Когда расцвёл лотос

--- — Шицзе, твой суп с каждым разом получается всё вкуснее и вкуснее! Хотя каждый раз мне кажется, что вкуснее уже некуда! Ты просто волшебница! — радостно воскликнул Вэй Усянь, с наслаждением прикончив тарелку ароматного супа из корня лотоса со свиными рёбрышками. Он с мольбой протянул пустую посуду Цзян Яньли, тут же начиная канючить: — Шицзе, твой маленький Сянь-Сянь ещё не наелся! Что же ему делать? Твой суп настолько восхитителен, что Сянь-Сянь не в силах думать ни о чём, кроме него! Цзян Яньли с мягкой улыбкой спросила: — И сколько же лет этому маленькому Сянь-Сяню? Шесть? — Сянь-Сяню целых три! — с гордостью выпалил Вэй Усянь, едва не подпрыгивая на месте и демонстративно растопырив три пальца перед лицом старшей. — Судя по твоему поведению, тебе и года не дашь, — фыркнул Цзян Чэн, скрестив руки на груди. — Ты просто завидуешь, что мне достанется больше супа! — рассмеялся Вэй Усянь, сверкнув озорными глазами. — Это мы ещё посмотрим, кому больше достанется! — Мальчики, супа хватит на всех! — рассмеялась Цзян Яньли, с нежностью глядя на их перепалку. Она щедро подлила обоим братьям по добавке. — Спасибо, Шицзе! — воскликнул Вэй Усянь, с обожанием принимая тарелку. — Спасибо, сестра! — вторил ему Цзян Чэн, благодарно улыбнувшись. — В последнее время вы стали куда ближе, А-Чэн теперь даже зовёт тебя именем мин. Я очень рада этому, — тепло заметила Цзян Яньли. При слове «ближе» Вэй Усянь, не удержавшись, хихикнул прямо с ложкой во рту. Цзян Чэн слегка покраснел, но промолчал, лишь молча кивнув. Не сговариваясь, они одновременно посмотрели друг на друга — и тут же отвели взгляды. Цзян Яньли перевела взгляд с одного на другого, заметив их реакцию и эти быстрые переглядывания, но решила пока ни о чём не расспрашивать, лишь ласково улыбнулась. Когда братья доели суп и ещё некоторое время делились с ней разными мелочами, она сказала: — Думаю, всем нам лучше идти спать. Вы же вернулись только сегодня, а сейчас уже поздно. Вам стоит отдохнуть, да и матушка может рассердиться, если увидит вас. — Думаю, ты права, — вздохнул Вэй Усянь, однако его мимолётная подавленность уже через полминуты сменилась привычной озорной усмешкой. Он легонько толкнул шиди локтем в бок. — Да, сестра. Спасибо тебе за суп. Мы тебя проволим, — кивнул Цзян Чэн, демонстративно проигнорировав тычок шисюна. — Да, Шицзе, спасибо за суп! — вскакивая на ноги, звонко воскликнул Вэй Усянь. За тихой беседой они втроём сходили на кухню, чтобы убрать посуду. Затем братья проводили Цзян Яньли до её покоев и направились в комнату Вэй Усяня — хотели ещё немного посидеть вдвоём. Однако удача была явно не на их стороне. На полпути им встретилась Госпожа Юй. Крайне недовольная Госпожа Юй — впрочем, видел ли кто её когда-либо довольной? По обе стороны от неё застыли её личные служанки: Иньчжу и Цзиньчжу. — Вэй Усянь! — зашипела она, словно разгневанная змея. — Мало тебе того, что ты выставляешь Орден Юньмэн Цзян в дурном свете и унижаешь Цзян Чэна в Цишане? Теперь ты ещё и по ночам шляешься, чтобы потом просыпать тренировки и предаваться безделью?! Вэй Усянь, ощутив знакомый с детства внутренний трепет смешанный со страхом, который он всегда так старательно прятал за маской беззаботности, низко поклонился, не говоря ни слова, и замер в глубоком поклоне. — Матушка! Но ведь он ничего не сделал! К тому же я тоже шляюсь по ночам! — сделав шаг вперёд, Цзян Чэн попытался заступиться за возлюбленного. — Цзян Ваньинь! Ты — Наследник. Наследник Ордена Юньмэн Цзян! У тебя должна быть своя голова на плечах, но ты упорно следуешь за этим никчёмным оборванцем! Вечно проигрываешь ему, но всё равно защищаешь его! Сплошное разочарование! И это моя кровь?! — голос Юй Цзыюань звенел от ярости. — Марш на тренировочное поле! И не смей возвращаться, пока не станешь сильнее! — Матушка… — начал было Цзян Чэн, прекрасно зная: стоит ему уйти, и Вэй Ина жестоко накажут. Хотя не то чтобы он мог спасти того от наказания своим присутствием. — Живо, я сказала! Иньчжу, проследи. — Да, моя Госпожа, — служанка поклонилась и перевела на Цзян Чэна свой равнодушный — оттого ещё более тяжёлый — взгляд. Цзян Чэн прикусил губу, но, слегка опустив голову, всё же направился к тренировочному полю. Однако лишь после того, как встретился взглядом с Вэй Усянем. Выдохнув сквозь крепко сжатые зубы, он пообещал себе: ночью он обязательно проберётся к нему, чтобы проверить, как тот. Едва сын и одна из служанок скрылись из виду, как Юй Цзыюань всей тяжестью своего гнева обрушилась на Вэй Усяня, всё ещё покорно согнутого в поклоне: — Как всегда, возомнил себя выше других? Выше А-Чэна? — Госпожа Юй, я бы не посмел… — начал было Вэй Усянь, но его голос пресёкся под её ледяным взглядом. Не дав ему договорить, она схватила его за шиворот и потащила в храм предков. Вэй Усянь не сопротивлялся — он знал, что это бесполезно. Тишина ночного коридора нарушалась лишь глухими ударами их шагов и его сдавленным дыханием. В храме, среди мерцающих свечей и строгих табличек с именами предков Ордена Юньмэн Цзян, Юй Цзыюань разжала хватку. Не говоря ни слова, она призвала Цзыдянь — фиолетовая молния хлыста зловеще блеснула в полумраке. И первый удар обрушился на спину Вэй Усяня. Тот терпел острую, раздирающую боль. Каждый удар Цзыдяня прожигал не только плоть, но и душу, оставляя за собой огненные полосы. Вэй Усянь чувствовал, как по спине течёт тёплая кровь, пропитывая одежду. Он лишь сжимал кулаки так, что костяшки побелели, и молча сносил удары. Но спустя несколько из них тело не выдержало — он невольно сгорбился, пытаясь хоть немного смягчить муку. И тут же получил за это удар вдвое сильнее прежнего — Юй Цзыюань не терпела даже намёка на слабость, которую можно было бы истолковать как непокорство. Однако с продолжением наказания он всё же не выдержал и застонал от боли. Избивая Вэй Усяня, она не прекращала осыпать его оскорблениями. Её голос, полный яда и презрения, разносился под сводами храма, оскверняя святость этого места: — Ты — никчёмный сирота, подобранный с улицы по милости моего мягкосердечного мужа! Он, глупец, предпочитает тебя моему собственному сыну, пусть и бездарному, но родному! Я этого так не оставлю. Я буду снова и снова напоминать тебе, что всё на этой земле — и этот храм, и этот меч, и сама земля под твоими коленями — принадлежит только мне и моему сыну. А ты — не более чем слуга, проживальщик, которого терпят из жалости. И не смей забывать об этом ни на мгновение! У тебя есть долг, и ты обязан подчиняться, за милость, что оказал тебе Орден Юньмэн Цзян! Ты не смеешь его позорить! Каждое её слово вонзалось глубже, чем Цзыдянь. Вэй Усянь не отвечал. Он лишь сжимал зубы до скрежета, глотая и кровь, и унижение. Глаза его защипало от слёз, но он не позволил им пролиться — не здесь, не перед ней. — Ты такой же как и твоя мать! Никогда не думаешь о последствиях и ком-либо кроме себя! Наконец, удовлетворившись результатом избиения — спина Вэй Усяня превратилась в сплошное месиво из рваной ткани, крови и вздувшихся рубцов, — Юй Цзыюань убрала Цзыдянь. Она холодно оглядела его с ног до головы, словно оценивая степень сломленности, и бросила: — До утра будешь стоять на коленях здесь, в храме предков. И не смей подниматься, пока я не разрешу. Понял? — …Да, Госпожа Юй, — еле слышно прошептал Вэй Усянь, не поднимая головы. Она развернулась и вышла, и тяжёлая дверь храма с глухим стуком закрылась за ней, оставив Вэй Усяня одного в полумраке, среди теней предков и запаха крови. Он медленно, превозмогая боль, опустил локти на пол. Спина горела огнём, каждое движение отзывалось новой вспышкой боли, но он не издал ни звука. Только сжатые кулаки дрожали на деревянном полу. Вэй Усянь смотрел на таблички предков, но не видел их — перед глазами всё плыло от боли. Обычно он мог куда легче перенести такие, всё же не слишком частые наказания, что же случилось теперь? А ведь Госпожа Юй права, он ничтожество. Когда Вэй Усяня только привезли в Орден Юньмэн Цзян, Цзян Фэнмянь казался ему самым лучшим человеком на свете. Он отогнал от него собак, когда нашёл перепуганного, дрожащего мальчишку в каком-то грязном переулке. Он купил ему горячую еду, и даже не разозлился, когда маленького А-Ина вырвало прямо на только что купленную одежду — слишком быстро ел, организм не выдержал после долгого голодания. Цзян Фэнмянь просто выкинул испорченную одежду, купил новую, после чего самолично отмыл перепачканного ребёнка и снова накормил — на этот раз медленно, маленькими кусочками, терпеливо прося не торопиться и всё тщательно прожёвывать. Для маленького, истосковавшегося по доброте А-Ина его новый дядя был самым лучшим человеком в мире. Он верил в это всем своим детским, распахнутым настежь сердцем. Эта любовь и благодарность никуда не делись даже спустя какое-то время, когда он уже обжился на Пристани Лотоса и столкнулся с первыми трудностями. Дядя Цзян, как и его новая замечательная Шицзе, всегда был с ним ласков и приветлив. Он разрешил ему есть в главном зале вместе со своей семьёй, чем вызвал тихое, но очень красноречивое недовольство Госпожи Юй. А когда он познакомился с вечно ворчливым, но без сомнения замечательным шиди Цзян Чэном, дядя Цзян приказал отдать всех собак со всей территории Пристани — чтобы маленький А-Сянь больше никогда не вздрагивал от каждого лая. Вера Вэй Усяня в этого человека довольно сильно пошатнулась впервые, когда ему было девять лет. Они с Цзян Чэном, забыв обо всех запретах Госпожи Юй, носились по коридорам сломя голову. Смех и топот маленьких ног разносились по всей Пристани, пока внезапно — грохот! Цзян Чэн задел локтем дорогую вазу, которую привезла какая-то родственница из Мэйшаня. Ваза разбилась вдребезги, острый осколок пропорол руку Цзян Чэну, и тот, испугавшись не столько боли, сколько грядущего материнского гнева, громко разрыдался. — Мама теперь точно возненавидит меня! — всхлипывал он, зажимая окровавленную ладонь. В этот момент, привлечённая шумом, появилась разгневанная Госпожа Юй. Вэй Усянь, не успев ни о чём подумать, выступил вперёд и без тени сомнения взял вину на себя: — Это я разбил вазу, Госпожа Юй. Я бежал слишком быстро и не заметил её. А Цзян Чэн порезался, когда помогал мне подняться из осколков. Юй Цзыюань схватила его за шиворот так, что он едва не задохнулся, и, громко осыпая проклятиями на чём свет стоит — и его самого, и его покойную мать, и всю бродячую кровь, что течёт в его жилах — потащила в храм предков. Цзян Чэна, который бежал следом, заливаясь слезами и умоляя мать не трогать друга, она отослала, приказав кому-то из слуг увести его прочь. В храме предков Госпожа Юй ударила девятилетнего Вэй Усяня Цзыдянем четыре раза. Он был тогда ещё очень худым, слабым для своих лет — сказались долгие скитания и голодное детство. Он не мог сдержать криков. Каждый удар фиолетовой молнии прожигал насквозь, и слёзы сами лились из глаз, смешиваясь с потом. Он кричал, звал маму, звал дядю Цзяна — но никто не приходил. Цзян Фэнмянь в тот момент проходил мимо храма, о чём-то совещаясь с одним из своих подчинённых. Он слышал крики. Он знал, что происходит за дверью. Но он не остановил жену. Даже не прибавил шагу. Только когда Юй Цзыюань закончила и, всё ещё шипя от злости, вышла, бормоча что-то о «мелком выкормыше бродячей шавки», Глава Цзян наконец приблизился. Он не вошёл внутрь, не опустился рядом с дрожащим, залитым слезами ребёнком на колени. Он просто остановился в дверях и с той же неизменной безмятежностью, с которой раздавал указания по хозяйству, ласково сказал: — Не плачь так громко, всё заживёт. И впредь не делай того, что сердит Госпожу. После чего развернулся и ушёл. Всё такой же спокойный, всё такой же далёкий. Тогда Цзян Чэн долго плакал, сжимая кулаки и повторяя: «Это я виноват, это всё из-за меня». Извинялся снова и снова, пока Шицзе и Шимэй помогали Вэй Усяню поесть — после того как один из помощников целителя обработал его израненную спину. Став старше, и уже не раз получая наказания — как по самому ничтожному поводу, так и вовсе без него — Вэй Усянь уяснил для себя простую истину: лучше всего молча перетерпеть и поскорее забыть. Не показывать боли, не просить защиты, не ждать, что кто-то встанет между ним и Цзыдянем. В конце концов, он и правда приносил этой семье целую кучу хлопот. Разве имел он право жаловаться? Не стоит создавать лишних поводов для переживаний Шицзе и Шимэй. А особенно — Цзян Чэну. Вот уж кто будет старательно делать вид, что ему плевать, а потом явится посреди ночи с дополнительным одеялом или баночкой заживляющей мази. Будет прятать свою неловкость и непрошенную нежность за наигранной злостью: мол, долго ты ещё будешь валяться, как размазня? Или: не морщись так противно, ничего страшного не случилось! Эта его агрессивная забота по каким-то необъяснимым причинам всегда трогала Вэй Усяня сильнее, чем любые мягкие слова. Потому что Цзян Чэн никогда не говорил «мне жаль» или «я боюсь за тебя». Он говорил «вставай, бездельник» и «терпи, как мужчина». И это почему-то значило больше, чем все заверения мира. Ах, он совершенно точно должен доставлять всем меньше проблем. Он и так слишком многим обязан этим людям. Но почему же его голова такая тяжёлая? Почему сознание плывёт, словно он пытается удержаться на поверхности мутной, затягивающей воды? — А-Сянь! А-Сянь, ты слышишь меня?! — крайне обеспокоенный голос ворвался в темноту, заполнил её собой, звуча до невозможного громко, почти болезненно. Чей же это голос? Такой знакомый… — А-Сянь! — а следом уже тише, почти с ужасом: — Моя Госпожа, что ты наделала?! Ах, точно. Это дядя Цзян. Или же это галлюцинации? Ведь дядя Цзян никогда не защищал его. Он и не должен был защищать. Он — Глава Ордена, у него слишком много дел, чтобы отвлекаться на какого-то приёмыша. Нельзя его отвлекать. Никогда нельзя. — Мм, Дядя Цзян… всё… хорошо… — сумел выдавить из себя Вэй Усянь пересохшими губами, прежде чем сознание окончательно провалилось в тёмную, тихую пустоту, и он полностью потерял ощущение своего тела. Он открыл глаза, когда за окном уже было светло. Тёплые, неяркие лучи пробивались сквозь бумажные перегородки, рисуя на полу золотистые полосы. Вокруг витал густой, немного горьковатый запах целебных трав. Сам он лежал на животе, лицом уткнувшись в мягкую подушку. Спина ныла глухой, ноющей болью, но уже не той острой, раздирающей, что была… когда? Он не помнил, когда это было. — А-Сянь! Ты проснулся! — раздался взволнованный, но явно облегчённый голос Цзян Яньли, стоило ему чуть приподнять голову. — Шицзе? — его собственный голос прозвучал хрипло, будто он долго кричал или не пил несколько дней. — Что произошло? Он попытался сесть, но Шицзе мягко, но настойчиво прижала его рукой к постели. — Лежи, не вставай. У тебя спина… — она запнулась, не договорив. — Мама наказала тебя. Перед этим она отослала А-Чэна на тренировочное поле с Иньчжу, но он по пути встретил слугу и приказал привести отца. Когда отец пришёл, он отменил приказ матери и вместе с А-Чэном поспешил в храм предков. В то время мама только-только оттуда выходила. Отец.... — он сам отнёс тебя к целителю. Вэй Усянь слушал, чувствуя, как кончики пальцев Шицзе мягко гладят его по голове — успокаивающе, по-сестрински, как делали это много раз. — А… хорошо, — выдохнул он. — А где Цзян Чэн? — Я отправила его отдохнуть совсем недавно. Еле-еле смогла уговорить оставить тебя. Мне сходить за ним? — Спасибо, Шицзе, не нужно. Пусть он отдохнёт, — тихо ответил Вэй Усянь, и в его голосе прозвучала искренняя, хоть и виноватая благодарность. — Хорошо, — вздохнула Цзян Яньли, прикрыв глаза. — Шицзе, не грусти! — тут же воскликнул он, стараясь придать голосу привычную беззаботность. — Я же уже завтра буду прыгать и бегать, ты меня знаешь! — Не будешь ты нигде прыгать! — донёсся из-за двери гневный, срывающийся на хрип голос Цзян Чэна, прежде чем Цзян Яньли успела ответить. — А-Чэн, я же попросила тебя отдохнуть, — с усталой полуулыбкой произнесла она, не оборачиваясь. — Я не устал, — отрезал Цзян Чэн, входя в комнату и тут же упираясь взглядом в Вэй Усяня — оценивающе, зло, тревожно. — Пусть так, — мягко сказала Цзян Яньли. — В любом случае принеси, пожалуйста, А-Сяню супа, который я сварила. Ему стоит поесть. Цзян Чэн помолчал секунду, сжал и разжал кулаки. — Хорошо, сейчас принесу, — бросил он и стремительным шагом вылетел из комнаты, даже не взглянув на сестру. — А-Чэн очень… огорчился, — осторожно сказала Цзян Яньли, когда шаги брата затихли в конце коридора. — Вернее будет сказать — разозлился. Он даже кричал на маму. Я никогда не видела его таким. — Оу… — Вэй Усянь прикусил губу. — Шицзе, я уверен, он просто говорил на эмоциях. Сгоряча. Они обязательно помирятся, ты же знаешь. — Нет, А-Сянь, — голос Цзян Яньли стал тише и серьёзнее. — На этот раз всё иначе. К тому же отец тоже рассердился. По-настоящему. Впервые… я даже не знала, что он умеет так. Она замолчала на несколько ударов сердца, словно собираясь с мыслями. А когда заговорила вновь, в её тихом голосе звучала твёрдость, нечасто показываемая мягкой Цзян Яньли: — А-Сянь, я знаю, что тебе всегда было нелегко здесь. Сколько бы ты ни улыбался и ни смеялся, очевидно, что наказания Цзыдянем и вечные упрёки нашей матери — это не то, что можно назвать счастливым детством. А отец… никогда ничего не делал. Как и мы с А-Чэном. А-Лай пыталась.., но.. — Шицзе, это не так! — горячо возразил Вэй Усянь, с трудом приподнимаясь на локтях, несмотря на боль. — Вы с А-Чэном и Шимэй всегда были рядом, а это куда ценнее любой защиты. И я правда ни на кого не в обиде. Всё хорошо, правда! Это жизнь, которая меня устраивает. Я здесь… я очень благодарен. Каждому из вас. — Но, А-Сянь… — начала было Цзян Яньли, и в её глазах блеснула влага. — Нет! Шицзе, давай не будем об этом, пожалуйста… — попросил он, и его голос дрогнул лишь на самую малость. — Всё правда хорошо. Кроме того, что твой маленький Сянь-Сянь очень голоден! Ужасно, просто невыносимо голоден! Цзян Яньли посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом, но ничего больше не сказала. Только вздохнула и убрала прядь волос с его лба. — Вижу, тебе уже лучше, — раздался от двери мрачный, как грозовая туча, голос Цзян Чэна. Он вошёл с подносом, на котором парила тарелка ещё горячего супа, и поставил его на столик у кровати. Взгляд его был хмурым, но руки, когда он поправлял подушку за головой Вэй Усяня, были как всегда чёткими. — А-Чэн, не хмурься! — Вэй Усянь выдавил самую широкую улыбку, на которую был способен. — Всё хорошо! Оо, ты принёс поесть?! Шицзе, твой суп пахнет просто божественно! Я даже спину не чувствую! — Врёшь, — коротко бросил Цзян Чэн, но сел на край постели и собственноручно пододвинул тарелку ближе, чтобы шисюну не пришлось тянуться. И Вэй Усянь, глядя на эту неловкую, злую заботу, на сжатые губы и красные глаза, которые Цзян Чэн старательно прятал, опустив голову, подумал: «Да, это того стоило. Ради этого можно терпеть сколько угодно». Он взял ложку, отправил в рот первый глоток тёплого супа и постарался не зажмуриться от боли, когда случайно дёрнул спиной. Всё хорошо. Правда. В конце концов, он же обещал Шицзе. --- Прошло несколько дней. Вэй Усянь, как и обещал, довольно быстро пошёл на поправку. Золотое ядро трудилось не покладая рук, затягивая раны и восстанавливая порванные ткани быстрее, чем смог бы любой обычный человек. Уже спустя двое суток он прыгал по крышам Пристани Лотоса с таким видом, будто ничего и не случилось, чем вызвал гневный окрик Цзян Чэна — «Ты совсем рехнулся?! Спина разойдётся!» — и тихий, полный боли взгляд Цзян Яньли, который Вэй Усянь предпочёл не заметить. Но ещё кое-что, что не давало ей покоя. Поздним вечером, когда луна уже поднялась высоко над Пристанью Лотоса, а озеро затихло, убаюканное ночной прохладой, Цзян Яньли сидела в своих покоях одна. Никто не должен был знать о том, чем она занималась последнее время. Даже А-Сянь. Пока что особенно А-Сянь. Перед ней на низком столике, освещённом дрожащим пламенем масляной лампы, были разложены листы тонкой бумаги. Она переписывала их собственной рукой — аккуратно, каллиграфически, чтобы не повредить оригиналы, которые пришлось тайком пересматривать в архивных свитках и отцовском кабинете. Каждый фрагмент был снабжён пометкой на полях: где найти, на какой полке, в какой папке, среди каких бумаг. Она привыкла к порядку — дочь Госпожи Юй, чего ещё ждать. Цзян Яньли смотрела застывшим взглядом на эти разрозненные клочки истины, и её сердце медленно, но верно наполнялось тяжестью, похожей на свинец. А следом за тяжестью приходило нечто иное — горячее, колючее, то, чему она не сразу смогла подобрать имя. Злость. Нет. Самая настоящая жгучая ярость. Всё началось около месяца назад, когда она, пользуясь позволением родителей, попросила у них разрешения глубже ознакомиться с делами Ордена. Отец, как всегда, легко согласился, мать — с обычным фырканьем по любому поводу, но без возражений, что расшифровывалось как то, что она скорее за. Она начала с хозяйственных книг — учёт поставок, списки слуг, отчёты по тренировочным расходам. Потом перешла к архивам внешних связей: кто из заклинателей посещал Пристань Лотоса, с какими кланами велась переписка. А потом, случайно, чисто случайно, наткнулась на одно письмо. Старый свиток, пожелтевший по краям, лежал в папке, подписанной чужим, незнакомым почерком: «Личные дела принятых учеников стороннего происхождения. Старые записи». Внутри было несколько страниц — и одна из них привлекла её внимание фамилией «Вэй». Первой её мыслью было: «Совпадение». Но, прочитав содержимое, она поняла — не совпадение. Там говорилось о мальчике, найденном на улицах, о том, как его привёз лично Глава Цзян. И в самом низу, мелким, почти нечитаемым почерком, была приписка — не рукой отца, а кого-то из старых писарей, давно ушедших на покой. О том, что поиски возможных родственников не велись, но о них что-то известно. Краткая пометка: «Появлялись люди, спрашивающие о мальчике. Вопрос требует дальнейшего наблюдения». Цзян Яньли тогда замерла над свитком. Люди, спрашивающие о мальчике. Значит, кто-то искал А-Сяня. Кто-то, кому он был небезразличен. Она могла бы остановиться. Закрыть папку, убрать её обратно и сделать вид, что ничего не видела. Это было бы проще. Безопаснее. Но она не остановилась. Следующие недели она посвятила тому, чтобы копать глубже. Аккуратно, осторожно, так, чтобы никто не заметил. Спрашивать в лоб было нельзя — особенно у матери, которая и так считала, что А-Сяня не следовало брать в дом. У отца — тоже. Впервые в жизни Цзян Яньли смотрела на своего мягкого, вечно улыбающегося отца иначе. Словно видела его впервые. Она перерыла старые реестры учеников, записи о перемещении заклинателей, а потом, затаив дыхание, пробралась в кабинет отца. Там, в нижнем ящике стола, среди беспорядочно набросанных бумаг, она нашла несколько писем. Личная переписка — та, что не предназначалась для чужих глаз. Цзян Яньли стало стыдно, когда она впервые взяла в руки чужое письмо. Но совесть заглушило чувство, которое с каждым прочитанным словом становилось всё острее. В писем было три. Все — от одного и того же корреспондента, имени которого на свитках не значилось — только подпись «Ваш человек в Цзяннани». Первое, самое старое, датированное первым годом пребывания А-Сяня на Пристани: «Глава Ордена, те, кто спрашивал о мальчике, не оставили поисков. Они объездили уже несколько городов к западу от Юньмэна. Кажется, это прямые родственники — по отуовской линии, если верить моим источникам. Говорят, мужчина, очень похож на покойного Господина Вэй, несколько раз появлялся на рынках и расспрашивала торговцев. Его сопровождала похощая на него женщина — вероятно, сестра или тётя мальчика. Они выглядят как обычные люди, не заклинатели. Но настойчивы. Они явно ищут ребёнка. Что прикажете делать?» Цзян Яньли перечитала это письмо три раза, и каждый раз сердце её сжималось всё сильнее. Прямые родственники. Живые. Кровь по отцовской линии — дядя и сестра или тётя. Они искали А-Сяня. Они не бросили его. Они приходили на рынки, расспрашивали людей, объездили три города — всё ради того, чтобы найти маленького, потерявшегося мальчика. Она дрожащей рукой взяла второе письмо — ответ отца, написанный его собственной рукой, размашистым, небрежным почерком: «Уведи их по ложному следу. Скажи, что мальчика увезли далеко на север, в провинцию Хэбэй. Или что его усыновила какая-нибудь богатая семья и переехала. Не важно. Главное — чтобы они прекратили поиски здесь, в Юньмэне. Ребёнок теперь под моей защитой. Я позабочусь о нём сам. Не нужно, чтобы эти люди вмешивались. Пусть думают, что потеряли след». Цзян Яньли замерла. Слова «я позабочусь о нём сам» обожгли её сильнее, чем любой удар Цзыдянем, которого никогда не касался ни один из детей Цзян. Заботился? Он? Цзян Фэнмянь? Она быстро пролистала к третьему письму — самому позднему, написанному лет пять назад: «Господин, родственники ушли в сторону Хэбэя, как вы и приказали. Они выглядели очень расстроенными — женщина плакала. Больше они здесь не появлялись. След простыл. Дело закрыто». Дело закрыто. Цзян Яньли сидела неподвижно, сжимая письма в руках. Внутри неё поднималось что-то жаркое, удушающее — чувство, к которому она не привыкла. Она всегда была мягкой, терпеливой, всё понимающей. Но сейчас понимать не хотелось. Отец солгал. Не прямо — но солгал. А-Сяня искали. Его семья — его настоящая семья, его кровь — не оставила его. Они плакали. Они были расстроены. А отец… отец отправил их по ложному следу. Сказал, что позаботится о мальчике сам. Но как он заботился о нём? Она закрыла глаза, и перед мысленным взором одно за другим поплыли воспоминания. Вот А-Сяню девять лет — он весь в крови, в храме предков, а отец проходит мимо и лишь роняет небрежное, якобы ласковое: «Не плачь так громко, всё заживёт». Вот А-Сяню одиннадцать — мать снова ударила его Цзыдянем за то, что тот случайно разбил чашку, и отец, стоя в дверях, вздыхает и идёт в кабинет пить чай. Вот А-Сяню тринадцать — на тренировке какой-то старший ученик громко, при всех, называет его «найденным сиротой, который вечно подставляет наследника», и Вэй Усянь только смеётся в ответ, а отец, услышав это, не говорит ни слова. «Я позабочусь о нём сам». Глаза Цзян Яньли открылись. В них больше не было той мягкой, всё прощающей печали. Горел гнев — ровный, холодный, без истерики, но от того ещё более страшный. — Ты ни разу не защитил его, — прошептала она в тишину комнаты. Голос её не дрожал. — Ни разу. От мамы — ни разу. От сплетен — ни разу. От предвзятого отношения, которое каждый день, каждый час точило его, как вода точит камень — ты просто смотрел и отворачивался. Она перевела взгляд на третье письмо, на строчку: «Дело закрыто». — Ты закрыл дело для них, — прошептала она, и в голосе её прозвучала горечь. — А его самого запер в клетке под названием «забота». Где тебя никогда не было рядом, когда он действительно нуждался в защите. Она сжала письма в кулак, потом медленно разжала — не хватало ещё помять их. Они были доказательством. Единственным свидетельством того, что А-Сянь не один на всём белом свете. Что у него есть кровь, которая его искала. «Женщина плакала». Эта строчка вонзилась в сердце острее всех обид, которые Вэй Усянь пережил за годы жизни на Пристани Лотоса. Цзян Яньли посмотрела в сторону стены, за которой сейчас, свернувшись калачиком на боку рядом с А-Чэном, спал А-Сянь. (Она заметила, что они как в детстве вновь стали почти всегда спать вместе) Ему снилось что-то светлое — может быть, суп, который она варила. А может быть, тот самый день, когда отец впервые привёз его на Пристань и сказал: «Не бойся, теперь я с тобой». Отец обещал заботиться. Но не сдержал обещания. — А я сдержу, — тихо, но твёрдо сказала Цзян Яньли. — Я найду их. Этих людей. Его родных. И тогда… тогда А-Сянь сам решит, хочет ли он остаться здесь или уйти туда, где его действительно ждали. Где по нему плакали. Она аккуратно сложила письма, спрятала их в шкатулку и заперла на ключ. Потом задула лампу. В темноте её лицо было неподвижным, как у статуи, только глаза горели — решительно, жёстко, совсем не так, как привыкли видеть её те, кто называл Цзян Яньли «невзрачной и мягкой дочерюй ордена Юньмэн Цзян». Она не ляжет спать сегодня. И завтра, возможно, тоже. Но она сделает всё, чтобы правда — вся правда — наконец вышла на свет. Даже если эта правда разобьёт отцовскую ложь вдребезги.