я ненавижу эмо

Следующее утро встретило их густым туманом и первой настоящей изморозью на стеклах. В кабинете было зябко — старые рамы пропускали холодный воздух, и ученики, не сговариваясь, не спешили снимать толстовки. Руслан вошел в класс за пару минут до звонка. Он сразу обвел взглядом задние ряды. Даня уже был там. В своей неизменной красной олимпийке, он сидел, уткнувшись в телефон, и ритмично постукивал кроссовком по ножке парты. Увидев Тушенцова, он на секунду замер, его пальцы застыли над экраном, но он тут же придал лицу максимально безразличное выражение. Синеволосый молча сел рядом. Он достал тетрадь, учебник и... пачку влажных салфеток. — На, — Руслан протянул салфетку Кашину, не глядя на него. — У тебя на шее чернила. Видимо, вчера, когда ты на парте лежал, всё-таки задел ручкой шею. Даня дернулся, рука непроизвольно взлетела к шее. — Серьезно? Блин... Он схватил салфетку, начал остервенело тереть кожу, глядя в отражение выключенного экрана телефона. Руслан краем глаза наблюдал за его неловкими движениями. — Дай сюда, — вздохнул кареглазый. — Ты только сильнее втираешь. Он забрал салфетку и, не дожидаясь протестов, протянул руку. Рыжий замер, перестав дышать. Пальцы Руслана, прохладные от улицы, коснулись горячей кожи на шее Дани, прямо под челюстью. Это было короткое, почти техническое движение — стереть черное пятнышко, — но для обоих оно растянулось на вечность. Стальное колечко на губе Тушенцова было так близко, что Кашин видел в нем свое отражение. — Всё, — синеволосый отстранился и выбросил салфетку в урну, а после вновь сел за парту. — Теперь чистый. — Спасибо, — буркнул голубоглазый, чувствуя, как место прикосновения теперь горит сильнее, чем от чернил. — Слушай, синий... Про вчерашнее. — Что именно? — Руслан открыл учебник на нужной странице. — Про то, как ты оккупировал моё плечо, или про то, как ты боишься Илью? — Я его не боюсь! — вскинулся рыжий, мгновенно возвращаясь в привычный режим "агрессивного рыжика". — Просто... не надо, чтобы об этом трепались. У меня репутация, понял? — Твоя репутация сейчас состоит из того, что ты сидишь на задней парте с парнем, у которого синие волосы, и послушно открываешь тетрадь по физике, — спокойно заметил Руслан. — Так что поздно пить боржоми. Даня открыл рот, чтобы выдать очередную колкость, но в этот момент учитель — строгий Олег Анатольевич— хлопнул журналом по столу, призывая к тишине. — Тема сегодня сложная, — объявил он. — Взаимодействие тел. Надеюсь, вы подготовились. Даня тихо хмыкнул, косясь на Руслана. — Взаимодействие тел, слышал? Это прямо про нас. Тушенцов проигнорировал подколку, но уголок его губ едва заметно дрогнул. Весь урок Кашин вел себя странно. Он не пытался лечь на плечо, как вчера — видимо, утренний инцидент с салфеткой лишил его остатков наглости. Но он сидел так близко, что их кофты соприкасались, создавая общее тепло. Когда Руслан писал формулы, Даня внимательно следил за каждым движением его руки, иногда едва слышно шепча: «Ни черта не понятно». — Пиши, — Тушенцов пододвинул свою тетрадь ближе к середине, чтобы рыжему было удобнее списывать. — Закон сам себя не выучит. Даня посмотрел на аккуратные цифры и буквы Руслана, потом на его сосредоточенное лицо. Ему вдруг безумно захотелось сделать что-то такое же дерзкое, как тот щелчок по носу. Но вместо этого он просто вывел на полях своей тетради мелкую, почти незаметную надпись: «29. 09. Взаимодействие». В середине урока, когда Павел Николаевич отвернулся к доске, Кашин внезапно спросил шепотом: Руслан на мгновение перестал писать. Он медленно положил ручку на раскрытую тетрадь и повернул голову к Дане. В холодном свете кабинета его глаза казались почти прозрачными, а стальное кольцо в носу блеснуло, когда он чуть прищурился. — Даня, посмотри на меня, — Тушенцов подался вперед, так что между их лицами осталось всего несколько сантиметров. От него пахло мятой и чем-то металлическим. — Илья — придурок и болтун, но он не крыса. Он знает, что если это видео выйдет за пределы его телефона, я с ним больше не заговорю. Никогда. И он этим дорожит больше, чем любым хайпом. Кашин тяжело дышал, глядя в глаза синеволосомц. Внутри него боролись два чувства: привычное желание всё разнести от ярости и странное, почти иррациональное доверие к парню напротив. Руслан не врал. Он вообще редко врал — это было ниже его достоинства. — Ты за него ручаешься? — тихо спросил Даня, чувствуя, как пульс в висках начинает замедляться. — Своей головой, — Тушенцов вернулся к тетради и как ни в чем не бывало продолжил записывать законы и формулы. — А теперь пиши формулу. Павел Николаевич уже три раза на нас посмотрел. Даня медленно опустил голову на руки, которые всё еще немного подрагивали. Он посмотрел на свои пометки на полях: "29.09. Взаимодействие". Теперь эта надпись приобрела новый смысл. Они были связаны. Не просто соседством по парте, а чем-то более опасным — секретом, который хранился на телефоне у больного Ильи. — Если он хотя бы заикнется… — пробормотал рыжий в сгиб локтя. — То я сам его придушу, — спокойно закончил за него синеволосый. — Но пока что ты в безопасности. По крайней мере, здесь. Когда звонок прозвенел, Даня не стал вскакивать. Он дождался, пока Руслан соберет вещи, и, когда они выходили из кабинета, негромко сказал: — Слышь, синий… Если он его всё-таки оставил… пусть хотя бы фильтр наложит. Я там на видео какой-то бледный. Тушенцов остановился в дверях и впервые за утро открыто улыбнулся — не иронично, а почти по-настоящему. — Передам ему. Хотя, по-моему, ты там выглядел именно так, как должен выглядеть котенок — совершенно беззащитным. — Заткнись! — рыжий в шутку толкнул его плечом, и они вместе вышли в шумный коридор, унося с собой свой общий, не до конца удаленный секрет. На перемене после физики в коридоре было не продохнуть. Шум, крики, запах дешёвого парфюма и выпечки из столовой. Руслан шел к своему шкафчику, когда путь ему преградила троица: Даня, Юлик и Хованский. Рыжий выглядел так, будто утреннего момента с салфеткой и вчерашнего кружка никогда не существовало. Он стоял, широко расставив ноги, засунув руки в карманы олимпийки, и на его лице цвела самая мерзкая, самая высокомерная ухмылка из всех возможных. — Гляньте, пацаны, — громко, на весь коридор, пробасил Кашин. — Синий из своей норы вылез. Что, учебник истории под мышкой не жмёт, а, Русь? Юлик и Хованский заржали, подзадоривая вожака. Тушенцов остановился. Внутри него мгновенно поднялась волна обжигающего раздражения. Он действительно ненавидел эту версию Кашина — шумную, тупую, самоутверждающуюся за счёт других. Вся та хрупкая близость, что была на уроке, сейчас казалась Руслану просто ошибкой, минутным помутнением рассудка. — Отойди с дороги, рыжий, — холодно бросил кареглазый. Его голос звучал как хруст льда под подошвой. — У тебя изо рта воняет газировкой и отсутствием мозгов. Не порть мне воздух. Голубоглазый на мгновение запнулся — он не ожидал такой резкой подачи. Его лицо полыхнуло красным. Настоящая, не поддельная ненависть на секунду вспыхнула в его глазах. Ему хотелось ударить Руслана, стереть это выражение ледяного превосходства с его бледного лица. — Ты чё вякнул? — Даня сделал шаг вперед, толкая синеволосого в плечо. — Ты думаешь, если я тебе вчера позволил рядом посидеть, ты теперь неприкосновенный? Ты для меня как был мусором под ногами, так и остался. Руслан не пошевелился, лишь сильнее сжал лямку рюкзака. — Тогда не путайся под ногами, — Тушенцов посмотрел Кашину прямо в глаза. — или ты опять собираешься тереться о мое плечо как котенок? Толпа вокруг зашушукалась. Рыжий схватил синеволосого за грудки, сминая ткань синей толстовки в кулаках. — Слушай сюда, — прошипел он в самое ухо Руслану, так, чтобы друзья не слышали слов, но видели агрессию. — Ещё одно слово, и я тебя в туалете головой в унитаз макну, понял? Ты мне никто. Просто кусок дебила с пирсингом. Тушенцов почувствовал, как голубоглазый дрожит от ярости — или от чего-то другого. Он чувствовал его тяжелое дыхание и видел, как бешено расширены его зрачки. В этот момент Руслан искренне презирал его за эту трусость — за потребность казаться монстром перед стаей. — Руки убрал, — эмо с силой оттолкнул Даню от себя. — Бесишь. Рыжий отлетел на пару шагов, тяжело дыша. Он ненавидел Руслана. Ненавидел за то, что тот не боится. Ненавидел за эти кольца в губе и носу, которые так чертовски шли ему. И больше всего он ненавидел себя за то, что даже сейчас, когда он поливал Тушенцова грязью, его сердце предательски пропустило удар от того, как близко они стояли. — Пошли отсюда, — бросил Даня друзьям, не оборачиваясь. — От него краской за версту несет, сейчас стошнит. Они ушли, громко смеясь и обсуждая, какой Руслан "недоносок" Синеволосый остался стоять у шкафчиков, чувствуя, как его трясет от злости. Он поправил куртку и до боли закусил губу, так что стальное кольцо впилось в кожу. "Идиот. Какой же он конченый идиот", — думал кареглазый. Он действительно ненавидел Даню в эти моменты. И самое паршивое было то, что завтра на физике они снова сядут за одну парту. И Кашин снова будет смотреть в его телефон, а Тушенцов снова промолчит, потому что эта странная, больная тяга была сильнее их общей ненависти. Дане начинал нравиться Руслан, и от этого его агрессия становилась только громче — как единственный способ заглушить то, что пугало его до смерти. А кареглазый просто устал. Устал от этих качелей, где от объятия под дождем до захвата за грудки в коридоре проходило меньше суток. Это стало их новой, до боли странной нормой. Теперь каждый учебный день начинался по одному и тому же сценарию: Тушенцов приходил в кабинет, и если Кашин ещё не сидел за партой, то его рюкзак уже сторожил место. Красная олимпийка против синей толстовки. Постоянное столкновение двух полюсов на задней парте. Школа гудела. Юлик и Хованский сначала ржали, потом недоумевали, а в итоге просто привыкли, приняв версию Дани: "Я его пасу, чтобы этот синеволосый не расслаблялся". Даша и Илья (который всё-таки вышел с больничного) поглядывали на них с опаской, но Руслан лишь отмахивался, хотя внутри него с каждым уроком закипала глухая ярость. Урок литературы. Кашин сидел, развалившись, закинув ногу на перекладину парты и едва не касаясь своим коленом бедра Тушенцова. Он ничего не записывал, только крутил в пальцах ручку, которую отобрал у кареглазого пять минут назад. — Верни, — не глядя на него, процедил Руслан. — Мне писать надо. — Обойдешься, — Даня ухмыльнулся, рассматривая ручку так, будто это был какой-то магический артефакт. — Ты слишком много пишешь, Русь. Мозги закипят. Лучше послушай, что там про Катерину и "луч света" задвигают. Тебе полезно, ты у нас тоже… специфический. Кареглазый глубоко вдохнул, чувствуя, как стальное колечко в носу холодит кожу. Его бесило всё: запах дешёвой жвачки голубоглазого, его наглый тон и то, как он постоянно вторгался в его личное пространство. — Ты придурок, Дань, — тихо сказал Руслан. — Ты сидишь здесь каждый урок, мешаешь мне, бесишь всех учителей, и ради чего? Чтобы просто действовать мне на нервы? Тебе реально нечем заняться? Даня на секунду замер. Улыбка стала чуть менее уверенной, но он тут же взял себя в руки. — Мне нравится смотреть, как ты злишься. У тебя тогда эта штука в губе забавно дергается. Эмо резко развернулся к нему, их лица оказались совсем рядом. — Знаешь, что? Если ты сейчас же не заткнешься и не отдашь ручку, я пересяду. Мне плевать, что ты там наплел пацанам, я просто уйду. Даня резко изменился в лице. Тень страха — настоящего, мальчишеского — промелькнула в его глазах, прежде чем он снова надел маску ненависти. — Попробуй только, — прошипел он. — Я тебя тогда вообще прохода давать не буду. Везде найду. — Ты и так везде, — Тушенцов выхватил ручку из его пальцев. — Как сорняк. Учительница литературы, пожилая и увлеченная своим делом Татьяна Николаевна, продолжала вещать о трагедии Катерины. Её голос монотонно плыл над классом: — Не все решают проблемы кулаками, Даня. Некоторые умеют чувствовать. Тебе не понять. Голубоглазый криво усмехнулся. — Чувствовать, да? А ты у нас, значит, чувствительный? Весь такой тонкий, синий, в железяках? Он внезапно протянул руку и, прежде чем синеволосый успел отпрянуть, быстро коснулся пальцем стального колечка в его носу. Контакт длился долю секунды — холод металла встретился с горячей кожей пальца рыжего. Руслан дернулся так, будто его ударило током. — Руки убери! — прошипел он, чувствуя, как по шее ползет жар. — Совсем берега попутал? — Просто проверил, не отвалится ли, — Даня вернул руку на место, но взгляд его изменился. В нём больше не было открытой насмешки, скорее какая-то лихорадочная, злая сосредоточенность. — У тебя глаза сейчас вообще серые стали. От злости, да? Тушенцов ничего не ответил. Он сжал ручку так, что костяшки побелели, и уткнулся в тетрадь. Его по-настоящему трясло. Он ненавидел рыжего за эту беспардонность, за то, что тот ломал его пространство, как бульдозер. И больше всего он ненавидел это странное, тягучее чувство в груди, которое появлялось каждый раз, когда Даня был слишком близко. Под партой рыжий снова нашел его ногу. На этот раз он не просто прижался, а слегка толкнул синеволосого своим коленом, заставляя того обратить на себя внимание. — Слышь, Рус, — шепнул Даня, и в его голосе проскользнула странная, непривычная нотка. — А если бы я был этим... "лучом света"? Ты бы тоже со скалы прыгнул? — Ты не луч света, Даня, — тихо и жестко ответил кареглазый. — Ты и есть то самое "тёмное царство", которое всех вокруг душит. И прыгать я никуда не собираюсь. Особенно из-за тебя. Даня будто получил пощечину. Он резко выпрямился, отстранился и снова надел свою привычную маску наглого ублюдка. — Ну и катись, — бросил он, громко хлопнув пеналом, чем привлек недовольный взгляд Татьяны Николаевны. — Тоже мне, Катерина нашлась. Сиди тут, кисни в своих стишках. Весь остаток урока они не обмолвились ни словом. Руслан писал, не поднимая головы, а Даня остервенело рисовал в конце тетради какие-то рваные, черные круги, то и дело поглядывая на синий затылок соседа. Он ненавидел эмо. Ненавидел Тушенцова. Ненавидел за то, что тот всегда находил слова, которые били больнее кулаков. И ненавидел за то, что завтра он снова придет раньше всех, чтобы занять это место рядом с ним. Потому что "тёмному царству" жизненно необходим был этот холодный, синий свет, даже если он обжигал. Звонок с литературы прозвенел как спасительный выстрел, прерывающий затянувшуюся пытку тишиной. Татьяна Николаевна что-то крикнула про сочинение к пятнице, но класс уже превратился в гудящий рой. Тушенцов начал методично складывать вещи. Он чувствовал, как затылок буквально печет от взгляда Кашина. Тот не шевелился, всё еще сжимая в руке ручку, которой только что кромсал бумагу. — Слышь, синий, — голос Дани прозвучал хрипло, когда основная часть одноклассников вывалилась в коридор. — "Тёмное царство", значит? Кареглазый застегнул рюкзак и наконец посмотрел на него. Рыжий выглядел взвинченным. В его глазах отражалось то самое электричество, о котором они только что слушали на уроке — предгрозовое, опасное. — Ты сам выбрал эту роль, Даня, — Руслан закинул сумку на плечо. — Тебе в ней комфортно. Ты пугаешь людей, ты хозяин положения. Что тебе не нравится? Кашин резко встал, преграждая Тушенцову путь к выходу между партами. Он был выше, шире в плечах, и его красная олимпийка сейчас казалась пятном крови на фоне серых школьных стен. — А если мне... — голубоглазый запнулся, и на секунду его маска снова треснула, обнажая что-то растерянное. — Если мне тошно от этой роли? Кареглазый усмехнулся — горько и коротко. Стальное колечко на губе холодно блеснуло. — Тогда перестань в неё играть. Хотя бы когда мы одни. Но одними они оставались недолго. В дверях кабинета показались Онешко и Хованский. Заметив напряженную позу Дани и стоящего перед ним Руслана, Юлик довольно присвистнул. — О-о-о, Дань, ты его еще не доканал? — Юлик подошел ближе, ожидая привычного зрелища. В ту же секунду рыжий преобразился. Весь намек на искренность исчез, сменившись привычным оскалом. Он резко толкнул синеволосый в грудь — не сильно, но достаточно, чтобы тот пошатнулся и задел парту. — Да этот придурок возомнил себя бог весть кем! — выкрикнул Даня, обращаясь к друзьям. — Сидит тут, умничает про книжки. Тошно смотреть на его морду. Слышь, синий, если еще раз рот откроешь не по делу — я тебе этот пирсинг с корнем вырву, понял? Кареглазый почувствовал, как внутри всё обрывается. Ему было противно — не от угроз, к ним он привык, а от этой мгновенной трансформации. Он ненавидел голубоглазого за то, как легко тот предавал их странное затишье ради одобрения двух идиотов. — Пошел ты, — бросил Руслан. В его голосе не было страха, только бездонное, ледяное презрение. Он прошел мимо троицы, намеренно задев Онешко плечом. Тот хотел было что-то вякнуть, но рыжий вдруг громко кашлянул, привлекая внимание к себе. — Оставь его, Юлик. Пусть валит. От него за версту несет этой... Катериной блять. Нам еще не хватало об него руки марать. Они вышли в коридор, и Тушенцов слышал за спиной их громкий смех и то, как Кашин особенно громко и наигранно матерился, пересказывая какую-то несмешную шутку. Руслан шел по коридору, чувствуя, как кулаки сжимаются сами собой. Он ненавидел эту школу, ненавидел эту литературу и больше всего на свете ненавидел Кашина. Ненавидел за то, что тот ему нравился — именно такой, каким он был пять минут назад: тихий, растерянный, со своими нелепыми вопросами про "луч света". И ненавидел за то, что этот настоящий Даня появлялся только в тени задней парты, а на свету превращался в подонка.