я ненавижу эмо

Мужская раздевалка встретила их тяжелым запахом пота, влаги и дешевых аэрозольных дезодорантов. Это было чисто мужское пространство, где никто не стеснялся в выражениях, а грубость была единственным принятым языком общения. Даня уже сидел на узкой скамье, сбросив серую майку. Его мощная спина и плечи, покрытые мелким бисером пота, ярко выделялись в тусклом свете раздевалки. Он демонстративно не смотрел на дверь, когда та открылась, но по тому, как затих Юлик и пара пацанов рядом, рыжий понял: пришел Руслан. Тушенцов зашел тихо, стараясь занять свободный угол у окна, подальше от основного скопления народа. Он чувствовал на себе десятки взглядов, но самым тяжелым был тот, что отражался в мутном зеркале напротив — ледяной взгляд Дани. Синеволосый начал медленно стягивать свой широкий черный лонгслив. Когда ткань задралась, обнажая бледную, почти фарфоровую, Кашин непроизвольно сжал пальцы, впившись ими в край деревянной скамьи. Он видел каждое ребро Руслана, видел хрупкие ключицы и то тощее, жилистое тело, которое так сильно отличалось от его собственного. На фоне этой белизны темно-синие волосы казались еще более инородными, почти ядовитыми. - Слышь, синий, - подал голос Юлик, развязывая шнурки кроссовок. - Ты чё, реально в этих клёшах бегал? Я думал, у меня в глазах рябит. Ты их у матери в шкафу нашел? Пацаны в раздевалке дружно заржали. Кареглазый проигнорировал их, оставаясь в одних штанах. Он повернулся к зеркалу, чтобы поправить прическу, и специально, зная, что Даня смотрит, облизнул губу. Колечко-кликер блеснуло, и Руслан аккуратно прикусил его зубами, чуть потянув металл на себя. Кашин почувствовал, как в висках застучала кровь. Ему казалось, что синеволосый делает это не для себя, а лично для него — чтобы позлить, чтобы показать свою недосягаемость, чтобы напомнить о том, что другие прикасались к нему, прокалывали эту кожу, гладили эти волосы. - Чё ты на него пялишься, Дань? - Юлик усмехнулся, толкая друга в бок. - Скажи ему, чтоб валил в угол, а то глаза мозолит своим прикидом. Рыжий резко встал. Он был на голову выше Руслана и в два раза шире в плечах. Полуголый, рыжеволосый, с горящими от скрытой ярости глазами, он подошел к эмо почти вплотную. В раздевалке стало тихо - пацаны предвкушали зрелище. - Ты чё, - Даня понизил голос до угрожающего шепота, нависая над Тушенцовым, - думаешь, если ты тут в своих тряпках покрасовался, то ты крутой? Даня протянул руку и резко, почти грубо, коснулся пальцем нострила – маленького гвоздика в носу Руслана. - Тут дырка, тут дырка... - его палец соскользнул ниже, к губе, надавливая прямо на свежий прокол. - Ты чё, садомазохист? Нравится, когда тебе больно? Руслан вздрогнул от резкой боли, слезы непроизвольно выступили на глазах, но он не отвел взгляд. Его карие глаза смотрели прямо в голубую бездну голубоглазого. - А тебе, я смотрю, нравится меня трогать, - прошипел кареглазый сквозь зубы, задевая языком металл колечка. Даня отдернул руку, словно ударился током. Лицо его залило краской. - Да кому ты нужен, урод! - рявкнул он на всю раздевалку, чтобы скрыть свое замешательство. - Просто смотреть тошно на это синее недоразумение. Он быстро схватил свою красную олимпийку со скамьи и, не оборачиваясь, вылетел из раздевалки, громко хлопнув дверью. Юлик и остальные пацаны остались стоять в недоумении. - Чё это с ним? - пробормотал кто-то. А синеволосый остался стоять у зеркала. Он видел свое отражение: припухшая губа, синие волосы и дикая, лихорадочная искра в глазах. Он победил в этом раунде. Он заставил «правильного» Даню сбежать. Но рука Руслана, которой он потянулся к своей губе, всё еще заметно дрожала. Он знал, что рыжий вернется. И в следующий раз его касания могут быть гораздо опаснее. Кашин выскочил в пустой школьный коридор, и прохладный воздух после душной раздевалки ударил ему в лицо. Он прислонился спиной к холодным металлическим шкафчикам и зажмурился. Перед глазами всё еще стояла картинка: бледная кожа Тушенцова, его тонкие ключицы и то, как он вызывающе прикусывал стальное кольцо на губе. — Твою мать... — выдохнул голубоглазый, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Его колотило. Это не была обычная злость на «нефорское отродье». Это было что-то гораздо более глубокое, липкое и пугающее. Его бесило, что Руслан прочитал его. «Тебе нравится меня трогать». Эти слова крутились в голове, как заезженная пластинка. Через пару минут дверь раздевалки снова открылась. Оттуда вывалились пацаны, громко обсуждая, куда пойдут после уроков. Даня инстинктивно вжался в тень за углом, не желая, чтобы Юлик видел его в таком состоянии. Последним вышел Руслан. Он уже натянул свою безразмерную черную толстовку и накинул на плечо рюкзак со значками. У дверей его ждал Илья. Даня наблюдал из своего укрытия, как Коряков сразу же подошел к Тушенцову и что-то заботливо спросил, потянувшись рукой к его лицу, видимо, осматривая прокол. Руслан что-то тихо ответил и едва заметно улыбнулся. Внутри Кашина снова вспыхнуло то самое обжигающее пламя. Он не мог просто уйти. Ему нужно было последнее слово. Ему нужно было доказать — прежде всего самому себе — что он здесь главный. Он дождался, пока они выйдут из школы. Сентябрьское солнце уже клонилось к закату, длинные тени ложились на асфальт. Рыжий срезал путь через запасной выход и перехватил их у самых ворот школьного двора. - Эй, Илья, - вышел из-за кустов сирени, преграждая им путь. - Свали в туман. Мне надо перетереть с синим. Илья напрягся, делая шаг вперед и закрывая собой Руслана. - Оставь его, Даня. Ты сегодня и так на физ-ре палку перегнул. Рыжий ледяно усмехнулся, медленно поправляя воротник своей красной олимпийки. Его голубые глаза сверкнули опасным блеском. - Я не с тобой разговариваю, - процедил он. - Или ты хочешь проверить, как быстро твое лицо встретится с этим асфальтом? Руслан, иди сюда. Живо. Тушенцов осторожно выглянул из-за плеча Ильи. Его карие глаза встретились со взглядом Дани. Он видел, что Кашин на пределе, что его буквально трясет от сдерживаемой энергии. - Илья, всё нормально. Иди, я догоню, - тихо сказал синеволосый, трогая пальцем кольцо на губе. - Иди, повторил Руслан. Когда Коряков, неохотно обернувшись несколько раз, отошел на приличное расстояние, голубоглазый подошел к кареглазому почти вплотную. Между ними было всего несколько сантиметров. От рыжего пахло азартом и свежим потом после игры, а от синеволосого – всё тем же сладким парфюмом, который теперь сводил Даню с ума. - Ты чё в раздевалке вякнул? - прошептал Кашин, хватая Тушенцова за шнурки его толстовки и притягивая к себе. - «Нравится трогать»? Ты чё, бессмертный? - А я не прав? - Руслан чуть приподнял бровь, и стальное кольцо на его губе снова качнулось. - Ты ходишь за мной по пятам. Ты смотришь на меня весь урок. Ты ищешь повод прикоснуться. Ты ненавидишь меня, Даня, или ты просто... боишься того, что я тебе нравлюсь? Кашин задохнулся от такой наглости. Его рука сама собой переместилась со шнурков на шею эмо, но он не сжал пальцы, а просто накрыл ладонью его горло, чувствуя, как там быстро-быстро бьется пульс. - Завали ебало, - выдохнул Даня, и его голос сорвался на хрип. - Ты для меня – мусор. Ошибка. Понял? - Тогда почему ты до сих пор меня не ударил? - прошептал Тушенцов, подаваясь чуть вперед, так что его губа с холодным металлом почти коснулась подбородка Дани. Даня замер. Мир вокруг перестал существовать. Он смотрел на это стальное колечко, на эти карие глаза, полные вызова, и понимал, что он проигрывает. Проигрывает самому себе. Его пальцы на шее Руслана дрогнули, скользнув выше, к челюсти, и на мгновение задержались у самого прокола на губе. Он хотел оттолкнуть его, хотел оскорбить, но вместо этого он просто стоял и дышал с ним одним воздухом, ненавидя и желая этого синеволосого парня каждой клеткой своего тела. Слова кареглазого — «боишься того, что я тебе нравлюсь» — ударили Даню сильнее, чем любой кулак. На мгновение в его голове воцарилась звенящая пустота, а потом её затопила багровая пелена ярости. Это был страх, первобытный и дикий, который голубоглазый умел выражать только одним способом. - Заткнись! - рявкнул Кашин. Он не просто оттолкнул Руслана, он ударил его наотмашь. Звук удара — хлесткий и сухой — эхом отозвался в пустом переулке за школьными воротами. Синеволосый, не ожидавший такой резкой вспышки, отлетел назад, больно ударившись спиной о кирпичную стену. Его рюкзак со значками жалобно звякнул, ударившись об асфальт. Но рыжего уже было не остановить. Вся его неопределенность, всё удушающее влечение, которое он подавлял эти дни, выплеснулись в чистую, неконтролируемую агрессию. Он шагнул вперед и с силой впечатал кулак в живот Руслана. Тот охнул, складываясь пополам, и сполз по стене, хватая ртом воздух. - Нравишься? Ты реально думал, что ты мне можешь нравиться? - голубоглазый кричал, срывая голос. Он схватил кареглазого за грудки черной толстовки и рывком поднял его, снова прижимая к стене. - Ты - ошибка! Ты - урод! Даня ударил еще раз, теперь в лицо. Кулак попал прямо по правой стороне, по той самой, где блестел свежий стальной кликер. Тушенцов вскрикнул от пронзительной, острой боли. Колечко, не выдержав удара, дернуло свежую рану, и по подбородку мгновенно потекла яркая, густая кровь. Кашин смотрел на эту кровь, на то, как она пачкает бледную кожу и капает на воротник толстовки, и в нём что-то надломилось. Но вместо того чтобы остановиться, он ударил снова — в плечо, в грудь. Он бил хаотично, вымещая на этом хрупком парне всю ненависть к самому себе. Руслан не сопротивлялся. Он лишь закрыл голову руками, и его темно-синие волосы разметались по лицу, липкие от пота и крови. Из-под его пальцев слышались лишь приглушенные всхлипы. - Ненавижу... нена-ви-жу! - каждое слово Кашин подкреплял ударом. Наконец он остановился. Дыхание рыжего было тяжелым и хриплым, костяшки пальцев на правой руке саднили и горели. Он стоял над Тушенцовым, который теперь сидел на земле, забившись в угол между стеной и забором. Кровь из разорванной губы залила украшение, делая его почти черным. Из носа тоже текла тонкая струйка. - Тварь, - выдохнул Кашин, но в этот раз это слово предназначалось ему самому. Он резко развернулся и бросился прочь, почти бегом. Его красная олимпийка мелькала между деревьями, как кровавое пятно. Он бежал, не разбирая дороги, пытаясь скрыться от того самого взгляда карих глаз, который, как он теперь понимал, будет преследовать его даже во сне. А за его спиной в сумерках остался сидеть Тушенцов, прижимая ладонь к разорванной губе, в которой всё еще упрямо блестел окровавленный кусок стали. † Вечеринка у Юлика была в самом разгаре. Двухкомнатная квартира наполнилась тяжелым битом музыки, запахом дешевых сигарет и гулом десятков голосов. В полумраке, разрезаемом лишь дешевыми неоновыми лампами, всё казалось каким-то нереальным, смазанным. Кашин сидел на диване в углу, сжимая в руке банку энергетика. На нем была всё та же красная олимпийка, но вид у него был паршивый. Он почти не участвовал в разговорах пацанов, лишь изредка кивая Юлику. Его взгляд был прикован к входной двери. Всю ночь он не спал, а костяшки его правой руки, разбитые об лицо эмо, неприятно ныли, напоминая о содеянном. Дверь открылась, и в квартиру вошла «святая троица». Музыка словно стала тише для Дани в ту же секунду. Первым шел Илья, за ним — Даша, и замыкал шествие Руслан. В этот вечер Тушенцов выглядел как воплощение чьего-то болезненного арт-проекта. На нем была сетчатая кофта поверх черной майки и его любимые штаны-клёш. Но внимание всех присутствующих моментально приковало его лицо. Левая щека синеволосого зацвела желто-фиолетовым синяком, а правая сторона нижней губы была сильно раздута. Несмотря на вчерашний погром, стальное колечко-кликер всё так же упрямо блестело в проколе, хотя кожа вокруг него была воспаленной и темной. Его темно-синие волосы были взъерошены, а глаза густо подведены черным, скрывая следы бессонной ночи. - Нифига себе, - присвистнул Юлик, толкнув Даню локтем. - Смотри, твой выжил. И даже колечко не снял. Реально отбитый. Кашин почувствовал, как внутри всё сжалось в тугой ледяной узел. Он смотрел на избитого Руслана, и вместо торжества победы чувствовал удушающую, липкую вину, смешанную с тем же безумным влечением. Тушенцов не выглядел сломленным. Напротив, в его походке и в том, как он держал голову, было что-то вызывающе гордое. Музыка в гостиной забила с новой силой, но кареглазый её не слышал. Он видел только распухшую губу Руслана и стальной блеск колечка, которое сам же вбил в его плоть вчерашним ударом. Внутри него по-прежнему бушевала ненависть, но теперь она трансформировалась во что-то ещё более тёмное и удушающее — в дикое, больное чувство собственности. Не говоря ни слова, Даня резко шагнул вперёд, отодвигая Илью мощным толчком плеча. Прежде чем Даша успела выкрикнуть оскорбление, рыжий мёртвой хваткой вцепился в локоть Тушенцова. - Пошёл со мной, - прорычал он, волоча парня за собой сквозь толпу. - Пусти его, придурок! - Коряков попытался кинуться следом, но Онешко и ещё пара пацанов, почувствовав назревающий замес, перегородили ему путь, давая Дане уйти. Рыжий затащил синеволосого в дальнюю спальню, где не было гостей, и с грохотом захлопнул дверь, повернув замок. В комнате было темно, только свет уличных фонарей пробивался сквозь жалюзи, окрашивая всё в полоску. Тушенцов тяжело дышал, прижимая руку к разбитому лицу. Он ждал нового удара, ждал, что Даня сейчас закончит начатое. Но рыжий сделал то, чего Руслан ожидал меньше всего. Он сел на старое кресло у окна и с силой потянул Руслана на себя, заставляя того сесть прямо к нему на колени. Эмо вздрогнул, попытался вырваться, но Даня обхватил его за талию стальной хваткой, прижимая к своей груди, обтянутой красной олимпийкой. - Сиди тихо, - выдохнул Кашин ему в макушку. Его голос дрожал от ярости, которая теперь смешивалась с чем-то пугающе похожим на отчаяние. Голубоглазый уткнулся носом в темно-синие волосы Руслана. Они всё ещё пахли тем сладким парфюмом, но теперь к нему примешивался запах антисептика. Рыжий начал медленно, почти методично гладить Тушенцова по голове, запуская пальцы в синие пряди. Его движения были грубыми, собственническими, но в них не было намерения причинить боль прямо сейчас. Руслан замер, боясь пошевелиться. Он чувствовал, как бешено колотится сердце рыжего под олимпийкой. Это было запредельно неправильно: сидеть на коленях у того, кто вчера тебя избивал, и чувствовать, как его пальцы почти нежно перебирают твои волосы. - Слушай меня сюда, синий, - прошипел Даня, и его хватка на талии эмо стала еще крепче, почти до боли. - Я тебя вчера избил. Я. И это моё право. Но если я увижу, что кто-то другой... хоть пальцем тебя тронет... хоть Илья твой, хоть Каплан, хоть кто угодно... Он на мгновение замолчал, и Тушенцов почувствовал, как пальцы Кашина на его затылке сжались, заставляя его чуть откинуть голову назад. - Я их убью, - прошептал Даня прямо в губы Руслану, едва не касаясь своим носом его нострила. - Я лично им глотки перегрызу. Ты - моё проклятие, Руслан. И только я имею право делать тебе больно или жалеть тебя. Понял? Кареглазый смотрел в его ледяные голубые глаза, которые сейчас казались почти чёрными в темноте. Он видел в них чистую, дикую ненависть - к себе, к ситуации, к Руслану. Но под этой ненавистью пульсировала такая мощная одержимость, что у синеволосого перехватило дыхание. - Понял, - одними губами ответил Руслан. Стальное колечко на его губе коснулось подбородка Дани. Рыжий ничего не ответил. Он просто продолжал гладить его по синим волосам, прижимая к себе так сильно, будто пытался сломать ему ребра или, наоборот, срастись с ним в одно целое. В этой тёмной комнате, под звуки приглушённой музыки, Даня ненавидел его больше всего на свете — и именно поэтому не мог отпустить. - Тебе нравится этот цирк? - Руслан продолжал огрызаться, его голос срывался на свистящий шепот. - Сначала сломать, а потом гладить по головке, как побитую собаку? Я не твоя вещь, Даня! И я не буду сидеть тут и слушать этот бред про «твое право». Ты просто гребаный садист, который запутался в своих же приходах! Рыжий на мгновение замер, его пальцы, только что перебиравшие синие волосы, резко сжались в кулак, едва не выдирая пряди. Его лицо, освещенное полосками света от жалюзи, превратилось в маску из чистой, дистиллированной злости. - Так отпусти! - Руслан снова дернулся, ударив Даню локтем в грудь. - Выкинь меня отсюда, избей еще раз, если тебе так тошно! Но не смей меня так держать. От тебя воняет этой олимпийкой и твоей тупой правильностью. Ты меня ненавидишь? Ну так ненавидь до конца, не надо этой жалкой пародии на заботу! Синеволосый вскинул голову, глядя рыжему прямо в глаза. Из-за опухоли его лицо выглядело искаженным, но в этом была своя, пугающая сила. - Что, Данечка, страшно? - Руслан выдавил из себя издевательскую улыбку, от которой по подбородку снова потекла тонкая струйка крови из свежей раны. - Страшно, что ты не можешь просто вычеркнуть «синеволосого урода» из головы? Ты слабак. Настоящие парни так себя не ведут. Они не прячутся по комнатам с теми, кого презирают. Кашин зарычал от бессилия и ярости. Он схватил Тушенцова за челюсть, фиксируя его голову, и надавил пальцем прямо рядом с проколом на губе, заставляя парня вскрикнуть от боли. Кареглазый замер на мгновение, глядя прямо в эти ледяные, сумасшедшие глаза. Боль в губе пульсировала, кровь медленно мазала подбородок, но страх окончательно сменился ослепляющей усталостью. Ему надоело быть мишенью, надоело быть объектом этой больной одержимости, надоело это бесконечное «ненавижу-хочу-убью». - Знаешь, что? - Руслан заговорил тихо, но каждое слово падало между ними как тяжелый камень. - Ты меня заебал, Даня. Реально заебал. Голубоглазый на секунду ослабил хватку на его челюсти, явно не ожидая такой простой и грязной прямоты. Его брови взлетели вверх, а в глазах мелькнуло искреннее замешательство. - Ты меня заебал своими качелями, - продолжал синеволосый, и стальное колечко-кликер в его губе отчетливо звякнуло о зубы. - То ты меня в асфальт втаптываешь, то зажимаешь по углам. То ты «правильный пацан», то маньяк-собственник. Ты сам-то определись, кто ты - мой палач или моя нянька. Потому что мне уже тошно от твоих рук. Тушенцов снова попытался встать, и на этот раз он сделал это с такой силой, что Дане пришлось либо применить насилие, либо отпустить. Кашин прижал его еще крепче, впиваясь пальцами в бедра Руслана через ткань штанов-клёш. - Я сказал - сиди! - прорычал рыдий, но в его голосе теперь слышалась не только угроза, но и какая-то жалкая нотка. - Да пошел ты, - Руслан выплюнул это прямо ему в лицо, не заботясь о том, что капли слюны попали на щеку Дани. - Ты думаешь, ты тут главный, потому что у тебя кулаки больше? Ты просто скучный, Даня. Скучный, предсказуемый агрессор в вонючей красной олимпийке. Ты меня заебал своим вниманием. Оставь меня в покое. Иди бей морды тем, кто тебя боится. А я тебя... я тебя просто презираю. Эти слова подействовали на Кашина как ледяной душ. Его лицо побелело, челюсти сжались так, что послышался скрип зубов. То, что Руслан его не просто ненавидел, а именно «заебался» от него — считал его навязчивым, лишним, мешающим — ударило по его эго сильнее любого оскорбления. - Заебал? - переспросил голубоглазый свистящим шепотом. Его пальцы на затылке кареглазого снова начали гладить волосы, но теперь это движение было лихорадочным и рваным. - Ты думаешь, я так просто от тебя отстану? После того, как я из-за тебя спать не могу? После того, как я руки об твою морду сбил? Он резко подался вперед, вжимаясь своим лбом в лоб синеволосого. - Ты никуда не уйдешь. Ты будешь меня терпеть. Будешь ненавидеть, будешь огрызаться, но ты будешь здесь, пока я не решу иначе. Даня вдруг прижался губами к его лбу, прямо над синей челкой, и это движение было настолько болезненным и отчаянным, что Руслан на секунду затих. - Ты меня заебал еще больше, - выдохнул рыжий в его кожу. - Но я тебя не отпущу. Никогда. Синеволосый закрыл глаза, чувствуя, как его трясет. Он понимал, что его слова только сильнее раззадорили этого психа. В комнате пахло потом, кровью и чем-то безнадежным. За дверью всё так же долбила музыка, а здесь, в темноте, Даня продолжал гладить его по темно-синим волосам, словно пытался через это касание забрать себе всю жизнь Руслана, всю его боль и всё его «заебал», превращая их в свою личную, бесконечную пытку.