на стул, забралась легла на застеленную кровать и уткнулась носом в подушку, всё ещё чувствуя на лбу тепло его поцелуя. За стеной послышались удаляющиеся шаги. Цзян Юлай закрыла глаза и улыбнулась в темноту.