я ненавижу эмо

На следующее утро Руслан шел в школу, чувствуя каждое движение своих губ. Прокол ощутимо ныл, а губа справа немного увеличилась в размерах, став более чувствительной и горячей. Каждый раз, когда он облизывал губы, язык натыкался на холодный металл стального кликера. Это было непривычно, немного больно, но давало Тушенцову странное чувство контроля над собственным телом. Илья шел рядом, то и дело поглядывая на друга. — Сильно дергает? — тихо спросил он, когда они подошли к школьному крыльцу. — Терпимо, — ответил Руслан, стараясь не шевелить правой стороной рта. Голос звучал немного шепеляво. Они зашли в вестибюль, и синеволосый инстинктивно опустил голову, пряча лицо за темно-синей челкой. Он знал, кого ищет его взгляд, и в то же время до ужаса боялся этой встречи. Даня стоял у подоконника в своей неизменной красной олимпийке. Он о чем-то спорил с пацанами, но как только входная дверь хлопнула, его ледяные голубые глаза моментально выцепили из толпы синюю макушку. Рыжий замолчал на полуслове. Он смотрел, как Руслан проходит мимо, и его внимание привлек странный металлический блеск на лице парня. Кашин не выдержал и пяти секунд. Он отделился от своей компании и в три шага нагнал Руслана, преграждая ему путь прямо посреди коридора. — Стоять, — скомандовал он, и в его голосе послышался опасный интерес. Кареглазый остановился, чувствуя, как сердце начинает бешено колотиться о ребра. Илья хотел было что-то сказать, но Даня так на него зыркнул, что тот осекся. — Ну-ка, подними голову, — Даня подошел почти вплотную. — Подними, я сказал. Руслан медленно поднял взгляд. Его карие «щенячьи» глаза встретились с пронзительной синевой Дани. Рыжий замер. Его взгляд опустился ниже, к губам синеволосого, и зафиксировался на блестящем стальном колечке. Лицо Кашина исказилось. Внутри него вскипела смесь ярости, непонимания и того самого жгучего чувства, которое он так отчаянно не хотел признавать ревностью. Кто-то трогал его лицо. Кто-то подносил иглу к его коже. Кто-то сделал это с ним, пока Дани не было рядом. — Ты чё сотворил? — рыжий протянул руку и, не заботясь о нежности, грубо схватил Руслана за подбородок, поворачивая его лицо вправо, чтобы лучше рассмотреть прокол. Руслан тихо шикнул от боли, когда пальцы голубоглазого надавили на припухшую ткань. — Больно? — Даня наклонился так близко, что их дыхание смешалось. Его зрачки расширились, а взгляд стал почти лихорадочным. — А когда ты это делал, тебе не было больно? Кто это сделал? Каплан? Или этот твой... — он кивнул в сторону Ильи, не отпуская подбородка Руслана. — Кто из них в тебя иголки тыкал, а, Русь? Даня смотрел на кольцо-кликер и чувствовал дикое желание сорвать его прямо сейчас. Его бесило, что этот металл теперь будет постоянно напоминать о том, что у Руслана есть своя жизнь, в которой рыжий — лишь агрессор, а не тот, кто имеет право касаться этих губ. — Я сам просил, — Тушенцов попытался отстраниться, но рука в красной олимпийке держала крепко. — Ты чё, реально тупой? — Даня перешел на шепот, от которого у Руслана пошли мурашки. — Я тебе вчера чё сказал? Чтоб никто к тебе не лез. А ты пошел и позволил им это? Большой палец рыжего медленно, почти невесомо проскользнул по нижней губе Руслана, остановившись в миллиметре от свежей раны. Даня сам испугался этого жеста. Ему хотелось нажать, причинить боль, чтобы Тушенцов запомнил этот момент навсегда, но в то же время он не мог оторвать взгляда от того, как сталь контрастирует с нежной кожей. — Сними эту хрень, — выдохнул Даня, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то, подозрительно похожее на отчаяние. — Сними, пока я сам её не выдрал. Синеволосый смотрел в его ледяные глаза и вдруг понял: Даня не просто злится. Он бесится от того, что не он был тем, кто оставил этот след. И это осознание придало Руслану каплю странной, болезненной смелости. Даня сжал челюсти так, что на скулах заиграли желваки. Он резко оттолкнул кареглазого, едва не сбив того с ног. — Посмотрим, на сколько тебя хватит, — бросил он, разворачиваясь и уходя прочь, чувствуя, как его собственные губы горят от невысказанных слов и непонятной, удушающей жажды. После стычки с Даней Руслан чувствовал себя так, словно из него выкачали весь воздух. Он шел по коридору, стараясь держаться как можно ближе к Корякову, который буквально закрывал его своим плечом. Свежий прокол на губе пульсировал в такт сердцебиению, и Тушенцов то и дело ловил свое отражение в стеклах закрытых шкафов, проверяя, не слишком ли сильно раздуло правую сторону лица. Кареглазый благодарно кивнул. Он аккуратно сделал глоток, стараясь не задевать кольцом зубы. Холодная вода на мгновение уняла жар в припухшей губе. Весь урок он почти не писал — его пальцы постоянно тянулись к лицу. Он то осторожно трогал гвоздик в носу, проверяя, на месте ли он, то аккуратно поддевал пальцем холодное стальное колечко на губе, проворачивая его в свежем канале. Это было больно, до искр в глазах, но эта боль помогала ему сосредоточиться и не провалиться в липкий страх перед следующей встречей с Кашиным. Руслан устало опустился на ступеньку, прислонившись затылком к холодной стене. Его темно-синие волосы рассыпались по скулам, контрастируя с бледностью кожи. — Он не отвяжется, — глухо произнес Тушенцов, глядя на свои кеды. Кольцо на губе мешало говорить четко, и его голос звучал еще более приглушенно, чем обычно. — Пусть только попробует сунуться, — огрызнулась Каплан, поправляя свои цепочки на штанах. — Он просто закомплексованный качок Илья молча сел рядом с Русланом и, как и вчера на линейке, позволил другу положить голову себе на плечо. Синеволосый закрыл глаза, чувствуя привычный запах сигарет и парфюма Корякова. В этой тишине, в окружении своих, ему было спокойно. Он достал телефон и включил фронтальную камеру. Рассматривая себя — синие волосы, сталь в носу и на губе, густо подведенные глаза — Руслан чувствовал, что этот образ, который так бесил Даню, был его единственным способом защиты. Он нарочно выставил вперед нижнюю губу, чтобы кликер блеснул на свету, и сделал быстрое селфи. — Красиво, — коротко прокомментировал зеленоглазый, заглядывая в экран. Тушенцов чуть заметно улыбнулся, хотя это движение отозвалось резкой болью в проколе. Ему было плевать на правила, на учителей и на Кашина. Пока Илья и Даша были рядом, он чувствовал себя в безопасности в этом странном, враждебном мире, где за цвет волос и кусок металла в носу тебя могли возненавидеть до глубины души. Урок физкультуры был последним местом, где Руслан хотел бы находиться. Шумный спортзал, пропахший резиной и старым паркетом, всегда казался ему ареной для гладиаторских боев, где «ровные пацаны» выставляли напоказ свою силу. Тушенцов вышел из раздевалки последним. Он не стал надевать стандартные шорты и футболку. На нём был свободный, почти безразмерный черный лонгслив, скрывающий кисти рук, и легкие штаны-клёш, которые идеально прилегали к бедрам и мягко колыхались снизу при каждом шаге. Эта одежда, вопреки всем спортивным канонам, удивительно подчеркивала его хрупкую фигуру и тонкие запястья, а темно-синие волосы на фоне черной ткани казались еще ярче. Стальное колечко в губе тускло поблескивало в свете высоких ламп. Даня в это время стоял в центре зала, лениво подбрасывая баскетбольный мяч. На нём была серая майка, открывающая крепкие плечи, и спортивные штаны. Он выглядел здесь как король своей территории, но как только синеволосый вошел в зал, взгляд рыжего зацепился за него и больше не отпускал. Даня замер. Он ожидал увидеть Руслана нелепым или смешным в спортивной обстановке, но вместо этого засмотрелся. То, как клешëные штаны подчеркивали плавность движений, как лонгслив открывал бледную шею при повороте головы — всё это выглядело чертовски... красиво? В голове Дани на мгновение воцарилась тишина. Вся его ярость, всё презрение к «челкастым» куда-то испарились, оставив лишь странное, тягучее чувство внизу живота. Он смотрел на Тушенцова, на то, как тот поправляет синюю прядь, и ловил себя на мысли, что эта одежда идет парню больше, чем кому-либо другому. Ледяная синева глаз Дани на секунду потеплела, став задумчивой и почти мягкой. Он даже не заметил, как его губы чуть приоткрылись, а мяч в руках замер. — Э, Данька! Ты чё, завис? — звонкий голос Юлика, лучшего друга рыжего, разрезал тишину. Онешко, такой же «ровный» и спортивный, с коротким ежиком волос, стоял в паре метров. Заметив, что друг уставился в одну точку, он с ухмылкой запустил в него волейбольным мячом. Мяч с глухим звуком врезался Дане прямо в плечо, выбивая его из оцепенения. — Блять! — Кашин вздрогнул, резко оборачиваясь к кареглазому другу. Его лицо мгновенно приняло привычное злое выражение, а щеки предательски вспыхнули. — Ты чё творишь, дебил? — Да это ты чё творишь? — Юлик заржал, подходя ближе. — Стоишь как вкопанный, на эмо этого пялишься. Прикид у него, конечно, атас — чисто девка на дискотеке 00-х. Рыжий почувствовал, как внутри всё закипает. Ему было стыдно, что его поймали за этим занятием, и одновременно хотелось врезать Онешко за «девку». — Завали, — процедил Даня, изо всех сил стараясь придать голосу привычную сталь. — Смотрю, чё он вырядился не по форме. Опять выпендривается, синеволосый. Ща физрук его за эти клёши быстро нагнёт. Даня снова бросил взгляд на Руслана, но теперь в его глазах снова был привычный холод, за которым он старательно прятал то самое мимолетное восхищение. Тушенцов в это время стоял у шведской стенки с Ильёй, и рыжий, сжимая мяч до белизны в костяшках, поклялся себе, что сегодня на игре он впечатает этот мяч в Руслана так сильно, чтобы тот навсегда забыл, как выглядеть красиво в его присутствии. Но образ синих волос на черном фоне всё равно отказывался покидать его голову. Руслан стоял у шведской стенки, стараясь казаться максимально незаметным, но его обостренное за последние дни чутье работало на пределе. Он кожей чувствовал на себе тяжелый, колючий взгляд голубоглазого. Каждый раз, когда кареглазый случайно поднимал голову или поправлял упавшую на глаза темно-синюю прядь, он натыкался на эти ледяные голубые глаза, которые, казалось, прожигали в его черном лонгсливе дыру. Сначала это пугало, но после утренней стычки и боли от нового прокола в Руслане проснулось нечто иное — горькое, колючее желание ответить тем же. Он видел, как Юлик отвлек Даню мячом, видел, как тот дернулся и начал оправдываться, и в голове Руслана созрел план. Синеволосый чуть повернул голову к Корякову, который стоял совсем рядом, что-то тихо обсуждая. На губах кареглазого заиграла едва заметная, слабая улыбка, от которой свежий прокол отозвался резкой пульсацией. Он сделал шаг ближе к другу, намеренно входя в его личное пространство. Илья замолчал, удивленно глядя на него, но Руслан не дал ему вставить и слова. Он медленно, почти демонстративно, привалился к зеленоглазому, утыкаясь лицом прямо ему в грудь. Свободная ткань лонгслива мягко облепила его плечи, а снизу штаны качнулись, подчеркивая нарочитую хрупкость его позы. Тушенцов специально закрыл глаза, делая вид, что ищет защиты и тепла, хотя на самом деле он весь превратился в слух. Он чувствовал мерное сердцебиение Ильи и то, как тот, немного помедлив, осторожно обнял его за плечи, привыкший к таким проявлениям привязанности. Руслан чуть повернул лицо, так, чтобы из-под синей челки был виден блеск стального колечка на его губе и гвоздик в носу. Он не смотрел в сторону Кашина, но знал, абсолютно точно знал, что тот сейчас видит эту картину. Он буквально кожей ощущал, как воздух в зале становится гуще от ярости, исходящей от рыжеволосого парня в другом конце зала. Ему было больно улыбаться, но внутри Руслан торжествовал. Он чувствовал, как его маленькая провокация достигает цели. Быть «ошибкой природы» и «нетакусей» в глазах Дани было привычно, но стать причиной его неконтролируемой, бешеной ревности — это было новой, опасной и чертовски приятной игрой. Синеволосый еще сильнее прижался к черноволосому, запустив пальцы в рукавах лонгслива в складки его футболки. Он знал, что сейчас Даня готов взорваться, и это осознание давало ему странную силу. Теперь не только рыжий контролировал его страх — теперь Руслан контролировал гнев Кашина. Даня стоял неподвижно, и баскетбольный мяч, который он только что поймал после броска Юлика, казался в его руках неподъемным свинцовым шаром. Всё вокруг — свистки физрука, скрип кроссовок по паркету, выкрики одноклассников — внезапно превратилось в невнятный белый шум. В его поле зрения существовало только одно пятно: Илья и Руслан у шведской стенки. Когда Коряков не просто позволил синеволосому прижаться к себе, а обхватил его за плечи и начал медленно, успокаивающе гладить по синим волосам, рыжий почувствовал, как внутри него что-то с треском лопнуло. Это было похоже на физический удар под дых. Его собственные пальцы, которые еще утром чувствовали мягкость этих самых волос там, за углом школы, теперь судорожно впились в пупырчатую поверхность мяча. Ревность, которую он упорно называл «справедливым гневом», затопила его сознание черной, удушливой волной. Его бесило, как естественно Илья перебирал синие пряди. Бесило, как эмо, этот «синеволосый черт», доверчиво спрятал лицо, будто Илья был его единственным спасением. В голове Кашина всплыл его собственный утренний жест, когда он так же держал Руслана за волосы, но тогда это была угроза, а сейчас... сейчас это была нежность. И эта нежность между ними казалась Дане самым грязным и неправильным, что он видел в жизни. «На виду у всех... Прямо здесь... Совсем страх потеряли?» — мысли метались в голове, как запертые птицы. Ему хотелось подбежать, растолкать их, вырвать Тушенцова из этих объятий и встряхнуть так, чтобы вся эта «дурь» вылетела из него раз и навсегда. Даня дернулся, как от удара током. Он посмотрел на Онешко диким, невидящим взглядом. Его лицо, обычно просто суровое, сейчас было искажено какой-то болезненной маской. Он снова посмотрел в сторону кареглазого. Тот, словно почувствовав этот испепеляющий взгляд, чуть повернул голову, и Даня увидел блеск стального кольца на его губе. Тушенцов не отстранился от Ильи, наоборот — он словно специально потерся щекой о его плечо, не сводя глаз с Дани. Это был вызов. Чистая, неприкрытая провокация. — Чё вылупились?! — гаркнул Даня на пацанов, которые замерли от его выходки. — Играем или чё?! Он сорвался с места, пробегая мимо Тушенцова и Корякова так близко, что едва не задел их плечом. От них пахло тем самым сладковатым парфюмом, который он почувствовал утром, и этот запах сейчас действовал на него как детонатор. Кашин чувствовал, что если он сейчас не начнет двигаться, не начнет крушить что-то или кого-то, его просто разорвет изнутри от этого непонятного, обжигающего чувства, которое заставляло его сердце биться быстрее при виде того, как чужая рука гладит синие волосы. Кашин носился по залу как раненый зверь. Он не просто играл — он выжигал пространство вокруг себя. Каждый его рывок, каждый перехват мяча сопровождался оглушительным скрипом подошв о паркет. Но за каждым его движением стоял один-единственный мотив: оказаться как можно ближе к Тушенцову. Синеволосый старался держаться в стороне, его штаны забавно развевались, когда он пытался имитировать бег, но Даня видел в этом не нелепость, а особую, раздражающую грацию. Лонгслив то и дело сползал с плеча Тушенцова, обнажая бледную кожу, и каждый раз рыжий чувствовал, как внутри него вскипает новая порция неконтролируемой злобы. В середине тайма мяч улетел в угол зала, прямо туда, где стоял эмо. Даня рванул за ним с такой скоростью, что Юлик едва успел отскочить. Вместо того чтобы просто забрать мяч, Кашин специально пошел на столкновение. Он врезался в Руслана всем телом, вжимая его в шведскую стенку. Мяч оказался зажат между их ногами, но Даня не спешил его отпускать. Его руки, крепкие и горячие, на секунду уперлись в перекладины по обе стороны от головы Тушенцова, заключая того в живую клетку. — Ну что, синий, — выдохнул Кашин прямо в лицо Руслану. — Илья тебе тут не поможет. Чё, приятно было, когда он тебя наглаживал? Совсем как девка расплылся. Тушенцов тяжело дышал, его грудь вздымалась, касаясь груди Дани. Вблизи его тёмно-синие волосы пахли какой-то химической свежестью и тем самым сладким парфюмом. Карие глаза Руслана, всё еще «щенячьи», теперь смотрели с вызовом. Он намеренно облизнул губу, задевая языком стальное колечко-кликер, которое от этого движения влажно блеснуло. — Да я тебе сейчас эту губу вместе с твоим железом оторву, — процедил Даня, но его голос сорвался, выдавая его с потрохами. Он слишком долго задержал взгляд на губах эмо, и это не укрылось от Юлика, который подбежал сзади. — Даня, хорош его прессовать, физрук смотрит! — крикнул друг, хлопая рыжего по плечу. Даня резко отпрянул, будто его ударили током. Он выхватил мяч и, не глядя на Руслана, бросился в другой конец зала. Но внутри у него всё горело. Он чувствовал себя униженным этой минутной слабостью и еще больше ненавидел синеволосого за то, что тот заставил его это почувствовать. Руслан остался стоять у стенки, поправляя свои клёши. Он видел, как у Дани дрожали руки, и понимал: он нашел слабое место в этой броне из красной олимпийки. Теперь это была не просто травля — это была война, в которой у Тушенцова появилось оружие, о котором рыжий даже не догадывался. И это оружие — сам Даня, который не мог перестать на него смотреть.