crack open a bottle of red

Привет. Как дела? Ты свободен? Чон У стирает последнее сообщение и уставился в экран. Прошёл месяц с тех пор, как они в последний раз переписывались, чуть меньше — с момента их последней встречи. С тех пор, как Чон У вообще видел Мунджо. Для человека, который хочет стать писателем, он чертовски плохо подбирает слова. Что он вообще должен написать? Он ведь не виноват. Он был честен как Мунджо, блять, и хотел. Мунджо не имел права всё оборвать из-за этого. Глупая причина. Это проблема Чон У. Она не должна мешать… их взаимному удовольствию. Верно? Он думал, что Мунджо переосмыслит его слова и… Позвонит. Или что-то напишет. Хотя это совсем не в стиле Мунджо. Он из тех, кто действует напрямик. Но прошёл почти месяц, и Мунджо, похоже, даже не обеспокоен. Он его просто… маринует. Чон У с раздражённым вздохом кладёт телефон и придвигается ближе к столу. Бёнмин сегодня не пришёл. У него грипп, и мать не выпускает его из постели. Чон У однажды видел эту женщину и… ну, яблоко от яблони недалеко падает. Он надеется, что грипп его прикончит. — Чон У? — А? Что? — Чон У переводит взгляд на Юджон, глаза удивлённые, вопросительные. — С возвращением, — смеётся она. — Ты в последнее время такой рассеянный. Всё в порядке? — А… Да. Я… я в порядке. Просто немного устал, — Чон У улыбается и благодарно кивает. — Спасибо, что волнуешься. — Не за что. Можешь поговорить со мной в любое время, — заверяет его Юджон. — И хорошо, что Бёнмина не будет до следующей недели. Можешь немного расслабиться. Чон У натянуто смеётся и снова поворачивается к экрану.

***

— Хён! Привет! Ты меня слышишь? Чон У отрывается от телефона, только когда Сокюн машет рукой прямо перед его глазами. — Что? — спрашивает он, грубее, чем обычно. — Воу, — Сокюн поднимает руки, будто сдаётся. — Остынь, бро. — Прекрати с этим английским, — вздыхает Чон У, выключает телефон и отбрасывает его в сторону. — Что с тобой творится? — ворчит Сокюн. — Ничего, — Чон У поднимается на ноги и выключает телевизор. Они всё равно не особо следили за тем, что там показывали. Сокюн был слишком занят написанием текстов, мозг Чон У вообще будто отсутствовал, да и если честно, на их счет за электричество лучше не смотреть. Он хватает телефон и засовывает его под рукав. — Я спать. — Сейчас семь… — Я устал. — Ладно, — коротко отвечает он, на редкость сдержавшись. — Спокойной ночи, хён. Чон У тихо закрывает за собой дверь и бросается на кровать. Сон приходит довольно быстро — всё, что он может делать, это уставиться в потолок. Он просыпается посреди ночи — с каменным стояком и в липком поту. Прошло уже немало времени с тех пор, как ему в последний раз снился хоть какой-нибудь сон. Вынужденное целомудрие, в которое он себя загнал, буквально рушит ему жизнь. Он тупо смотрит на поисковую строку, пальцы зависают над тускло освещёнными клавишами. Секунды. Минута. 3:42 превращается в 3:51, и Чон У смеётся над собой. Смеётся над самой мыслью отказаться от гей-порно, будто он сам не трахался с мужчиной. Бесчисленное количество раз. В самых разных позах. Он что, такой уж лицемер? В любом случае, он с раздражением захлопывает ноутбук и ставит его на прикроватную тумбочку. Пытается снова уснуть. Слышит, как Сокюн выходит из комнаты. Слышит, как наливает воду в стакан, как жадно выпивает её — и возвращается обратно к себе. Спустя, казалось бы, часы, через окно тускло пробивается серый рассвет, и Чон У про себя благодарит всё на свете за этот сигнал: пора собираться на работу.

***

— И я очень отстаю с написанием текста. Кажется, у меня… творческий кризис? Так это называется у писателей, да? Наверное, всё из-за того, что у меня закончился блокнот. Надо купить новый. Чон У медленно выдыхает и прижимает лоб к тыльной стороне запястья, стараясь не показывать, насколько ему плевать на всё это. — Хён, ты вообще меня слушаешь? — Нет, — протянуто отвечает Чон У, поднимая кружку с чаем к губам. — Чай вкусный. — Ты в последнее время какой-то странный, — говорит Сокюн. — Всё в порядке, хён? — Странный, — эхом повторяет Чон У, насмешливо, почти зло. — Всё нормально. — Это… эм, из-за того человека, с которым ты встречаешься? — Сокюн тянется к чайнику, аккуратно обхватывая его ручку. — Ты когда-нибудь заткнёшься? Сокюн замолкает. На несколько секунд. Потом отпускает ручку и встаёт. — Хорошего дня, хён. Тон, с которым он это говорит — нарочито бодрый, чересчур вежливый — подсказывает Чон У, что он наконец задел за живое. — Сокюн-а… Тот уходит, не говоря ни слова, с демонстративными шагами, будто обиженный ребёнок.

***

Джэхо сегодня подозрительно весёлый. Такое ощущение, будто весь мир ополчился на Чон У. — У меня хорошее предчувствие насчёт сегодняшнего дня! — заявляет он, едва перешагнув порог с явным опозданием. — У кого ещё хорошее предчувствие? — Только у вас, начальник, — тихо отвечает Юджон. — С чего вы такой довольный? — Расскажу всем за ужином, — улыбается Джэхо, как раз в тот момент, когда в дверь врывается Санман. — Начальник, вы видели статью, которую Ючхоль написал о вас? Джэхо нахмуривается, упирая руки в бока. — Ючхоль? — повторяет он. — Ааах, не говори, что он всё-таки сделал это. — Что именно? — спрашивает Юджон. — Я как-то сказал ему, что могу прикрыть всю его редакцию, если захочу. Он, видимо, обиделся, — отвечает Джэхо небрежно. — Покажи, что он там написал. Повисает пауза. Экран Чон У гаснет от бездействия, и он смотрит на отражение Джэхо за своей спиной, пока тот изучает телефон Санмана. — Нарцисс? С серебряной ложкой во рту? Дешёвая рабочая сила? Это про меня?! Чон У сдерживает смешок. — Яа… — фыркает Джэхо. — Да это детский сад какой-то! — Он машет пальцем на экран телефона и бросает взгляд в сторону двери, надутый, как ребёнок. — Теперь я понимаю, что значит быть жертвой собственного успеха. Зависть — серьёзная вещь, знаете ли. Чон У почти хочет согласиться. Хочет сказать, что именно зависть толкнула Джэхо к Джиын. — Возьмём, к примеру, Чон У, — вдруг говорит Джэхо. Чон У оборачивается, глядя на старшего через плечо. — Чон У? — переспрашивает Юджон одновременно с тем, как Санман говорит: — А что с ним? — Он был гением в университете! — восклицает Джэхо. — Все профессора говорили, что он станет будущим корейской литературы. Удивлялись, как такая маленькая голова, — он складывает ладони в кружок, — может вместить такой огромный мозг. Чон У моргает. Какого хрена он несёт? — Но, конечно, все студенты начали ему завидовать! Сглазили, как это называется. И вот теперь посмотрите на него! Приходится вкалывать, чтобы хотя бы… — Ради тебя, — перебивает Чон У. — …положить еду на свой… Что? — Вкалывать ради тебя, — уточняет Чон У. — Разве не поэтому я здесь? Чтобы ты мог выжать из меня всё по минимуму? — Чон У… — мягко зовёт Юджон, пытаясь его успокоить. Чон У спокоен. По его мнению, он сейчас невероятно спокоен. — Я-я, что на тебя нашло сегодня? — Джэхо прищуривается, наклоняя подбородок. — Переходный возраст? Челюсть Чон У напрягается. Звонит телефон, и Юджон уходит, бросив звонкое «алло!» в коридор. — Если хочешь прибавку — мог бы просто сказать, — говорит Джэхо, как ни в чём не бывало. Чон У почти хочет замолчать. Сыграть в дружелюбие. Именно этим сейчас занимается Джэхо — делает вид, что всё ерунда, будто деньги для него — ничто, будто Чон У просто надо было попросить. Наверняка это попытка пристыдить его в молчание. Значит… — Да, — выдыхает Чон У, глотая раздражение. — Я хочу прибавку. Джэхо машет рукой, будто это сущая ерунда: — Вот! — Я хочу вдвое больше за то, что терплю этого придурка, которого сейчас нянчит собственная мама. В комнате наступает тишина. Достаточная, чтобы Чон У почувствовал напряжение в теле. Но потом Джэхо смеётся, и Санман подхватывает, хоть и гораздо более неуверенно. — Вот почему я его и держу, — Джэхо направляется к себе в кабинет. — Никогда не боится сказать, что думает. Напоминает мне Мунджо. Сейчас наберу пару номеров, надо исправить то, что этот хорёк напечатал. Ах, а я ведь думал… Дверь захлопывается за ним, приглушая его бурчание, а у Чон У во рту остаётся горький привкус. Зачем он вообще упомянул Мунджо?

***

Чон У… не умеет извиняться. Никогда не умел, и до того раза, как Мунджо заставил его извиниться, он вообще не помнит, чтобы когда-либо кому-то выражал сожаление. Он до сих пор не привык к этому. Его язык не знает, как устроено слово «прости». Поэтому… он покупает Сокюну блокнот. Он дважды стучит в дверь комнаты младшего, прежде чем повернуть ручку и войти. Сокюн сидит на кровати, облокотившись на изголовье, с телефоном в руке. Он никак не реагирует, даже когда Чон У прочищает горло. — Привет. Когда он не отвечает, Чон У сглатывает, сжимая руку на дверной ручке. — Ты серьёзно собираешься игнорировать меня? Ты ведь не ребёнок. — Ты сам сказал мне заткнуться. — Я был не в духе, — парирует Чон У. — Я не это имел в виду. Ты же знаешь, какой я по утрам. Он продолжает заниматься своими делами. Чон У отчётливо слышит звук мчащейся машины — вероятно, игра. Он остаётся в дверях ещё на несколько секунд, затем заходит и ставит подарочный пакет на комод. Он замечает, как взгляд Сокюна на долю секунды скользит к пакету — с любопытством — как раз в тот момент, когда игра объявляет о его проигрыше.

***

Это срабатывает. Сокюн уже на следующее утро пишет в новом блокноте. — Эм… Что ты… — Чон У прочищает горло, указывая ложкой на блокнот. — Что пишешь? — Узнаешь, когда придёшь на мой концерт, — отвечает он с широкой, сияющей улыбкой. Чон У закатывает глаза. — Теперь ты просто пользуешься ситуацией. — Решил попробовать, — пожимает плечами он. — Во сколько ты вернёшься сегодня с работы? — Эм. Примерно… около пяти. — Около парка, где я обычно выступаю, открылся новый паб, — предлагает Сокюн. — Хочешь попробовать? — Сегодня не получится, — отказывается Чон У, машет рукой. — У меня… айш, у меня куча работы, когда вернусь. — Ничего! Я тогда с парнями поболтаю, чтобы тебе не мешать. Чон У благодарно улыбается.

***

Когда он возвращается домой, то с головой погружается в работу, с которой давно отстал — глаза прикованы к экрану, пальцы бегают по клавиатуре, заполняя каждую ячейку таблицы, пока он не убеждается, что всё доделал. Он заканчивает раньше, чем ожидал — около восьми, хотя думал, что будет сидеть над этим до утра. Но вместо того чтобы отдыхать — потому что он знает, что любые попытки уснуть приведут к мыслям, которых он хочет избежать — он решает немного прибраться на кухне. «Немного» быстро превращается в посуду, рабочие поверхности, столы, шкафчики, а затем — в маркировку всех баночек со специями стикерами с названиями. На этом он не останавливается. Загонять себя — лучший способ реально отдохнуть: он просто будет слишком уставшим, чтобы делать что-либо, кроме как вырубиться. Потом — стирка. Потом — гостиная. Потом — ванная: он выбрасывает пустые флаконы шампуня, оттирает зеркало и раковину. Он уже наполовину разобрался со своей комнатой, когда находит в ящике пачку сигарет. Это… было давно. Очень давно. Но облегчение, которое они сулят, окатывает его ещё до того, как он вскрывает упаковку. Он закуривает одну, но не докуривает до конца — тушит о подоконник после трёх затяжек и смахивает остатки вниз. Когда он возвращается к уборке, раздражения как будто стало меньше. Он вообще-то чистоплотный человек. Сокюн всегда говорил, что восхищается тем, насколько Чон У организован, и каждый раз Чон У сдерживался, чтобы не сказать: «Ну хоть что-то в моей жизни не полный сраный бардак». Он переставляет вещи на прикроватной тумбочке, когда замечает новые подушки на своей кровати. Он ставит дешёвый цифровой будильник на место и тянется к одной из них. Они мягкие; его рука буквально тонет в ней, как только он сжимает её пальцами. Его мама раньше шила подушки и одеяла на заказ — подработка, чтобы помочь Чон У с оплатой учёбы. Чон У часто помогал ей — из чувства вины. Так что он знает: эти подушки, скорее всего, набиты гусиным пухом или чем-то подобным. Вероятно, это стресс. Вероятно, это — долгое воздержание. Но подушки такие мягкие, такие манящие. Поэтому он пытается расслабиться по-своему. Это стыдно. Чертовски стыдно в его возрасте — заниматься таким, оседлав подушку. Но наконец-то он утоляет зудящее желание разрядки, которое мучило его, казалось, годами. Его член скользит от трения, равномерно намокая в спортивных штанах. Он вынужден прикусить нижнюю губу, втянуть её в рот, чтобы сдержать стон. Вместо этого он выпускает его дрожащим выдохом через нос. Чувствует запах табака в своём дыхании. Холодно. Даже при закрытых окнах и одеяле под коленями, даже после двух часов возни Мунджо по квартире, удовольствие почти не согревает его. И всё же это не мешает ему спустить штаны для прямого контакта кожи с тканью. Они собираются посреди бёдер, мурашки бегут по коже, когда он наклоняется вперёд, рот нависает над пустым пространством, которое когда-то занимала подушка. Слюна скапливается под ним, его член твердеет между животом и подушкой, крепко зажатой между бёдрами. — Чёрт, — выдыхает он шёпотом. Он хватается за простыни, держит их так крепко, что слышит, как они рвутся, когда его бёдра двигаются быстрее, вращаясь маленькими, плотными кругами, и первые капли пота выступают на лбу и собираются в ямках ключиц, впадине поясницы, прилипая рубашкой к телу. Невероятно наконец-то получить хоть какое-то облегчение. Он делал это всего раз или два раньше, когда был гормональным подростком с уставшим запястьем. Он не помнит, чтобы тогда это было так хорошо. Тогда это не было так. Его подушки были слишком жёсткими. Ему всегда приходилось класть несколько слоёв между ними и членом, чтобы не пораниться, что, естественно, притупляло ощущения. А это? Это похоже на рай. И где-то в глубине души он задаётся вопросом — что бы сказал Мунджо, если бы увидел его сейчас. Он всегда в шутку говорил Чон У, что тот плохо обращается со своим телом. Что бы он подумал, если бы увидел, как он «ездит» на своей подушке? Эта мысль заставляет его зажмуриться, огонь пульсирует глубоко в животе и лижет внутренности вен, когда он раскачивается взад и вперёд. Кровать движется от силы его движений, пружины скрипят, когда он дергается быстрее и тянется к нижнему краю своей майки, чтобы засунуть её в рот. Мунджо понравилось бы это. Он бы сохранял дистанцию между ними. Вероятно, остался бы в одежде. Вероятно — закатал бы рукава. Откинулся бы на стену Чон У, склонив голову набок. Руки скрещены на груди. Он бы сказал ему, что тот выглядит красиво. Что у него всё так хорошо получается. Молодец. Помедленнее, милый. Не хочу, чтобы ты получил ожог от трения. Вот так… вот так. Чон У сжимает ткань зубами, пытаясь подавить низкий, сдавленный стон. Он уже на грани — всё тело напряжено, дыхание сбивается. Осталось совсем немного. Его рука опускается, и сперма покрывает кончики его пальцев, прежде чем он отводит руку назад, размазывая её по своему отверстию, замедляя свои толчки до томного, ленивого движения, чтобы всё это растянуть. Его палец едва успевает обвести край, прежде чем голос в его голове цокает. Мунджо отталкивается от стены и приближается к нему. — Руки прочь, милый. Чон У растворяется в удовольствии, тонет в нём. Его отверстие сжимается, и его яички подтягиваются, глаза трепещуще закрываются. — Пожалуйста, — прохрипел бы он. Мунджо улыбнётся. Он — сам потянется назад и свернёт тонкий палец в него с тем же мастерством, что и его язык. Мозг Чон У легко подсовывает ему образ — не фантазия, а воспоминание. Руки Мунджо на его бёдрах, горячее дыхание у основания шеи, лёгкий укус, за которым следуют поцелуи вдоль позвоночника — точка за точкой, как будто он выучил каждую впадину наизусть. Он наклонялся к нему с такой сосредоточенностью, будто хотел оставить след на каждом миллиметре кожи. Он раздвинул бы его большими пальцами и поцеловал. Чон У давится именем Мунджо, слюна заглушает стон, когда он наконец, наконец достигает кульминации. Он расслабляет бёдра, тяжело сглатывает, прежде чем откидывается на спину. В своём столь необходимом блаженном кайфе Мунджо забрался бы на него и поцеловал. Коротко и нежно. Он откинул бы его влажные от пота волосы с лица и поцеловал бы его в лоб. — Ты справился так хорошо. После этого легко заснуть.

***

— Хён, как тебе новые подушки? — Что? — переспросил Чон У, сердце дернулось в груди. — Я купил их вчера. Там была скидка сорок процентов. Тебе понравились? — Отличные, — ответил Чон У как можно более безразлично, стараясь не вспоминать, насколько они были хороши. — Спасибо. Сокюн отмахнулся, мол, ерунда. — А! Ты спал, когда я вернулся. Я хотел сказать, что, возможно, устроился на работу! — А. Правда? — переспросил Чон У. — Окей, история забавная, — Он заёрзал на месте, предвкушая рассказ. — Я был в торговом центре, да? У нас же там друг работает в игровом зале. В общем — ко мне подошла женщина. Очень красивая… Чон У моргнул, глядя на него. — Она сказала, что работает в Ми… ну, в модельном агентстве — у них там больше миллиона подписчиков в инстаграме. Дала мне визитку и попросила позвонить. Чон У приподнял бровь. — Моделинг? Ты? — Ях! Это что сейчас было?! — возмутился Сокюн. — Я же красивый! Чон У фыркнул со смехом: — Я не говорил, что ты не красивый. Сокюн смутился от подтверждения, что он, действительно, симпатичный, и неуверенно почесал за ухом: — Хотя, конечно, не такой красивый, как ты… — Заткнись. — В общем… может быть, если там будут хорошо платить… — Сокюн замялся, поёрзал на стуле. Чон У ждал продолжения. Ждал, что тот скажет «Я съеду» или «Смогу сам снимать эту квартиру». Он не знал, почему ждал этого. Сокюн не выглядел как человек, который бросит его при первой же возможности. Они же… друзья. Наверное. — Может, ты поговоришь со своим другом, и у нас снова будет Джэкис. У Чон У всё внутри оборвалось. Сердце сжалось от намёка на Мунджо. — А. А… ну да. Посмотрим, — пробормотал он. — Доедай, и пойдём вместе.

***

— Всем внимание! У меня объявление! Джэхо постучал по столу ключами от машины, чтобы привлечь внимание сотрудников. Все обернулись к нему. — С сегодняшнего дня! — закричал Джэхо. — С сегодняшнего дня! Юджон затеяла импровизированную дробь, отбивая ритм по своим бёдрам. — Айш, атмосфера какая-то не та, — заскулил Джэхо. — Как насчёт завтра вечером? Я хотел сообщить об этом в прошлый раз, но этот мелкий ублюдок-журналист испортил мне весь день. — Что случилось? — Я хочу, чтобы все были в сборе. — Я не могу сегодня, — резко сказал Чон У. — Извините. У меня… Он шмыгнул носом. — У меня дела. — Всегда портишь всю малину, Чон У-я, — Джэхо слишком долго смотрит на него, с рукой на бедре и наклонённой головой. — Ладно. Придётся тебе подождать до конца выходных. Чон У совершенно всё равно.

***

На следующий день Сокюн весь день ходит за ним хвостом, уговаривая пойти в новый паб. В конце концов, Чон У соглашается — с условием, что завтра Сокюн оставит его в покое. Ему нужно работать над романом. Они едва успевают зайти в паб, как к ним подходит один из работников и сообщает, что свободных столов нет. Что логично — место новое. Сокюн уже начинает бурчать, что слышал, будто клубничный милкшейк там просто божественный, как Чон У разворачивает его к двери. И тут раздаётся нежеланный голос: — Чон У! Чон У оборачивается, глаза расширяются. — А… хён… — Я думал, ты не собирался приходить, — усмехается Джэхо. — Что, прикидывался недоступным? — А… нет, я просто… — Чон У кивает назад, за спину. — Я здесь с другом. Сокюн делает шаг вперёд и встаёт рядом с сияющей улыбкой: — Привет! Он машет рукой и трёт нос. — Я Кан Сокюн, — и низко, с преувеличением, кланяется. — Освободите место, — восклицает Джэхо. — Нет, я не… — Чон У делает шаг назад. Он избегает смотреть в сторону тех, с кем пришёл Джэхо. Он не хочет портить себе настроение. — Садись. Это не просьба, — Джэхо указывает на место напротив себя. — Мы не собирались оставаться, — Но Сокюн уже с радостью садится. Как щенок. Он занимает место напротив Юджон, оставляя то, на которое указал Джэхо, пустым. Чон У сглатывает, быстро оглядывается и нехотя садится сам. Ему не нужно смотреть влево, чтобы понять, кто рядом. Он чувствует запах. Запах гвоздики, перебитый парфюмом. — Я много о вас слышал, Сокюн. Вы поёте, да? Сокюн наклоняется вперёд и бросает на Чон У застенчивый взгляд, прежде чем кивнуть. — Ну… я читаю рэп. — Уверен, у вас отлично получается, — говорит Мунджо, всегда готовый щедро раздавать похвалы. Кому угодно. — Чон У-хён сказал, что я хорош? — В той или иной мере, — усмехается Мунджо. Все разговаривают парами, но Чон У слышит только то, что происходит слева от него. Сокюн быстро заказывает себе клубничный милкшейк. — А вы кто вообще, аджосси? — Ах, извините, забыл представиться, — Мунджо выпрямляется. — Я Со Мунджо, стоматолог вашего соседа. Я приютил вашего кота. Чон У тяжело сглатывает. «Ваш сосед». Теперь он просто сосед? Просто какой-то сосед? — Оу! — тянет Сокюн. — Доктор Со. Приятно познакомиться. Чон У даже не сказал, что вы такой красавчик. Мунджо смеётся, но не комментирует. Даже не смотрит в сторону Чон У. — Я вот хотел спросить… про Джэкис… Чон У наливает себе соджу и осушает стакан залпом. Он тянется за сигаретой, достаёт её из внутреннего кармана пиджака и зажимает губами. Огниво у Джэхо — единственное на столе. Он берёт его и прикрывает сигарету рукой, чтобы зажечь. — Всё-таки сорвался, Юн? — дразнит Джэхо. — Стресс, — коротко отвечает Чон У, глубоко затягиваясь. Следом — ещё один стакан. Телефон пиликает. Он откладывает сигарету, чтобы достать его. Неизвестный номер: «можешь скинуть файлы?» Чон У тяжело вздыхает, палец замирает над клавиатурой. Потом он решает, что слишком поздно, чтобы этот урод писал ему. Выключает телефон и кладёт его экраном вниз. Заливает в себя ещё стакан и тянется к сигарете… Но чья-то рука опережает его. Тушит сигарету в пепельнице. И если бы это сделал кто-то другой — Чон У бы разозлился. Разразился бы скандалом. Но он смотрит на Джиын — и та улыбается ему. И говорит: — Ты хорошо держался, оппа. Ты сильнее этого. У Чон У напрягается челюсть, выдвигается подбородок. — Обогнала меня, Джиын. Этот голос. От него у Чон У закипает кровь. Его руки сжимаются в кулаки, когда локоть Мунджо мягко толкает его в бок. — Твои зубы слишком хороши, чтобы потерять их из-за пародонтоза, Чон У, — шепчет он. — Так что, мне нужно, чтобы ты уменьшил дозу. Приказ стоматолога. Он не имеет права. Не имеет гребаного права это делать. Это нечестно. Чон У смотрит на него. Впервые за… слишком долго. Губы Мунджо изгибаются в мягкую улыбку, взгляд скользит между его глазами. — Мунджо, можно у вас кое-что спросить? Чон У отводит взгляд, к бутылке соджу. Он улыбается Джиын, когда их взгляды встречаются. — Конечно. — Вы сейчас встречаетесь с кем-нибудь? Вопрос тут же гасит несколько разговоров за столом. По разным причинам. Жалобы Джэхо на того репортёра сжимаются в короткий визг, прежде чем он смотрит на Мунджо. Смотрит так, словно жаждет возможности ткнуть его носом в то, что у него рядом — прекрасная женщина. Нет, красивая женщина. Потому что только это для него имеет значение. Женщина, на которую он с момента появления Чон У даже не взглянул. Юджон хочет получить повод сделать первый шаг. А Чон У… Он просто хочет знать. Насколько легко его можно забыть. — Встречаюсь, — спокойно отвечает Мунджо. Чон У опрокидывает ещё один стакан. Потом ещё один. — Правда?! — восклицает Юджон. — Ага, — смеётся Мунджо. — Ты ведь хочешь остепениться? — вставляет Джэхо. — Ты же стареешь. Эти внешние данные вечно не продлятся, сам знаешь. Правда, Джиын? Чон У усмехается и снова наполняет стакан. — Мне кто-то нравится, — спокойно признаётся Мунджо. У Чон У дёргается колено, он задевает нижнюю часть стола и резко шипит от боли, проливая алкоголь через край стакана. — Хён, ты в порядке? — Сокюн оборачивается к нему. Его рука перекидывается за спинку стула Мунджо и касается локтя Чон У. — Ты слишком много пьёшь, — шепчет он тише. — Может, пойдём домой? — Нет, — Чон У отодвигает стул. — Мне нужно на воздух. Снаружи он прижимается спиной к кирпичной стене, закидывает голову назад и закрывает глаза. Алкоголь начинает действовать. Он ещё не пьян, его выдержка выше, чем у обычного человека после пары рюмок соджу. Но он хмельной. Достаточно, чтобы сказать всё, что у него на уме — и пожалеть потом. Чон У не хочет открывать глаза. Он вдыхает запах мокрой земли, губы чуть разомкнуты, капли дождя попадают на лицо. С каждым вдохом он наполняет лёгкие холодным, живым воздухом, но это не помогает — не избавляет от чувства, будто его душат. — Ты в порядке? Чон У усмехается, выдыхая презрительно, склоняя голову набок. Он приоткрывает глаза. — Сокюн за тебя переживает, — говорит Мунджо. — Поцелуй меня. Шаг Мунджо тут же останавливается. Его губы сжимаются в линию. — Не думаю, что это хорошая идея. — А знаешь, что я думаю? — Чон У отталкивается ногой от стены, выпрямляясь. — Ты никогда не найдёшь кого-то, как я. Кого-то, кто… кто не будет шарахаться от всех твоих… — он делает расплывчатый жест рукой. — Твоих странных наклонностей. Брови Мунджо приподнимаются, в уголках губ проскальзывает лёгкая усмешка: — Моих странных наклонностей? — Мгм, — кивает Чон У, не уточняя. — Поцелуешь? — Нет. — Почему? — голос Чон У почти срывается в жалобу. Он начинает звучать как Джэхо. — Боишься, что я стошню? — Ты пьян, — спокойно объясняет Мунджо. — А поцелуя мне недостаточно. — А мне — достаточно, — упрямо возражает Чон У. — Хочешь такси на двоих? Мы можем… можем скинуться… и поехать к тебе… — Кажется, ты скучаешь по мне, Чон У. — Неужели, — фыркает Чон У. — Гениальные у тебя наблюдательные способности. Тебе кто-нибудь это говорил? Мунджо усмехается и отводит взгляд. — Ты говорил. В тот самый первый раз, когда мы встретились. Забавно. Чон У снова прислоняется к стене, вытаскивает сигарету из-за уха. — Что? Чон У зажимает фильтр зубами, обшаривая себя в поисках зажигалки. — Как ты меня знаешь, — шмыгает носом. — Лучше, чем кто бы то ни было когда-либо пытался узнать. Из-за этого я иногда чувствую себя… как персонаж из одной из твоих книг. Он машет рукой, пытаясь сбросить с себя вес этих слов, и случайно задевает сигарету. Та ломается пополам, и Чон У смотрит на табачную трубочку у своих ног. — Чёрт. — Ты всегда меня интриговал, — говорит Мунджо. — С самого первого раза, когда я увидел тебя за тем ресторанным столиком. Может, поэтому я и не смог продолжать то, что между нами было. Чон У вынимает фильтр сигареты и выбрасывает. — Потому что… что? Понял, что я на самом деле не такой уж интересный? — Нет, — Мунджо делает шаг ближе. — Наоборот. Ты — очень интересный. — Не имеет смысла. — Хочешь, я тебе это разложу по полочкам? — спрашивает Мунджо. — Я думал, что мне этого хватит. Что, прикоснувшись к тебе, я смогу обуздать своё желание. Он делает паузу. — Но я жадный человек, Чон У, — выдыхает Мунджо. — И я… Чон У редко слышал, чтобы Мунджо запинался. Это почти что чуждо. С той красноречивостью, которая у него всегда была, казалось, что его слова пишутся заранее. Он склоняет голову, тяжело моргая. — Ты? — Я боюсь, что ты будешь держать меня в голоде. Чон У долго смотрит на него. А потом тихо откидывает голову назад и говорит: — Поцелуй меня. — Ты слишком много выпил. — Я бы всё равно хотел, чтобы ты поцеловал меня, даже если бы не пил, — выдыхает Чон У. — Я всегда хочу, чтобы ты меня целовал. Мунджо сглатывает, в его глазах бушует внутренний конфликт. У Чон У подрагивает горло — ожидание живёт в его венах. — Хён! Вот ты где! Мунджо отступает назад и позволяет младшему мужчине помочь Чон У отойти от стены. — Просто хотел… — бормочет Чон У. — Он немного пьян, — говорит Мунджо на ходу. Всё, чтобы перебить Чон У, пока тот не проговорился. — Думаю, такси — лучший вариант. — Да, — кивает Сокюн. — Пойдём домой, хён. — Просто хотел… — вздыхает Чон У, когда Сокюн уводит его прочь. — Я знаю, — отвечает Сокюн, явно идя у него на поводу.

***

Мунджо трет глаза, затем переносицу. Его сердце кажется готовым остановиться в любой момент. — Значит… это он? Знаменитый Юн Чон У? Мунджо проводит рукой по волосам и оборачивается к Чонхве. — А ты разве не на смене? — Я поменялась с Хёнхо. Он меня прикрывает, — отвечает Чонхва. — Чон У — просто развалина. — Он пьян. — Он умолял тебя его поцеловать, — парирует Чонхва. — Подслушиваешь, Чонхва? — Мунджо приподнимает бровь. — Плохие привычки перенимаешь. Она морщится, делая виноватое лицо, и, сменив тему, вцепляется в его руку. — Проводи меня домой. Бабушка скучает по тебе. До сих пор не могу поверить, что она тебя помнит лучше, чем меня — собственную внучку. Всё твердит о красивом мужчине с длинными волосами, который поцеловал ей руку и заставил почувствовать себя красавицей. Мунджо смеётся. — Ты постоянно перерабатываешь, иногда даже я забываю, что ты существуешь. — Заткнись, — Чонхва легонько пинает его сзади, её нога едва достаёт до его икры. — Мне нужно много работать. Я не хочу, чтобы меня знали как дочь своего отца или племянницу своей тёти. — М-м, — Мунджо прячет руки в карманы. — Расскажи мне про студию, которую ты расследуешь. Эдем, кажется?

***

Чон У закидывает две таблетки в рот и запивает их длинным глотком воды, пока горечь не успела осесть на языке. Завтрак проходит неожиданно тихо. Он ждёт, когда Сокюн начнёт болтать — боже, этот парень обожает звук собственного голоса. Но тот выглядит слишком погружённым в свои мысли, ковыряясь в еде. Чон У ничего не говорит. Он доедает, выпивает ещё два стакана воды, чтобы прогнать головную боль, и решает вернуться в свою комнату. На ужине — всё то же самое. Чон У стоит между кухней и гостиной, когда Сокюн наконец заговорил: — Хён? Он оборачивается, приподняв брови. — А? — Ты знаешь, что ты вообще-то очень классный, да? Чон У на мгновение оглядывается, не зная, как на это реагировать. — И — с тобой весело. Ну, ты на любителя, но ты крутой. И это не изменится. Чон У кивает. — Спасибо. Сокюн кивает в ответ, его улыбка на удивление мягкая. — Не за что. — Окей. — Окей. Чон У разворачивается, чтобы уйти, но останавливается. — Ты… — он снова поворачивается. — Ты же не влюблён в меня, да? Выражение лица Сокюна бьёт по самолюбию. — Нет. Но… Чон У продолжает смотреть. — Ты просто ведёшь себя как-то иначе, — тихо объясняет он. — А вчера… Чон У мало что помнит со вчерашнего дня. И слава богу. Он знает, что выставил себя идиотом. — Ты выглядел грустным. Это из-за Джиын? Чон У чувствует укол в груди. Он разжимает пальцы, вяло пошевелив указательным. — Нет. Это было… что-то другое. Сокюн выглядит обнадёженным. Будто прошёл уровень в игре. Достиг большего. Стал ближе. Чон У делает шаг назад. — Я пойду в комнату. Сокюн не возражает. А Чон У не двигается. Несколько секунд. — Ты знаешь, да? — наконец произносит он. Сокюн теребит пальцы, опустив взгляд. — Да. Чон У не чувствует столько стыда, сколько думал, что должен. — Почему столько окольных путей? — спрашивает он. — Я не хотел тебя напрягать, — мямлит Сокюн. — Я знаю, что много болтаю, хён. Но я понимаю, когда стоит остановиться. Хотел, чтобы ты сам сказал, по своей воле… Чон У проводит рукой по волосам, отводя взгляд и тяжело выдыхая. Он не понимает, почему Сокюн, знающий всё, вдруг так облегчает его душу. — Давно понял? — Ну… — он прочищает горло. — Я не знал, что это был он тогда. Только вчера понял. Ты всё повторял, что хочешь просто поцелуй от него, и… я понимаю. Я бы тоже хотел. Но только когда уже был в комнате, всё сложилось в голове — и… — Кан Сокюн. — Когда отменили моё выступление, — Сокюн резко обрывает болтовню. — Я не знал, что это был доктор Со. Просто понял, что обувь у двери — не твоя, у нас ведь одинаковый размер. — Ты примерял его обувь? — Они из натуральной кожи, — невозмутимо отвечает Сокюн. У Чон У дёргаются губы, но он сдерживается, чтобы не рассмеяться. — Значит, ты знал, что мы спим вместе, и всё равно спрашивал, хочу ли я что-нибудь поесть? — Я не знал — вообще-то есть причина, почему я не закончил школу! — восклицает он. — Я бы ушёл из дома, если бы знал, что вы… этим занимаетесь. Чон У фыркает, с лёгкой теплотой. — Он правда тебя любит, хён. Чон У сглатывает. — Ну… это он всё закончил, — говорит он. — И я не… я не хочу его в таком плане. — Значит, всё это хандра и страдания — просто потому, что ты хотел секса? — Ага. Это помогало расслабиться. Сокюн ухмыляется. — Не надо, — мёртво говорит Чон У. — Я имею в виду — расслабиться. Это помогало расслабиться. — То есть дело не в самом Мунджо? — Нет. Вне постели он невыносим. — Так почему ты не пошёл в клуб? Чон У замирает. — Ты мог бы расслабиться с кем угодно. Да. Точно. Блять. — Подумай об этом, — предлагает Сокюн. Чон У кивает, радуясь, что разговор закончен. — Спасибо. В своей комнате он садится на край кровати и обдумывает это. Всё по-другому, теперь, когда Сокюн развеял туман в его голове. Неприятно по-новому, думает Чон У. Он думал, расставание с Джиын будет больно. Она позвонила за пару недель до его переезда в Сеул, и на его: «Я как раз собирался тебе набрать. Нашёл соседа.» ответила: «Думаю, нам стоит взять паузу, оппа…» Теперь, вспоминая, это было скорее освобождение от якорей. Она отпустила его в открытое море без навигации. Он чувствовал себя потерянным, не грустным. Её поддержка всегда была с ним в студенческие годы, слова ободрения, которые он носил как талисман. И хотя со временем она стала угасать, он держался. Он не думал, что отпустит она первой. А это… что бы это ни было… совсем другое. Это больно. Это больше похоже на расставание, чем с Джиын. Мунджо — просто секс. За последний месяц с чем-то Чон У смог кончить только один раз. Почему Сокюн думает, что кто-то другой сможет его возбудить, если даже он сам себя не может? Мунджо… он слишком высоко поднял планку. Избаловал. Дело не в чувствах. Точно. Мунджо просто хорош в постели. У него умелые руки. Умелый рот. Он точно знает, где прикасаться. Он чёртовски самодоволен. Улыбается, когда Чон У выглядит так, будто открыл что-то новое в себе. Смеётся, когда тот хмурится, после того как Мунджо снова находит то самое место. Чон У скучает по этой игре. Наверное, дело и в этом. Секс с Джиын был нежным. Медовые слова и бесшумное дыхание. Секс с Мунджо — другой. С ним Чон У полностью сам. Саркастичен, раздражителен, хмур. А Мунджо спокойно это принимает. Прячет улыбку в его кожу. Мунджо тоже свободнее в постели. Со всеми этими глупыми комментариями. Дурацкими фактами. Однажды он пять минут объяснял биологию эрогенных зон, массируя промежность Чон У, его ноги перекинуты через плечи Мунджо. Что-то про чувствительность и нервные окончания. Чон У вот-вот взорвётся изнутри, но всё равно слушает. Мунджо редко говорит о своих интересах. Он посмотрел тогда вверх и сказал: «Наверное, я тебя утомил.» И Чон У фыркнул, покачав головой. Сказал: «Последнее, что ты можешь сделать — это утомить меня. Но сейчас точно не время для лекций по биологии». Чон У ловит себя на улыбке. Быстро гасит её. Он идёт в душ, стараясь всеми силами не думать об этом снова. Вытирается. Натягивает джинсы и толстовку на молнии. Он зашнуровывает кроссовки, когда слышит от Сокюна: — Хорошо повеселиться, хён! Он сам толком не знает, как оказался у двери Мунджо, но чувствует, что это, возможно, единственный правильный шаг, который он сделал за долгое время.