crack open a bottle of red

Последствия этого оказываются куда более неловкими, чем само событие. Чон У натягивает нижнее бельё и проводит рукой по волосам, пытаясь хоть немного пригладить беспорядок, который устроил Мунджо, прежде чем бросить на него взгляд. Тот стоит у небольшого комода, застёгивая манжету рубашки, на скулах — заметный румянец. — Тебе стоит вылезти через окно. — Я так не могу, — отвечает Мунджо, поднимая голову и глядя на него из другого конца комнаты. — Хрупкие кости. Одной ногой в могиле. — Ты такой занудный. — Ты стесняешься? — спрашивает Мунджо, опуская руки и поворачиваясь к младшему мужчине. — Нет, — говорит Чон У. — С чего бы мне… нет. Мунджо продолжает смотреть на него, с лёгкой, выжидающей улыбкой на губах. Он приподнимает бровь, когда Чон У бросает в его сторону короткий взгляд. — Я был не в себе, — бурчит тот. — Просто сболтнул в разгаре момента. — А мне понравилось, — спокойно отвечает Мунджо, в своей манере всегда успокаивать. — Как ты там обычно говоришь? — он делает паузу, нахмурив брови. — «Ну тебе же нравится, когда по тебе проходят с ботинком». — Я так не говорю. Мунджо подходит ближе и наклоняется, словно хочет поцеловать его. Словно между ними — нечто большее, чем просто голод. Чон У отстраняется, поворачивая голову в сторону. — Я тебя выведу, — говорит он, отворачиваясь. Поцелуй Мунджо касается его щеки, и Чон У понимает, что так даже хуже. Если бы его губы коснулись его по-настоящему, он бы мог превратить это во что-то жадное. В воздухе витает недосказанность, и Чон У знает: если сейчас отпустит Мунджо, они оба не будут звонить друг другу ещё долго. По разным причинам. А он не может этого позволить. Он вцепляется пальцами в незастёгнутую рубашку Мунджо, не давая тому отойти, и тянет его вниз, чтобы поцеловать — с жадностью, которой не должно быть у человека, которого только что трахнули. Мунджо обмякает, плечи расслабляются, и он сам тянется в поцелуй. Одна рука пробирается под рубашку и скользит по коже, ложась на рёбра, пальцы вписываются между ними. — Ты не устал? — Нет, — выдыхает Чон У. Он проводит подушечкой большого пальца по соску Мунджо, выискивая хоть тень удовольствия. — Нравится? — спрашивает он, когда Мунджо выдыхает сквозь улыбку, прикусывая нижнюю губу. — М-м. В груди Чон У распускается ощущение победы. Он подносит палец ко рту, смачивает слюной и возвращает его к груди Мунджо. На этот раз тот зажмуривается, глотает с усилием, пока Чон У обводит ореолу. — Ты же хотел меня вытащить? — голос почти срывается, как последний «ты уверен?» — Когда закончу, — отвечает Чон У. — Когда мы закончим. Раздевайся. — Я только что оделся. Чон У резко щиплет его сосок, выкручивая до хруста, и Мунджо выдыхает с хрипом. — А теперь снова раздевайся.

***

Чон У заглядывает к Сокюну где-то между одиннадцатью и полуночью и находит его без сознания в комнате — микрофон болтается в его ослабевшей руке. Он молча выключает свет и прикрывает дверь, прежде чем вернуться в свою комнату со стаканом воды. — На, — говорит он. Мунджо застёгивает рубашку и берёт стакан с хриплым «спасибо». Когда он глотает, становятся видны синяки на его шее — метки, которые Чон У оставил зубами. Украшение и жестокость в одном. И несмотря на то, сколько часов они этим занимались, Чон У отводит взгляд. — Тебе бы… — он обводит пальцем собственную шею. — Лучше бы прикрыть это перед работой. Мунджо молчит, ставя стакан на комод. — Кстати, — Чон У прикусывает губу, задумчиво чешет лоб. — Я не хочу на тебя давить или что-то в этом роде, — он прищуривается, глядя на Мунджо. — Но ты думал насчёт Джэкис? — Думал, — отвечает Мунджо. — Я не умею обращаться с животными. Никогда не умел. Не помню, чтобы у меня вообще были домашние питомцы в детстве. Чон У старается не принимать это близко к сердцу. Он сдерживает «а как же то, что мы только что четыре часа трахались?», потому что это прозвучит так, будто он всё это делал ради одолжения. А это совсем не так. Но… он бы не отказался от небольшого жеста в ответ. — Понятно, — он кивает, стараясь быть как можно более невозмутимым, чтобы не выдать обиду. — Ладно. Окей. — Но я могу попробовать, — добавляет Мунджо. — Ничего не обещаю. Я почти всё время на работе, и не привык к тому, чтобы меня ждали. Чон У моргает, глядя на него снизу вверх, не зная, что сказать. Он переступает с ноги на ногу и делает в воздухе неопределённый жест. — Ага. Ну, если она окажется тебе в тягость — можешь вернуть. Мунджо кивает. — Приводи, когда захочешь. Чон У тоже кивает. — Ага. Спасибо. Я… провожу тебя, — он указывает жестом, предлагая идти первым. — Я и сам найду выход, — отмахивается Мунджо. — Тебе нужно отдохнуть. — Ладно, — Чон У протягивает ему пиджак. — Спокойной ночи.

***

— Чон У. — А? Что? — Чон У оборачивается к Юджон. — Что такое? — Ты используешь не ту формулу, — Юджон прикрывает смешок ладонью, а затем отталкивается аккуратно на каблуке от своего стола, чтобы подъехать к нему и потянуться к его мышке. Чон У быстро отдёргивает руку. — Сначала это сложно, — объясняет она. — Я знаю, Бёнмин тебе совсем не помогает. Её укоризненный тон вызывает у Бёнмина ещё больше заикания. — О-он сам н-не х-хочет у-читься… — Никто не хочет учиться, Бёнмин, — пропевает Юджон себе под нос. — Вот. — Ах… Спасибо. — Не за что, — она похлопывает Чон У по плечу. — Может, как-нибудь угостишь меня выпивкой? Она говорит это как шутку, и Чон У улыбается вежливо, по инерции, прежде чем снова вернуться к экрану. Мысли в голове путаются. Он едва может сосредоточиться. — Я пойду за едой на вынос, — говорит он вслух. — Кому-нибудь что-нибудь нужно? — Чон У, тебе не обязательно, — Юджон возражает. — Мы можем просто заказать доставку. — Нет, мне нужно проветриться, — Чон У встаёт, скидывая тапки и влезая в туфли. — В голове как-то гулко. — Ты заболел? — забота в голосе Юджон звучит приятно. Чон У сам не замечает, как слегка улыбается. — Нет, просто… стресс. — Хорошо, — Юджон тянется за сумочкой. Бордовая кожа красиво блестит под светом. — Если будешь мимо кофейни, можешь взять мне шоколадный фраппучино? Что-то сладкого хочется… — она достаёт пару купюр, но замирает, когда Чон У делает шаг назад. — Я сам заплачу. Юджон хлопает ресницами, на щеках появляется ямочка, губы сжимаются в застенчивую улыбку. — Какой джентльмен. Чон У вежливо склоняет голову и поворачивается к Санману: — Тебе что-нибудь взять? — Нет, спасибо, — Санман поправляет очки. На улице Чон У делает глубокий вдох. Становится прохладно — та самая погода, когда люди не понимают, как правильно одеться. Прохладное утро, тёплый день, свежий вечер и холодная ночь. С первым шагом он хрустит сухим коричневым листом, и по его спине пробегает дрожь. Надо было съесть суп, который Сокюн подал ему утром, после душа. Или хотя бы надеть шапку. Может, и правда начинает заболевать. Прогулка голову не прочищает. Он снова прокручивает в голове свою жизнь в Сеуле. Он здесь уже давно. Почти тридцать. Он работает на человека, которого терпеть не может. В компании, которая ему ничего не даёт. На должности, которая не использует его писательские способности. Он одинок. Он трахает мужчину. И, Господи, не просто мужчину — одного из знакомых Джэхо. Из его груди вырывается хохот —короткий, насмешливый. — С вас семь тысяч вон, сэр. — Что? — Чон У моргает, переводя взгляд на женщину. — А, да. Конечно. Он шарит по карманам в поисках кошелька и расплачивается. — Спасибо. На обратном пути в офис он заставляет себя не думать. Вместо этого концентрируется на названиях магазинов, номерах машин и цветных кирпичах под ногами. Юджон сияет, увидев свой напиток, а Санман с Джэхо тут же подскакивают, когда Чон У ставит пакеты с едой на стол. — Эй, Шлем… ай, то есть, Бёнмин-а! Ты что, не голодный? — Н-нет, — не отрываясь от монитора, отвечает Бёнмин. — Я н-не ем е-еду, к-которая не д-домашняя… Наглая ложь. Чон У сам видел, как тот сметал кимпаб, который заказал Джэхо три дня назад. — Тебе бы не помешала диета, — говорит Джэхо с полным ртом токпокки. А потом, ещё громче: — Мунджо! Что ты здесь делаешь?! Чон У замирает, жевание замедляется, как будто язык стал ватным. Мунджо? Здесь? Зачем? Увидев его, Юджон тут же вынимает соломинку изо рта и изящным пальцем вытирает уголок губ. — Я не заглядывал с тех пор, как вы переехали, — голос Мунджо гладкий, официальный. Тот самый тон, который Чон У давно не слышал. — А ты всё хвастаешься, что теперь у тебя личный кабинет. Вот я и подумал — заскочу… Он делает паузу, и Чон У сглатывает, пальцы в ботинках сжимаются. Я когда-нибудь тебя там трахну. Или тебе больше понравится сидеть за его столом, пока я между твоих бёдер? Я бы согнул тебя через его стол и раздвинул тебе ноги, чтобы добраться до тебя языком. Жар в щеках опускается ниже, растекается по шее, груди, собирается в животе. — …посмотреть, — заканчивает Мунджо. Чон У продолжает жевать, стараясь выглядеть равнодушным. — Это Со Мунджо, — представляет его Джэхо. Мунджо кланяется вежливо. Руки сложены на передней части тела, в одной — портфель. Волосы аккуратно зачёсаны назад, на губах — лёгкая улыбка. Чон У отвечает полупоклоном. — Добрый день. — Добрый день, Чон У. — Это Юджон, наш дизайнер, — говорит Джэхо. — А это Санман, наш копирайтер. Взгляд Мунджо едва заметно скользит по телу Чон У, прежде чем он поворачивается к Юджон и Санману. — Снова встречаемся, Юджон. И очень приятно, наконец, познакомиться, Санман. Джэхо очень высоко отзывается о вашей работе. Санман — хороший человек. Немного тряпка, конечно, но Чон У терпеть его может больше, чем остальных в команде. Он выдыхает через нос, едва заметно, сдержанно, и чуть кивает Мунджо в знак благодарности. Бёнмин поднимает очки на переносицу и терпеливо ждёт своей очереди. Она не приходит, и Чон У упивается этим маленьким актом справедливости. — Рад был всех увидеть, — говорит Мунджо. — Пожалуйста, не позволяйте мне отвлекать вас. Как только дверь в кабинет Джэхо закрывается, Чон У облегчённо выдыхает, наконец достаточно расслабившись, чтобы сглотнуть и сесть обратно к компьютеру, решив хоть немного сосредоточиться на задании. Курсор лениво мечется по экрану несколько секунд, прежде чем он украдкой бросает взгляд на дверь кабинета. Интересно, о чём сейчас думает Мунджо. Он ненавидит Джэхо. Вообще его слушает? Или смотрит на все эти хвалёные дипломы в рамках? Или осматривается по офису, думая о том… Нет, резко обрывает себя Чон У. Работай. Встреча один на один длится всего пятнадцать–двадцать минут. Потом дверь щёлкает, и Мунджо выходит, прощается и уходит с той же безупречной сдержанностью, с какой и вошёл. — Босс! — Что? — Джэхо отрывается от взгляда в сторону пустого проёма и поворачивается к Юджон. — Мунджо свободен? — выспрашивает она. — У него и в прошлый раз кольца на пальце не было. — Ах ты лисичка, Юджон, — Джэхо хохочет. — Он слишком стар для тебя. Чон У едва сдерживает смешок. — Но… — И поскольку ты моя сотрудница, и я, естественно, забочусь о тебе… — голос Джэхо становится чуть тише, более заговорщическим. — Наверняка у него… какая-то проблема, раз он в таком возрасте и до сих пор один. Намёк понять несложно. — Эй! — срывается с губ Чон У прежде, чем он успевает себя остановить. Он резко разворачивается на колёсиках. — Хён, мы на рабочем месте. Так говорить нельзя. Юджон успевает протянуть: — Ой, как мило, он за меня заступается… Но её слова тонут в фоне, потому что Джэхо продолжает: — Я же просто говорю. Старший коллега поднимает руки в примирительном жесте. — Ну а что, почему такой красивый мужчина до сих пор один? Ему ведь уже под сорок. В этом возрасте у большинства уже дети, Чон У. — Это неважно, — жёстко отвечает тот. — Зачем мы вообще это обсуждаем? — Ладно, ладно. Кто-то сегодня очень чувствительный, — Джэхо закатывает глаза. — Все по местам. Спасибо за еду, Чон У. Настоящий обед в четыре.

***

Чон У не обедает в четыре. Он не идёт с командой после работы. Он остаётся — решение, которое находит поддержку у обоих: и у Джэхо («Он такой трудолюбивый! Вот почему я его нанял!»), и у Бёнмина («С-сохраняй д-документ ка-аждые несколько минут, ч-тобы не по-терять п-прогресс»). Чон У ничего не теряет. И ничего не делает. Он вяло играет в «Пасьянс» до самого вечера и с замиранием сердца ждёт, когда часы пробьют семь, прежде чем набрать номер Мунджо. Тот отвечает после второго гудка — голос мягкий, сдержанный, и по нему сразу понятно: он среди людей. — Приходи в офис. — И с чего бы мне это делать? — отзывается Мунджо, в голосе — лениво прячущееся веселье. — Менее получаса в компании этого человека потребовали от меня такой выдержки, какой я не знал за собой. Не думаю, что переживу ещё секунду его хвастовства. — Я один. На другом конце наступает тишина. Потом: — Скоро буду. И «скоро» оказывается ровно двадцать шесть минут. Чон У сидит на столе Джэхо, ноги в домашних тапках вытянуты на коленях Мунджо. — Джэхо считает, что ты импотент. Рука, обхватившая его лодыжку, замирает. Одна бровь Мунджо приподнимается. — Обижен? Тот лишь фыркает. — Нет, — качает головой, большим пальцем поглаживая выступ стопы. — Просто не знал, что моя сексуальная жизнь — тема обсуждения среди твоих коллег. — Не возгордись, — фыркает Чон У, закатывая глаза. — Ты не настолько особенный. Мунджо улыбается, откидываясь назад в кресле, и сдвигает руку вниз, чтобы стянуть с него тапки. Чон У позволяет ему, опираясь ладонями о край стола, глаза следят за каждым его движением. — Он сказал Юджон, что ты для неё слишком стар, — говорит он. — Хотя она старше меня. Так что это делает из нас? Мунджо поднимает брови в прикидываемом раздумье, тянется к пуговице на джинсах Чон У: — Несовместимыми? — предполагает он вслух. — Или, может быть… нестандартными? Он щёлкает ногтем по бедру Чон У. Тот приподнимает бёдра, позволяя снять джинсы. Мунджо не торопясь складывает их, аккуратно откладывает в сторону, а затем кладёт ладони на обнажённые колени Чон У. — А как думаешь ты? — Странными, — отвечает тот, подаваясь ближе, его взгляд опускается к губам Мунджо. — Очень. Мунджо склоняется: — Трахающимися. Руки на коленях поднимаются вверх. — Странными. Смех Мунджо гаснет в поцелуе — твёрдом, тёплом, с привкусом желания. Чон У запускает пальцы в его волосы, потом скользит ладонями вниз, к плечам, не давая тому встать. — Дорогой, — Мунджо ворчит, оттягивая край свободной футболки вверх, до самых подмышек. Он опускается ниже, к животу Чон У, губы оставляют мокрые, жадные следы на напряжённых мышцах. Чон У откидывается на локти, пальцы ног касаются пространства между коленями Мунджо. Он прикусывает губу до крови. Мунджо подаётся вперёд, ближе, почти срываясь со стула — и падает на пол с глухим стуком. Чон У вскакивает за секунду, глаза округляются: — Чёрт, ты… ты в порядке? — он тянет к нему руку, прикусывая щёку, чтобы не рассмеяться. Но смеётся всё равно. Мунджо — тоже. Морщинки у глаз становятся глубже, когда он поднимается. Чон У целует его неуклюже, но с жадностью, пока руки Мунджо хватают его за бёдра. Смех превращается в стон. Чон У обвивает его шею руками, рот приоткрыт, язык сливается с языком. — Не хочу портить момент, дорогой, — сипит Мунджо, — но здесь камера. А эксгибиционизм — не мой фетиш. — Выключена, — шепчет Чон У. — Я сам выключил. Когти Мунджо оставляют полумесяцы на его коже, но в следующий миг он осторожно укладывает Чон У на стол. — Надо отдать ему должное. — Стучит по дереву. — Прочный. — Быстрее, мать твою, — хохочет Чон У. Мунджо стягивает с него боксёры и прячет их в задний карман, расстёгивая собственные брюки. — Без трусов? Серьёзно? — Время экономит, — ухмыляется тот, подтягивая Чон У ближе к себе. — Я знал, что ты позвал меня не ради работы. — Такой самодовольный, — Чон У запрокидывает голову, глядя на потолок. — Надеюсь, ты хотя бы принёс смазку. Пальцы Мунджо уже скользкие, когда входят в него. — Расслабься, милый, — мурлычет он. — Я едва могу шевелиться. Чон У выдыхает ровно. Вдох. Выдох. — Вот так, — ласково тянет Мунджо, пальцы давят на нужную точку. — Вот… Губы Чон У приоткрываются: — Чёрт… Ещё. Не останавливайся. Мунджо тянется за презервативом второй рукой. — Нет, — Чон У отталкивает его. Тот смотрит на него. — Только в этот раз, — шепчет Чон У. — Без него. — Вежливее, — напоминает Мунджо. — Пожалуйста, я не скажу, — выдыхает Чон У, склоняя голову набок, чтобы лучше видеть Мунджо. В голосе — насмешка, почти издевка. — Но ты всё равно мне дашь. — Дам? — Мунджо спрашивает ровно, но пальцы его резко выгибаются, и перед глазами Чон У вспыхивают звёзды. — И почему же, дорогой? — он смеётся, запыхавшись, не останавливаясь ни на секунду. Чон У вгрызается ногтями в столешницу, но тут же разжимает пальцы — чтобы не оставить следов, которые доведут Джэхо до инфаркта. — Потому что ты не можешь мне отказать. Изменение происходит мгновенно. Мунджо напрягается, движение замедляется. Часы у двери тикают в такт с дыханием Чон У. С его пульсом в ушах. Он задыхается. Грудная клетка ходит вверх-вниз, словно в нём не воздух, а рваное пламя. — Так ведь? — шепчет он, сжимаясь на пальцах Мунджо. Заклятие рушится. — Так, — подтверждает Мунджо. — Ты меня раскусил. Он возобновляет ритм. Не сводит с него глаз, когда меняет пальцы на себя, медленно заполняя Чон У, руки вцеплены в его бёдра. Чон У глотает воздух, глаза дрожат от усилия держать их открытыми. Он чувствует, что сказал лишнее. Что, возможно, ударил по слабому месту. Слишком тихо. Мунджо любит говорить, когда трахается. Любит слышать, как он его сводит с ума. А сейчас — ни звука. — Ты… хорошо, — выдавливает Чон У, когда тот входит до упора. — Ты заставляешь меня чувствовать себя… потрясающе. — Знаю, — отвечает Мунджо. Его голос срывается. — Скажи, когда можно двигаться. Чон У тянется к одной из рук, лежащих на его талии, и проводит большим пальцем по шраму, разрезающему кожу. Мунджо моргает — долго, тяжело. Выдыхает. — Можешь… — Чон У запинается. Это не то, чего он ждал, когда звал его. Это не грязный, инстинктивный трах, не дикий голод, жаждущий разрядки. — А ты… — Мунджо наклоняется ближе, толкаясь в него. — Ты не собираешься себя трогать? — Это твоя работа, — отзывается Чон У сквозь зубы. Он пытается… упростить это. Превратить в привычную игру. Мунджо приподнимает бровь. — А твоя работа — это? — Я… блять! — Что-что? — Мунджо ухмыляется, двигаясь особенно глубоко, цепляя то самое место. — Раздвигать, — Чон У хрипит, прикрывая рот тыльной стороной руки. — Раздвигать для тебя ноги. Фраза срабатывает. Мунджо выглядит довольным. Даже нежным. — Отдаёшь себя мне? — Ммм, — глаза Чон У прикрываются. — Мне это нравится. — Что именно тебе нравится? — подначивает Мунджо. — Ломаться под тобой. Что-то щёлкает. Самообладание вытекает из Мунджо вместе с потом, с дыханием, с хрипами. Он начинает двигаться быстрее, грубее, рука обхватывает член Чон У, и каждый толчок сотрясает его тело, пока оргазм не накрывает белым пожаром, вырывая из него крик. — Смотри на меня, — говорит Мунджо. Это не просьба. Это приказ. Глаза Чон У полураскрыты, но он подчиняется. Мунджо ловит его взгляд — и не отпускает, пока не кончает в него с глухим, сорванным стоном, пальцы врезаются в кожу, прижимая его крепче. Спина Чон У выгибается, болью отзывается в пояснице. Ноги дрожат от перенапряжения, но он не отрывает взгляда. — Не чувствую… — он с трудом сглатывает. — Блять, ног не чувствую. Мунджо наконец смягчается. Обхватывает его за бедро, замедляется, осторожно выходит. Он такой же нежный, когда накрывает его своим телом, целует медленно, лениво. Один из пальцев касается его мокрой, распухшей щели, собирает тёплую жидкость и аккуратно возвращает её обратно. Чон У сдавленно стонет, ноги сжимаются на его руке. Он касается губами полуоткрытого рта Мунджо. — Я с тобой, — шепчет тот. — Тебе нравится, когда я заполняю тебя, да, дорогой? — Я тебя убью, — выдавливает Чон У, как можно более ядовито в таком состоянии, но последние остатки злости тонут в мягкости его поцелуя. — Потом. Сначала — умоемся.

***

— Ты же понимаешь, как это странно — не иметь машины? — фыркает Чон У, потирая шею и откидывая голову назад. — Я бы уже был дома, если бы у тебя была машина. — Не вижу в ней смысла. — Почему? — Чон У смотрит на него. — Потому что моя клиника недалеко от дома. А транспорт делает нас ленивыми, — отвечает Мунджо. — А как же другие места? — уточняет Чон У. — Ульсан? Родители? Ты до них тоже пешком добираешься? — Они умерли, — резко отвечает Мунджо. — И единственное, зачем бы им понадобилась машина, — это чтобы я мог их переехать. Чон У тут же замолкает. Он опять забыл, что его представления о Мунджо — это не реальность. Надо перестать думать, будто все богатые одинаковы: высокомерные, с идеальной жизнью за закрытыми дверями. — Ты правда старомодный, знаешь? — Мне не раз так говорили, — Мунджо улыбается, бросив на него взгляд. — Обычно, правда, в более… приятной форме. Очаровательный, романтичный… — Слащавый, — перебивает Чон У. — Словно с книжной страницы. — С книжной страницы? — переспрашивает Мунджо. — Ага, — Чон У кивает и смотрит на свои ботинки. Он не знает, как сказать иначе. В Мунджо мало эмоционального спектра. Может, сказывается возраст — за сорок, и уже выученная с годами сдержанность. Но есть в нём что-то ещё. Что-то слишком выверенное, слишком идеальное, чтобы быть настоящим. Единственные моменты, когда Чон У замечает в нём что-то живое, — это когда тот теряет себя в нём и забывается в удовольствии. — Ново, — замечает Мунджо. — Скажи мне, чо-джа-ним, в каком жанре ты бы меня написал? — Криминал. Шаг Мунджо сбивается, но он быстро наверстывает, пока Чон У не ушёл далеко вперёд. — Ты даже не задумался. Ты раньше об этом думал или мне стоит обидеться? — Ты красивый, — Чон У отмахивается. — Богатый и уважаемый. Хорошая работа, доход ещё лучше. — Но? — У тебя нет машины, — Чон У бросает в его сторону короткую, редкую улыбку. Мунджо тихо усмехается. — Ни машины, ни партнёра. — И как это делает из меня преступника? — с легкой обидой спрашивает он. — Я не говорил, что ты преступник, — закатывает глаза Чон У. — Ты можешь быть тем самым крутым детективом с трагическим прошлым — связанным с ленью и общественным транспортом… или умершим любовником, — он делает паузу, пробует фразу на вкус, подбирая её под Мунджо. — Или может быть… — Не обдумывай слишком сильно, — перебивает его Мунджо. — Знаешь поговорку: хорошую историю нельзя придумать. Зависает пауза. — Я не говорил, что собираюсь писать о тебе, — осторожно добавляет Чон У. — Жаль. Я был бы отличным персонажем. Чон У усмехается про себя, оглядывая закрытые витрины. — Ты знаешь Рэймонда Чандлера, — говорит он ровно, насколько позволяет самоконтроль. — Великий автор, — отзывается Мунджо. — Я не люблю первое лицо, но он — исключение. А что, ты фанат? — Да, — выдыхает Чон У. Потому что это всё, что он может сказать. Потому что если он скажет хоть слово ещё — то окажется в ближайшем переулке, с джинсами, спущенными до колен, и ладонями, прижатыми к стене. Что он делает с ним, этот человек? Молчание тянется ещё минут пять. Мунджо смотрит вперёд, Чон У — на свои ботинки, считает шаги. — Ты так и не сказал, что пишешь. Чон У останавливается у подъезда и поворачивается к нему: — Неважно, — говорит он с жёсткой ноткой. — Я позвоню тебе завтра насчёт Джэки. Сокюн слишком к ней привязался. Тянет время… Мунджо поднимает взгляд на окна его квартиры, затем снова на Чон У: — Когда будешь готов. Чон У кивает: — Ладно. — Ладно.

***

— Хён, а кто это был? Чон У упирается ладонью в дверной косяк, стаскивая кроссовки: — Кто? — Тот мужчина. — А, — Чон У шмыгает носом и снимает рюкзак. — Друг. Он заберёт Джэки. Рот Сокюна опускается в печальную линию. — Я в душ, — бросает Чон У. — Хорошо! Я варю ещё суп, — Сокюн плетётся за ним до самой ванной. — Столько людей простужается из-за погоды. Мне нужен голос! — В отличие от меня, — отвечает Чон У. — Ты такой злой, — бурчит он, подбирая с пола его рубашку. Чон У тихо усмехается и закрывает за собой дверь. Он моется долго, тщательно. Потом чистит зубы и смотрит в зеркало. Он ведь говорил Мунджо — никаких следов. И до сегодняшнего вечера тот слушался. Не оставлял отметин. Только внутренние: вонзал в него пальцы, напрягал его мышцы до боли, заполнял изнутри своим жаром. Но сегодня что-то изменилось. Он что-то сказал. Или посмотрел не так. Или вздохнул по-другому. И теперь — ожог от трения на спине. Глубокие, бордовые следы от ногтей на бёдрах. И ему это нравится. Это тайна. Это близость. Это чувство, будто его действительно присвоили. Он перестаёт водить пальцем по старым полумесяцам, вырезанным в коже, и отводит взгляд от зеркала, чтобы надеть пижаму.

***

Разлучение Сокюна с Джэкис… бурное. Всё проходит с драмой, учитывая, что Чон У сказал ему: кошка уходит к его другу, который к тому же стоматолог — а значит, он сможет навещать её, когда захочет. Сокюн кладёт в переноску маленькую игрушку и худи, которое купил ей на прошлой неделе, чтобы она не простудилась. — Прости, что опоздал, — говорит Чон У, как только Мунджо открывает дверь. — Мой сосед по комнате… — Не хотел её отпускать, — с пониманием кивает Мунджо и открывает дверь шире. Чон У заходит в квартиру и ставит переноску на пол, приоткрывая дверцу. Джэкис остаётся внутри — без сомнения, напугана новым домом. — Она любит кошачий корм со вкусом оленины и… — Чон У сгибает указательный палец и постукивает костяшкой по лбу, задумчиво. — Лосось. Ветеринар порекомендовал Royal Canin, но мы не могли себе это позволить. Покупали ей Kirkland — ей нравится… Её челюсть немного… — он машет рукой. — Думаю, какие-то дети добрались до неё до меня, так что она слегка искривлена. Она не может есть слишком твёрдое, так что если даёшь сухой корм — размочить в воде. Мунджо кивает. — Конечно. — И если станет слишком тяжело, можешь вернуть её. Только не выгоняй и не говори, что она сбежала. — Думаешь, я бы так поступил? — брови Мунджо поднимаются. — Я не знаю. И не хочу знать. Просто… — Чон У тяжело выдыхает, потирая переносицу. — Просто не делай так. — Не сделаю. — Ладно, — кивает Чон У, ещё на мгновение осматривая комнату. — Ладно, — хлопает в ладони и делает шаг назад. — Увидимся? Мунджо улыбается уголком губ. — Увидимся.

***

— Ты уверен, что он не продаст её, хён? — С чего бы ему это делать? — Чон У устало вздыхает, отрываясь от романа, чтобы взглянуть на Сокюна. — Она дворняжка. Люди не покупают беспородных. — Наверное, ты прав… — пробормотал Сокюн. — Люди любят тех, у кого мордочка как будто в стену врезалась… А если он её выкинет? — Он не выкинет. — Откуда ты знаешь? — Просто знаю! — резко отвечает Чон У. — Я ему доверяю. Если будет трудно — он её вернёт. Сокюн шумно выдыхает через нос, утешенный лишь наполовину. Чон У бросает на него ледяной взгляд, который задерживается чуть дольше, чем нужно — на случай, если тот вздумает опять начать. Сокюн косясь смотрит в его сторону, и, наконец, оба сдаются. Чон У успевает дочитать ещё три абзаца, прежде чем Сокюн снова вздыхает. — Не знаю, хён… — Ааааайшь… — Ты же сам сказал, что у него раньше не было питомцев! — Сокюн оправдывается. — А если он согласился просто потому, что ты его друг? А вдруг у него аллергия на кошек? Статистически, аллергия на кошек — вторая по распространённости… — Сокюна-а. Сокюн замолкает. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спрашивает Чон У. — Сказать ему, чтобы присылал фото каждый день, чтобы я убедился, что он её не выкинул, а? Сокюн явно не распознаёт сарказма, потому что его лицо тут же проясняется, он во весь рот улыбается и радостно заявляет: — Это было бы здорово, хён! А ещё лучше — в реальном времени. Чон У окончательно сдаётся и разваливается на диване, уткнувшись в книгу, чтобы дочитать главу и закрыть этот вечер раз и навсегда.

***

Пальцы Чон У с силой распутывают густые чёрные волосы, застрявшие между ними, пока он сыплет «бля» и «господи», сгибаясь над кроватью. Его ноги сжимают голову между ними, а из груди вырывается хриплый, полубезумный звук — то ли смех, то ли стон удовольствия. Когда он наконец может пошевелиться, он откидывает простыню, которой по настоянию Мунджо укрывался — «Сейчас все болеют, милый. Надо держаться в тепле» — и смотрит вниз на того самого изверга между своими бёдрами. — Я вообще-то пришёл только проверить Джэкис, — говорит он. — Отговорки, — Мунджо облизывает губы и заползает выше, к Чон У, чтобы поделиться с ним вкусом самого себя. Чон У отстраняется моментально: — Фу. — Он вытирает рот тыльной стороной ладони. — Ты отвратителен. — М-м, — мурлычет Мунджо, целуя нежную кожу на шее. — Зато свою работу я делаю, не так ли? — Ага, ага, — закатывает глаза Чон У. — Где Джэкис? Джэкис… адаптировалась. Ну конечно, с тем количеством всякой всячины, которую Мунджо на неё потратил. — Ей нравится смотреть телевизор, — поясняет он, когда Чон У поднимает бровь, глядя на большую круглую лежанку на столе, идентичную той, что стоит на полу. Глаза Чон У цепляются за когтеточки, расставленные кое-где по комнате. Джэкис яростно дёргает одну из них, будто от этого зависит её жизнь. — У меня дорогая мебель, — невозмутимо говорит Мунджо. Чон У не может сдержать смех. — Ты мне не доверяешь? — Наверное, — отзывается Чон У, бросая взгляд по комнате. — Но мой сосед точно не доверяет. — Понятно. — Ага. — У меня есть чай. Чон У разворачивается, чтобы посмотреть на него. — Мятный. Полезен для иммунитета. Хочешь? — Давай. Можно я посмотрю твои книги? — Конечно. Хотя в основном они медицинские. Чон У подходит к книжной полке, заложив руки за спину и слегка запрокинув голову, чтобы прочитать названия на корешках. И вправду — медицина. В углу затесалась небольшая подборка Рэймонда Чандлера, сразу после «Теории и практики ортодонтической хирургии». Над рядом книг по стоматологии и психологии — одна-единственная Агата Кристи, «Пассажир из Франкфурта», положенная горизонтально. Чон У гадает, почему у Мунджо только один её роман — не понравился стиль или он только начал знакомиться с её творчеством? Он вдруг ловит себя на мысли — а понравилось бы Мунджо его собственное письмо? И тут же выгоняет её, прочищая горло и отходя в сторону. И тут взгляд натыкается на слишком знакомую обложку. Как и следовало ожидать, на форзаце его имя — с маленьким сердечком в конце, которое Джиын нарисовала, чтобы подразнить его. Чон У помнит, как фыркал и просил её не разрисовывать его книги. Как она закатывала глаза и целовала его в щёку, чтобы умаслить. Он хмурится. — Вот, он не слишком горячий… Мунджо замирает в дверях. — Я давно его ищу, — говорит Чон У, поднимая книгу. — Думал, её украли в мой первый день в Сеуле. Мунджо смотрит на него. И впервые не знает, как себя вести. — Что она делает у тебя на полке? — Ты оставил её на столе, так что я забрал. Чон У моргает. Он не идиот. Он никогда не оставлял дорогие сердцу книги в общественных местах. Превращение — определённо из таких. — Я забыл её на столе, — повторяет он с издёвкой. — Ну, допустим. Зачем ты её взял? — Хотел вернуть. Хотел, чтобы был повод с тобой связаться. Он был настолько отчаянным? — А почему не отдал? — Забыл. Она больше не имела смысла. Чон У тихо фыркает. Но не говорит больше ничего. Он берёт одну из кружек из рук Мунджо и выпивает всё за пять глотков. Когда он приседает, чтобы поставить её на стол, замечает, что Джэкис смотрит на неё, как на жертву. Мунджо забирает кружку у него, не дожидаясь просьбы. — Я пойду, — говорит Чон У. Он делает полшага… и возвращается. Задумывается. Перестаёт думать и возвращает книгу на полку. — Что ты делаешь? — Оставляю тебе, — вздыхает Чон У. — Почитай. Научная литература, по-моему, чертовски скучная.

***

— С ней всё в порядке, — говорит Чон У, как только заходит в дверь. — А Мунджо накупил ей кучу игрушек и когтеточек. Не похоже, что он собирается от неё избавляться. Сокюн так широко улыбается, что Чон У хочется спросить, как у него челюсть до сих пор на месте. — И он сказал, что ты можешь навещать её по выходным. — Серьёзно?! — Ага, — Чон У плюхается на диван. — Ты куда собрался? — У меня акустический концерт, — Сокюн смущённо чешет затылок. — Хочешь пойти? Видеть Сокюна таким воодушевлённым заставляет Чон У почувствовать себя виноватым за то, что он постоянно смеётся над его талантом. Даже если это всегда в шутку. И даже если Сокюн это понимает и относится с юмором. Он уверен, что Сокюн не раздумывал бы, если бы Чон У пригласил его на одну из своих скучных корпоративных встреч. — Акустический рэп — это вообще вещь? — Ты ничего не понимаешь в музыке, хён. Так нельзя жить. — Ладно, пойду. — Серьёзно? — голос Сокюна звучит так, будто он разрывается между надеждой и ожиданием подвоха. — Да, — кивает Чон У. — Я ведь ни разу не видел, как ты выступаешь. — Правда? — повторяет Сокюн. — Ты не скажешь то же, что в прошлый раз? — А что я сказал в прошлый раз? — Ну, ты сначала согласился, а потом передумал и сказал, что лучше услышишь это у врат ада. Чон У смеётся. — Я правда так сказал? — Ага. И это сильно меня задело, Чон У, — Сокюн театрально прикладывает руку к сердцу и зажмуривает глаза. — Ты почти заставил меня бросить музыкальную карьеру. — Не неси чушь. Помоги мне встать.

***

Это ошибка. Чон У — писатель; он думал, что сможет найти в рэпе Сокюна хоть что-то достойное — например, в тексте. Увы, «мама, папа, деньги, хэй», произнесённые в расслабленной манере, совсем не его стиль. Он не понимает, почему бар продолжает его звать. — Ну как я?! — Отлично, — отвечает Чон У — ложь, которую он репетировал начиная где-то с седьмой песни. — Это… хорошо. Да, правда хорошо. Ты очень хорошо выступил. Улыбка Сокюна озаряет всё его лицо, щеки заливаются румянцем от комплимента. Чон У тоже улыбается — сам не замечает, как. Он уже собирается предложить пойти перекусить, но в этот момент звонит телефон. Он вытаскивает его из заднего кармана и смотрит на экран. Джиын💕 Он совсем забыл удалить её номер, хотя с момента расставания прошло уже порядочно времени. — Я… я сейчас, — бормочет он и выходит к двери бара, прежде чем провести пальцем по экрану и поднести телефон к уху. — Алло? — А… Чон У-оппа. Что-то в груди Чон У сжимается от её голоса. Он даже может представить, как она сейчас выглядит: опустив голову и обхватив локоть противоположной рукой. Он выходит на прохладный воздух и прислоняется к ближайшей стене. — Привет. — Привет, — медленно отвечает Джиын. — То есть… ты свободен? Чон У теряется. — Что? — Я хотела встретиться, — объясняет она. — Если ты свободен. Если нет, мы можем… можем выбрать другое время. — Нет-нет. Нет, я свободен, — поспешно говорит Чон У. — Где ты? — В кафе рядом с моей работой. Я пришлю тебе локацию, хорошо? — Хорошо, ладно. Он вежливо ждёт, пока она первая повесит трубку, и только потом убирает телефон обратно в карман. — Хён, пойдём поедим? Мои друзья сказали, что тут новое место открылось. Там дёшево, потому что пока что новенькое, и… — Не могу, — перебивает его Чон У. — Мне надо кое-куда. Эм… Увидимся дома. — Окей! — весело говорит Сокюн. — Поешь как следует, хён! — кричит он ему вслед. Может, жизнь Чон У наконец-то поворачивается в лучшую сторону. Ей просто нужно было время.

***

Джиын выглядит так же красиво, как всегда. Она сидит у окна, опершись локтями на стол и глядя наружу. Чон У подходит медленно, сердце стучит с каждым шагом всё громче, и останавливается перед столом. — Привет. Она поднимает на него взгляд, глаза немного расширяются, прежде чем она дарит ему тёплую улыбку. — Привет. Он вешает куртку на спинку стула напротив неё и садится, поджимая ноги под себя, чтобы избежать случайного, нежелательного контакта. — Ты… — начинает он. Он никогда не умел делать комплименты. Не умеет флиртовать или подбирать красивые слова. Поэтому просто говорит то, что пришло в голову. — Ты подстриглась. — А, да, — Джиын касается волос, обрамляющих лицо. — У сестры свадьба была пару недель назад, вот и решила что-то изменить. — Красивая, — выпаливает Чон У. — То есть… даже до стрижки. Просто… да, тебе идёт. Джиын сжимает губы в застенчивую улыбку. — Спасибо. — Она вышла за того бухгалтера? За этого… козла? — Оппа… — Джиын стонет с милой обиженной интонацией. — Да. Да, за него. Чон У качает головой и фыркает. Это заставляет Джиын засмеяться. Они оба ненавидели того парня. Богат как чёрт, а на день рождения подарил Чихе плюшевую игрушку. — Дай угадаю — хотел свадьбу дома. Только для семьи. — Оппа! — Джиын смеётся сквозь слово. Чон У улыбается, пряча руки под бёдра, когда к их столику подходит официантка. — Что будете заказывать? — Просто кофе, — отвечает Чон У. — Без сахара, пожалуйста. Когда она уходит, он смотрит на Джиын, достаёт руки и кладёт их на стол. — Ну? — Ну… Чон У ждёт. Он рассчитывает услышать… что-то. Может, как ты? — что-то, что подготовит почву к возможному возвращению. Или, может, она ждёт, что он заговорит первым. В конце концов, она ведь сделала первый шаг. — Джиын-а… — Вот вы где, голубки! Голос — до боли знакомый и до ужаса нежеланный. И та иллюзия, которую Чон У успел выстроить в голове, рушится за секунду, потому что… он знал. Знал, что всё это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Джэхо тянет стул рядом с Джиын, садится и устраивается поудобнее, откидываясь на спинку с видом полного расслабления. Чон У сглатывает, взгляд метается обратно к Джиын. — Мы хотели поговорить с тобой, — говорит она тихо. — Насчёт… — замолкает, нахмурившись, будто не знает, как продолжить. — Мы с Джиын встречаемся, — объявляет Джэхо. — Я говорил ей, что ты, наверное, не будешь против, ты ведь сам говорил, что всё прошло, но она настояла, чтобы мы поговорили с тобой. Из уважения. Чон У обхватывает руками кружку с кофе. Когда он появился? Он горячий. Обжигает кожу, но он не может заставить себя отпустить. Пусть боль отвлечёт от происходящего. — Ты же не против, правда? — спрашивает Джэхо. — Да, — выдыхает Чон У. — Да, всё в порядке, — он натягивает улыбку, пальцы ног скрещиваются в ботинках, трутся друг о друга, пока не становится больно. — Давно? — Всего неделя, — Джиын звучит виновато. Словно пытается смягчить удар, сделать так, чтобы её роман с боссом, старшим по работе и другом Чон У, с которым она познакомилась через него, казался не таким уж предательским. — Он был моим спутником на свадьбе, и я… мы… — Тебе не нужно объясняться, Джиын-а, — Джэхо укоризненно цокает языком. Он тянется к её волосам и нежно заправляет выбившуюся прядь за ухо. — Чон У — взрослый человек. Он поймёт. Правда, Чон У? — Что? — Чон У отводит взгляд от этого движения и смотрит в лицо Джэхо. — А, да. Да. Прости, я… Джэхо берёт свою кружку и делает глоток. — Я как раз вспомнил, что сосед звал меня — там новое кафе открылось возле бара, где он выступает. Я обещал прийти к девяти. Он встаёт. — Чон У-оппа… — Джиын звучит грустно, когда он снимает куртку со спинки стула. Он улыбается ей. — Всё в порядке, — говорит он, натягивая куртку. — Я рад за вас, — затем смотрит на Джэхо, и добавляет: — Только если ты её обидишь… — Я умею беречь сокровища, — Джэхо шутливо указывает на него пальцем. Джиын смущённо фыркает, глядя на него с живым блеском в глазах. — Не угрожай мне. Чон У выдавливает из себя смех.

***

На него успевают накричать два соседа Мунджо, прежде чем он находит нужную дверь. Стук кулаком по дереву глухой, усиленный тем, что Чон У опирается на дверь лбом. Размытость в глазах становится только хуже, когда Мунджо открывает, и Чон У теряет равновесие. Мунджо инстинктивно подхватывает его. Чон У благодарен за это. Он сейчас легкий, почти невесомый. Идеальный. Безупречный. — Ну, и тебе добрый вечер, — с вежливой улыбкой приветствует Мунджо. — Со мной… — Чон У вырывается из его рук и выпрямляется, покачиваясь от выпитого. — Что-то не так? Почему.. Он спотыкается по пути в гостиную, пытаясь снять куртку. — Почему она выбрала этого козла, а не меня, а? — Вот это действительно интересно, — Мунджо подыгрывает без всякого контекста, идя следом. Он помогает Чон У снять куртку. — Сядь, пока не упал, дорогой. Ты перебрал. — Я ведь… весёлый, — Чон У машет рукой в воздухе. — Это правда. — И я добрый. — Спорно, — Мунджо дразнит его, пальцами легко касаясь его поясницы. — Садись. — Я могу быть! — раздражённо бросает Чон У, плюхается на диван. — Почему она, — он тяжело вздыхает, проводя рукой по щеке, — почему она смотрит на него так? Это потому что он богатый? — Возможно. — Или потому что у него… у него компания? — Чон У лезет в волосы. — У него один этаж и четыре человека. И это даже не его! Он не сам всего добился. Он родился с серебряной ложкой во рту. Мунджо едва сдерживает улыбку. — Разве это так чертовски много? — бормочет Чон У. — Просто… чтобы кто-то посмотрел на меня так. Или…Или… — он прикрывает отрыжку ладонью. — Я разве не заслуживаю этого? — Заслуживаешь. — Тогда почему… — Чон У смотрит на него мутным взглядом. — Что я… — он выдыхает, плечи обвисают. — Что я здесь делаю… Чёрт. Прости… поздно… Что я здесь делаю? Мунджо уверен, что вопрос Чон У не только о месте. — Думаю, у тебя был тяжёлый день. Лицо Чон У искажает выражение, будто его распарывают тупым ножом. Это больно. Это рвёт сердце. Мунджо чувствует, как в нём поднимаются злость и тоска, мешаясь друг с другом. Он трет пальцы, наказывая их за то, что они хотят действовать без разрешения. Потом решает: Чон У всё равно не вспомнит. Он слишком пьян. И Мунджо позволяет себе слабость. Ослабляет поводья. Он поднимает руку и бережно касается его щеки, большим пальцем разглаживает болезненные линии, стирает их с лица. Чон У принимает это прикосновение, склоняется к нему, глаза полны боли. — Прости, — выдыхает он. — За… чёрт, уже поздно. — Я всё равно не спал. Ты мне никогда не в тягость. Чон У медленно выдыхает, накрывает руку Мунджо своей, веки тяжелеют от алкоголя. — Хотел бы… — губы приоткрываются, чтобы закончить фразу, но он только грустно улыбается. Пальцы лениво скользят по руке Мунджо. — Хотел бы, чтобы ты был женщиной. Это… Ах. Возможно, это последнее, что Мунджо ожидал услышать от него в таком состоянии. Обычно Чон У просто становился более физичным, немного более дерзким в пьяном виде. И хотя Мунджо чувствует, что Чон У только что выдал то, что прятал очень глубоко, и хотя знание этого кажется почти нарушением личного, боль всё равно расползается под рёбрами. Он понимает. Понимает, что Чон У на том этапе жизни, где жаждет стабильности, идеала. А идеал этот включает в себя финансовую безопасность и жену — чего у него пока нет. Чон У запутался. Мунджо понимает. Он хватается за всё, что может дать ощущение завершённости. Слишком крепко держит ручку, пытаясь дописать книгу под слишком жёсткий дедлайн. Но ни одно из этих осознаний не притупляет боль. Чон У роняет лоб на плечо Мунджо, сам весь склонившись в печальной дуге. — М-м. Хочешь заняться сексом? — Нет, — Мунджо не хотел звучать так сухо. Он сглатывает, смягчая голос. — Нет. Ты слишком пьян. Ложись лучше. Чон У вздыхает и позволяет Мунджо уложить себя на диван, укрывает его пледом. — Точно не хочешь… — Чон У выталкивает плед ногой, закидывает икру ему на бедро, неумело соблазняет. Это заставляет Мунджо улыбнуться. — Может, завтра. Когда ты протрезвеешь. — Ладно… — растягивает Чон У, пока Мунджо заправляет его обратно под одеяло. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи.

***

Первое, что Чон У осознаёт, открывая глаза навстречу приглушённому свету, льющемуся из окна — слишком большого, чтобы быть его, — это Джэйкис, свернувшаяся клубочком у него на груди и довольно урчащая с закрытыми глазами. Второе — это тупая боль в голове. — Чёрт, — бормочет он. — Ааа, блять… Он пытается сдвинуть Джэйкис так, чтобы не рассердить её, но кошка встаёт и уходит раньше, чем он успевает предложить ей весь диван. — Чёрт, — выдыхает он, потирая ладонью глаз. Что, чёрт возьми, произошло вчера ночью? Он помнит, как напился в баре у своего дома. И всё. Он не помнит, как ушёл. Не помнит, как оказался здесь. Он что, звонил Мунджо? Пришёл пешком? Или спустил восемь тысяч вон на такси? Он смотрит на часы над телевизором. 8:49 утра. — Чёрт. Это единственное слово, которое он может сейчас выговорить. Он садится, ставит ноги на пол и тянется за бутылкой воды и полоской таблеток, которые Мунджо так любезно оставил на журнальном столике. — Выкидывать гостя на диван, — ворчит он, бросая раздражённый взгляд на плотно закрытую дверь спальни Мунджо. Это ведь не то чтобы они были не настолько близки, чтобы спать вместе. Они делали куда больше, чем просто спали. В итоге он оказывается под душем Мунджо. Струя здесь сильнее, вода горячее, и у Мунджо столько шампуней, что Чон У использует по капле от каждого. Вытершись, он осторожно сдвигает Джэйкис с кучи своей одежды ногой, прежде чем выйти. 9:37. Мунджо стоит у кухонной стойки, готовит завтрак. Чон У видит его из гостиной. Он выглядит уставшим, как будто похмелье у него, а не у Чон У. Как будто он не спал. Как будто всю ночь о чём-то думал. Чон У лихорадочно пытается вспомнить хоть что-то с прошлого вечера и сдаётся через полминуты. — Я принял душ… Надеюсь, ты не против. Мунджо разрезает помидор: — Всё в порядке. — Спасибо, — Чон У досушивает волосы, закидывает полотенце на плечо и идёт к столу, где лежит его телефон. — Тебе звонил друг, — говорит Мунджо, не повышая голос, но слышно, что он устал. — Сосед по комнате. Волновался. — Ты ответил на мой телефон? — Чон У застывает в дверях кухни. — Он меня разбудил, — Мунджо поворачивается спиной, моет нож. — Не переживай. Я сказал, что я друг, ты зашёл проверить Джэйкис и уснул на диване. — А. Мунджо даже не смотрит на него. Всё его внимание — сэндвичу. Он готовит его машинально, без лишней заботы, но всё равно идеально. Даже порядок ингредиентов — правильный. — Сокюн что-то сказал? — осторожно спрашивает Чон У. — Или обидел тебя? Он не говорил ничего насчёт Джэйкис? — Нет. — Ладно, — Чон У прикусывает нижнюю губу. — Кстати… мы… Он делает неопределённый жест рукой, надеясь, что того достаточно. — Переспали? — предлагает Мунджо. Звучит как пощёчина. Такие слова из уст Мунджо обычно бы заводили, но сейчас Чон У чувствует только раздражение. — Думаешь, это мой стиль? Пользоваться тобой, рассчитывая, что ты ничего не вспомнишь наутро? — Кто-то явно встал не с той ноги, — говорит Чон У, стараясь не звучать обиженно. — Я просто хотел убедиться. Мунджо аккуратно выкладывает сэндвич на тарелку и пододвигает её: — Тебе стоит поесть перед работой. — А… — Чон У смотрит на тарелку, чувствуя вину, узнав, что сэндвич был для него. — Я взял отгул, но да. Спасибо. — Я опаздываю в клинику. Чон У сглатывает. — Понятно. Тогда тебе лучше идти. Он чувствует, что с Мунджо что-то не так. И почти уверен, что это из-за него. Он теряет фильтры, когда пьян. Мунджо похлопывает его по плечу, проходя мимо, и Чон У поворачивается, чтобы посмотреть, как он берёт пиджак с вешалки у двери, не бросив на него ни взгляда. — Хорошего дня. — И тебе, пока, Джэйкис. Кошка отвечает коротким звуком, за которым следует щелчок входной двери. Она ещё пять минут продолжает драть мунджовское кресло, прежде чем решает, что с утренним хулиганством покончено. После чего встаёт у ног Чон У, подняв голову и протяжно мяукнув. Чон У отводит взгляд от двери, смотрит на неё. Он решает, что Мунджо просто не в настроении сегодня. Он попробует всё исправить позже. А пока… — Как насчёт лакомства? Ответом становится ещё одно громкое мяуканье, и Джэйкис начинает тереться о его ноги.