Ласточка императора

Цзян Ваньинь — имя, которое боялись произносить даже в отдаленных уголках мира, имя, синоним власти и жестокости. Его империя простиралась на тысячи ли, его армия была непобедима. Государства, не подчиняющиеся его воли исчезали с карты, а земля орошалась кровью. Он продолжил традицию своей династии наводить ужас на всё свое окружение — послы трепетали перед ним, а евнухи заискивали. Цзян Ваньинь не знал пощады ни к врагам, ни к тем, кто сомневался в его могуществе. Его взгляд, острый, как клинок меча, мог без слов сломить волю даже самого сильного человека. Стать его суженным, обрести власть и богатство, мечтал любой как в гареме, так и за его пределами. Вэй Ин, как и любой из них, не был исключением. Он не раз грезил вниманием императора в собственных фантазиях. Вот только в реальности при столкновении с Цзян Ваньинем им овладел липкий страх. Он чувствовал на себе тяжесть императорского взгляда, который, казалось, проникал сквозь одежду и словно в самую душу. И Вэй Ин, прижатый к дереву и с трудом осознающий реальность после поцелуя, почувствовал, как мурашки поползли по его телу. Фантазия оказалась реальностью. Вэй Ин отсчитывал биения собственного сердца, которое, казалось, готово было побить все рекорды — так сильно им овладела паника. Этот человек способен лишь одним своим словом обрубить ему жизнь. Воздух вокруг казался густым и тяжелым, пропитанным запахом дорогого благовония и чего-то неуловимо дикого, присущего только Цзян Ваньиню. Император им заинтересовался. Это было странно, пугающе и, к его собственному ужасу… приятно. Император, которого боялись все, казался ему…привлекательным. Но страх был сильнее. Страх перед императором, страх перед своими собственными чувствами, страх перед тем, что эта заинтересованность может обернуться для него еще большей бедой. Выход был один — бежать. Бежать из рук императора, из этого сада, из гарема. Бежать, пока заинтересованность не переросла в нечто большее. Пришлось ждать лучшего момента. Побег без тщательного плана являлся самоубийством. Днем Вэй Ин думал над стратегиями побега, тогда как ночью ему всё чаще с момента приезда во дворец начали сниться загадочные сны. Эти грезы были его тихой умиротворяющей гаванью. Лотосовая пристань, шум воды и неизвестный человек с серебряным колокольчиком, при взгляде на которого сердце каждый раз делало кульбит от странного предвкушения. В одном из снов они купались в озере, пробираясь наперегонки через заросли лотосов. Вэй Ин победил, и незнакомец, с легкой досадой, протянул руку, чтобы убрать прилипший к его щеке лист. Таинственный герой его снов был нежен — Вэй Ин как наяву чувствовал ласковое прикосновение теплых пальцев к своей щеке. Пальцы задержались на его коже дольше, чем требовалось, а затем спустились вниз, очерчивая контур нижней губы. Вэй Ину совершенно неожиданно по какой-то причине стало необходимо обсосать этот палец, потому что он точно знал — после этого незнакомец вспыхнет праведным гневом и отдернет руку, словно его укусил гуль из древних легенд. Когда Вэй Ин обдумывал эту странную идею, пришедшую ему в голову, губы незнакомца накрыли его собственные, а ощущения сузились до одной точки — до этих вкусных губ и человека перед ним. Руки незнакомца, которые еще мгновение назад были так осторожны, теперь обнимали Вэй Ина крепче, притягивая к себе, словно боясь потерять. Вэй Ин ответил, его собственные руки нашли дорогу к шее незнакомца, пальцы зарылись в темные, шелковистые волосы. Мир вокруг исчез, осталась только эта лотосовая пристань, этот сон, который казался реальнее самой жизни. Вэй Ин просыпался от этих снов с улыбкой на губах, но реальность быстро стирала её, словно волна смывает следы на песке. Целый месяц Вэй Ин мысленно продумывал пути к свободе: через задние ворота у конюшен, мимо стражи, что менялась на рассвете, или через подземные ходы, о которых шептались евнухи. Он изучал привычки императора — Цзян Ваньинь редко покидал тронный зал до полуночи, и в эти часы гарем затихал, словно перед бурей. Ночь, выбранная для побега, была безлунной и тихой. Вэй Ин, облаченный в темные одежды, скользил по коридорам, сердце его колотилось в груди, как пойманная птица. Он миновал спящих стражников, обошел сторожевые посты, каждый шаг был продуман до мелочей. Он почти чувствовал запах свободы и безопасности. Дальше ему нужно будет лишь найти Вэй Лин и решить, куда им дальше податься. К границам империи, где власть Цзян Ваньиня еще не так крепка? Он представлял себе жизнь без золотых цепей гарема, без императорского взгляда, способного, казалось, читать мысли. Но даже в этой лихорадке мыслей сон о лотосовой пристани мелькнул перед глазами — теплая рука на щеке, серебряный колокольчик. «Не сейчас», — отогнал он видение, ускоряя шаг. Он добрался до подземного хода, когда резкий, ледяной голос остановил его. — Куда так спешишь, Вэй Ин? Услышав собственное имя, Вэй Ин замер, словно пораженный молнией. В ушах зазвенело, как в том озере из сна. Сердце бешено колотилось в груди, пока Вэй Ин оборачивался. Император оглядел его с ног до головы, взгляд был задумчивым, и Вэй Ин от подобного взгляда почувствовал ледяной страх. Вэй Ин был уверен, что его казнят. Его богатая фантазия услужливо подкинула ему сцену на плахе. Вэй Ин словно наяву ощутил холодное прикосновение стали к шее. Побег из гарема не прощается. В лучшем случае его ждало пятьдесят ударов тяжелыми палками. Но вместо приказа страже о немедленной казни император сделал шаг вперед. Вэй Ин отшатнулся, но его спина уперлась в холодную каменную стену дворца. Император приблизился, его дыхание коснулось щеки Вэй Ина, и это ощущение вызвало табун мурашек. Затем, с неожиданной силой, император прижал его к стене, его руки легли на талию Вэй Ина, лишая возможности сдвинуться. Вэй Ин замер, его глаза расширились от шока и страха. Он ожидал чего угодно, но не этого. Император наклонился ближе, его губы оказались совсем рядом с ухом Вэй Ина. Вэй Ин сжал кулаки, борясь с желанием оттолкнуть императора, но тело предательски реагировало на близость — сердце колотилось, как барабан в разгар битвы. — Птичка пытается выбраться из клетки? — прошептал император, и в его голосе прозвучала плохо скрытая угроза. Вэй Ин почувствовал, как у него подкашиваются колени. Цзян Ваньинь провел пальцем по щеке Вэй Ина, и от этого прикосновения по телу пробежала новая волна дрожи. — Но свободы она не получит. А вот наказание… — Я не хочу быть наложником! — Вэй Ин чувствует, как дрожит его собственный голос. Он стиснул зубы, всеми силами пытаясь сдержать панику. — Ты принадлежишь мне, — император, казалось, наслаждался его отчаяньем. — Но я не хочу быть… — начал он снова, но слова застряли в горле, словно ком. — Ты не выбираешь, — Цзян Ваньинь наклонился еще ближе, его дыхание смешалось с дыханием Вэй Ина. — Ты подчиняешься. — Но… но я не… я не хочу! — выдохнул Вэй Ин, его голос почти сорвался. Он пытался вырваться, но хватка императора была железной. Император усмехнулся, его губы коснулись мочки уха Вэй Ина. — Не хочешь? — прошептал он, и от этого шепота по телу Вэй Ина пробежала очередная ледяная дрожь. Его пальцы скользнули по линии челюсти Вэй Ина, останавливаясь на подбородке, слегка приподнимая его, чтобы их взгляды встретились. — Проверим? Он отстранился, его взгляд был прикован к губам Вэй Ина. В этом взгляде плескался опасный огонь желания. Вэй Ин сглотнул и замер, не зная, чего ожидать. Его сердце билось где-то в горле, а в животе очень знакомо закололо от предвкушения. Предательски отзывчивое тело решило вновь преподнести ему сюрприз. Император медленно наклонился, и Вэй Ин закрыл глаза, ожидая поцелуя. Но вместо этого он почувствовал легкое, едва ощутимое прикосновение губ к своей щеке, а затем — к уголку рта. Это было не то, чего он ожидал. И, на удивление, вызвало не облегчение, а острое раздражение, от несбывшейся мечты из его фантазий. Вэй Ин открыл глаза. Император смотрел на него с легкой, едва заметной усмешкой, которая не достигала его глаз. В его взгляде читалось что-то хищное, что-то, что заставляло Вэй Ина чувствовать себя еще более загнанным в угол. — Ты думал, я тебя поцелую? — прошептал император, его голос был полон издевки. — Не спеши, Вэй Ин. Вэй Ин не должен был желать этого поцелуя. Разум кричал об этом, но вот сердце, предатель, заходилось в бешенном ритме только при воспоминании о теплых губах правителя. Взгляд затуманился, ноги стали ватными, и он едва не упал. Император, заметив перемену в его взгляде, слегка приподнял бровь. Его усмешка стала шире, соблазнительнее. — Вижу, твои слова расходятся с желаниями, — мурлыкнул Цзян Ваньинь, его пальцы все еще удерживали подбородок Вэй Ина, не давая отвернуться. — Ты дрожишь не от страха, правда? Это что-то другое… Что-то, что ты пытаешься скрыть даже от себя. Вэй Ин хотел отвернуться, спрятаться, но пальцы императора были слишком настойчивы, не давая совершить желаемое. Он чувствовал, как щеки заливает румянец, и это было невыносимо. Он ненавидел эту свою реакцию, это предательство собственного тела, которое, казалось, было готово сдаться императору хоть прямо сейчас. — Я… я просто… испугался, — пробормотал Вэй Ин. Но слова звучали слабо и неубедительно даже для него самого. Император наклонил голову, его глаза внимательно изучали лицо Вэй Ина, выхватывая каждую мелькающую эмоцию. — Испугался? Или… возбудился? — прошептал он своим соблазнительным голосом. Он медленно провел большим пальцем по нижней губе Вэй Ина, заставляя его снова с трудом удерживаться на ногах от охватившего трепета. — Не лги мне, Вэй Ин. Я вижу это в твоих глазах. Вижу, как ты пытаешься бороться с тем, что чувствуешь. Вэй Ин сглотнул, пытаясь собраться с мыслями, но в голове царил хаос. Его тело предавало его — тепло разливалось по венам, несмотря на холод камня за спиной. Он хотел оттолкнуть императора, ударить, закричать, но его собственные руки, прижатые к стене, хотели иного. Они хотели притянуться, обнять, повиснуть. Близость этого мужчины кружила голову — его сила, его уверенность в собственной правоте — делала сопротивление почти невозможным. — Вы.. вы ошибаетесь, — выдавил Вэй Ин, но голос звучал слишком неубедительно, слишком неуверенно. Цзян Ваньинь лишь наклонился ближе, его губы теперь едва не касались губ Вэй Ина. Дыхание переплеталось, горячее и тяжелое, и Вэй Ин почувствовал, как его собственное сердце стучит в унисон с сердцем императора. Щеки вспыхнули ярче прежнего, а пульс участился в несколько раз. Вэй Ин закусил губу, но когда император слегка прикусил его мочку, он не смог сдержаться. Тихий, едва слышный стон сорвался с его губ. Дыхание сбилось, а пальцы, которые он сжал в кулаки, дрожали, словно от холода. Цзян Ваньинь усмехнулся, и эта усмешка оказалась неожиданно нежной. Не отстранился, наоборот, его пальцы, все еще удерживающие подбородок Вэй Ина, слегка надавили, заставляя запрокинуть голову ещё выше. — Ошибаюсь… — мягко прошептал император, а его дыхание в который раз пощекотало кожу. Он слегка наклонился, но не спешил целовать. Лишь дразнил, обещая, но не давая. Он провел пальцем по нижней губе Вэй Ина, легкое, почти невесомое касание, которое заставило его тяжело сглотнуть. Вэй Ин почувствовал, как его собственное дыхание сбивается, как тело реагирует на эти мимолетные прикосновения, вопреки его воле. Лицо пылало, а кровь стучала в висках. Он хотел кричать, но из его груди вырывался лишь тихий, молящий стон. Вэй Ин хотел этого поцелуя, но не мог его получить. — Так чего ты на самом деле сейчас хочешь? Чтобы я тебя поцеловал? Он был загнан в угол. Вэй Ин чувствовал, как его тело отзывается на каждое слово императора, на каждое прикосновение. Как оно хочет прокричать «да!» и наконец получить желаемое. И дрожит не от страха, а от предвкушения. Желание боролось с сопротивлением. Его разум кричал об опасности, о том, что нужно продолжать сопротивляться, но сердце уже давно сдалось. Вэй Ин поднял взгляд на императора. Император проникал в самую его душу и видел его насквозь — все его потаённые желания и фантазии. Вэй Ин мог бы сопротивляться. Он мог бы сказать «нет». Он мог бы попытаться вырваться. Но ничего из этого делать сейчас не хотелось. Хотелось совершенного иного. Хотелось сдаться и посмотреть, что из этого выйдет. — Чего ты сейчас желаешь, моя своенравная ласточка? — в вопросе императора звучала насмешливая нежность. Пальцы Цзян Ваньиня скользнули ниже, по шее Вэй Ина, оставляя след из мурашек, и остановились на воротнике его одежды, слегка потянув ткань, обнажая кожу. Вэй Ин открыл было рот, чтобы возмутиться, но слова застряли в горле. Вместо этого он почувствовал, как его дыхание сбивается, как губы императора наконец касаются его — не полностью, а лишь краем, дразняще, заставляя сердце пропустить удар. Вэй Ин чувствовал себя загнанным в ловушку, из которой нет выхода. Император играл с ним, как кошка с мышкой. Это было пыткой, сладкой и невыносимой. Вэй Ин закусил губу, стараясь сдержать дрожь. Но вот звук, вырвавшийся из горла, подавить не сумел. Вэй Ин не смог удержать стон, который вырвался из его груди — тихий, молящий, полный той самой смеси отчаяния и желания, которую он так пытался скрыть. Его тело, этот изменник, выгнулось навстречу прикосновению, ища большего несмотря на то, что разум кричал о бегстве. Император заметил это. Конечно, заметил. И его глаза потемнели, как грозовые тучи над императорским садом. — Вот так, — прошептал Цзян Ваньинь, его голос был низким, вибрирующим, словно барабанный удар в тишине ночи. Пальцы, все еще теребящие воротник, потянули ткань чуть сильнее, обнажая ключицу Вэй Ина, и он почувствовал прохладный воздух на разгоряченной коже, смешанный с теплом тела императора. — Твои губы дрожат, ласточка. Они просят о том, чего твой язык отрицает. Скажи мне чего ты хочешь. Императорские пальцы медленно скользнули по линии шеи Вэй Ина, останавливаясь на пульсирующей жилке. Он наклонился еще ближе, его губы теперь почти касались губ Вэй Ина. Вэй Ин чувствовал его дыхание, горячее и влажное, на своей коже. Он закрыл глаза, ожидая неизбежного. Он не мог больше сопротивляться. Не хотел. — Я хочу… — начал он, но слова снова застряли в горле. Для разнообразия — не из-за страха, а от переизбытка чувств. Слова не хотели складываться в предложения. Он попытался найти в глазах напротив хотя бы толику жалости и понимания, но не увидел ни первого, ни второго. Вэй Ин тихо выдохнул, и в этот момент все его сопротивление рухнуло, как карточный домик. — Поцелуй… Император, услышав это тихое признание, улыбнулся, и в его глазах заиграли огоньки триумфа. Он наклонился еще ближе, провел пальцем по губе Вэй Ина, заставляя приоткрыть рот, и наконец захватил губы в поцелуе — требовательном, но одновременно нежном, заставившем Вэй Ина забыть обо всём на свете. Вэй Ин ответил на поцелуй, отдаваясь ему полностью. Он вцепился руками в одежду правителя, сжал её в своих руках и потянул на себя. Тело таяло, словно лед под весеннем солнцем, подчиняясь ритму императора. Император углубил поцелуй, притягивая податливого наложника ближе к себе. Одна его рука впивалась в ткань на талии, пока вторая крепче прижимала его плечо к стене, напоминая о власти. Но Вэй Ину в этот момент было всё равно, его мир сузился до одной точки — до поцелуя императора, до запаха лотосов и сандала, исходящих от него, до ритма его сердца. Он мог лишь стонать в поцелуй, тихо, сдавленно, и это, казалось, лишь сильнее зажигало тот самый огонь в глазах Цзян Ваньиня. Поцелуй длился, казалось, вечность. Но всё прекрасное когда-то заканчивается и приходится возвращаться в реальность. А в ней его ждали темные глаза императора, отражающие грозовые тучи. Вэй Ин никогда не боялся грозы, но сейчас, глядя в чужие глаза, по его телу пробегал озноб. Цзян Ваньинь не отпустил Вэй Ина, его руки всё ещё крепко держали его на месте. Он провел по его нижней губе большим пальцем, собирая след от поцелуя, словно драгоценную росу. И усмехнулся — той самой усмешкой, от которой становились ватными колени. — А теперь, моя птичка, — сказал император своим обычным властным голосом, но в нем все еще звучала скрытая интонация, которая заставляла Вэй Ина дрожать. — Мы вернем тебя обратно в твою клетку. В этот момент император извлек из кармана тонкий ошейник, украшенный изысканными узорами, и Вэй Ин почувствовал, как его сердце забилось быстрее. Роскошный, но пугающий ошейник блеснул в лунном свете, и Вэй Ин сглотнул, чувствуя, как горло сжимается от ужаса. — Твоё наказание за побег, — прошептал император наложнику на ухо, вырывая задушенный вздох. Голос Цзян Ваньиня был нежным и обволакивающим, словно шелк, ласкающий слух. Он медленно поднял ошейник, позволяя Вэй Ину рассмотреть его во всех деталях: серебряные лотосы вились по краю, как символы императорской власти, а драгоценные камни, рубины и сапфиры, мерцали, словно пойманные с неба звезды. Внутренняя сторона, как Вэй Ин заметил, была обита мягким бархатом, чтобы не ранить кожу, но это не делало его менее унизительным. Император провел пальцем по бархатной подкладке ошейника, затем осторожно приложил его к шее Вэй Ина. Холодный металл и мягкий бархат коснулись кожи, создавая неожиданный контраст. Пелена сладостной неги, оставшаяся после поцелуя, испарилась, словно озерная вода в засуху. Вэй Ин оттолкнул руку императора, в отчаянье отступив на пару шагов. — Нет… — выдохнул Вэй Ин, его хриплый голос был едва слышен. Император, казалось, не услышал его, но его глаза сузились в опасные щели, в которых разгоралось пламя. Это был тот самый огонь, что пожирает государства, отказавшиеся подчиниться империи Цзян. Тот самый огонь, некогда превративший неугодные заклинательские ордена в пепелище. Он медленно и плавно, с какой-то извращенной грацией, приблизился к Вэй Ину, держа ошейник в руке. Сердце наложника билось, как барабан в разгар битвы, а воздух стал густым и тяжелым. Цзян Ваньинь протянул руку. Вэй Ин инстинктивно увернулся, но было слишком поздно. Цзян Ваньинь был слишком силен, слишком быстр. Он легко перехватил его запястья, прижав их к стене над головой наложника. Вэй Ин задушенно пискнул, подавшись назад, но его спина уперлась в холодный камень. Бежать было некуда. Шероховатость камня стены впилась в тонкую ткань одежды. — Не сопротивляйся, — прошептал император, теперь в его голосе была угроза, а шепот напоминал шипение змеи. Он надавил сильнее, заставляя Вэй Ина прижаться к стене всем телом, когда, казалось бы, это было уже невозможно. — Это только усложнит твоё положение. Император брал своё силой, не зная пощады. Его слово было законом, а гнев погибелью. Ему не смели отказать. Вэй Ин понимал, что сопротивление бесполезно, но инстинкт самосохранения вопил — «вырывайся, сопротивляйся, беги!». Вэй Ин попытался отстраниться, напрягая мышцы, но одна рука обвила его талию, фиксируя на месте, пока вторая продолжала крепко прижимать запястья к стене. Цзян Ваньинь надавил на него всем телом, лишая возможности не только сбежать, но и, кажется, даже дышать. Император усмехнулся, его пальцы скользнули под одежду, касаясь кожи, и от этого прикосновения по телу пробежала новая волна дрожи. Вэй Ин зажмурился, чувствуя, как его сердце бешено колотится в груди. Он хотел закричать, вырваться, но тело предательски застыло, охваченное привычным жаром и покалыванием в животе. Цзян Ваньинь медленно, словно дразня, поднес ошейник ближе, позволяя почувствовать холодное прикосновение к шее. Холодный металл коснулся его кожи, теперь неотвратимо, вызывая дрожь. Вэй Ин попытался вновь отвернуться, но император держал крепко. Защелка ошейника клацнула, звук прозвучал словно приговор. Вэй Ин почувствовал, как он затягивается на его шее, словно невидимая удавка. Он дернулся, пытаясь сорвать ошейник, но тот лишь сильнее впился в кожу. Вэй Ин закрыл глаза, пытаясь подавить нарастающее чувство безысходности и какое-то странное, неправильное возбуждение. — Но я не хочу возвращаться в гарем! — Вэй Ин прикусил губу, его голова в отрицании мотнулась из стороны в сторону. — Я не останусь наложником! Император лишь наклонился и поцеловал его в лоб, легкое, почти невесомое прикосновение. Пальцы императора, держащие запястья наложника, слегка ослабли, но не отпустили, а вторая рука нежно и ласково погладила его по щеке. Цзян Ваньинь наклонился ещё ниже и поцеловал его шею ниже украшения. Вэй Ин почувствовал, как его тело неожиданно устало поддалось, обмякая и уступая место тревожному трепету, а дыхание сделалось прерывистым. Он закрыл глаза, пытаясь уйти из реальности, перестать чувствовать это опасное влечение. Он попытался вернуться в пристань из своих снов, к человеку, лица которого в этих снах даже не видел, но чье присутствие было для него спасением. Вэй Ин хотел услышать звук серебряного колокольчика на поясе другого человека. Почувствовать успокаивающий запах лотоса. Его жизнь приняла слишком неожиданный и пугающий оборот и сейчас, как никогда, он жаждал погрузиться в сладкий сон. Но сквозь тьму проступал лишь образ Цзян Ваньиня, его прикосновения, его голос.Император прижал его к себе, и Вэй Ин почувствовал, как его руки, освободившиеся от стены, теперь нежно обнимают чужую талию. Он почувствовал знакомый запах лотоса, но теперь он был смешан с чем-то горьким и властным. Аромат, принадлежащий только императору. Императору, который на одно мгновение стал так похож на человека из его несбыточных грез. — Мы посмотрим, моя своенравная ласточка — прошептал он, и его голос был полон непривычной нежности. — Однажды ты сам не захочешь уходить. И тогда я сниму с тебя ошейник. Он взял Вэй Ина за руку, и, несмотря на страх, Вэй Ин почувствовал странное тепло, исходящее от императора. Путь до гарема Вэй Ин провел в трансе, теребя беззвучный колокольчик на ошейнике. Император шел рядом, его шаги были твердыми и размеренными. Каждый вздох звучал, как удар молота по наковальне. Каждый шаг отдавался эхом в сознании. В голове роились мысли, но они были слишком хаотичными, словно отрывки из его снов. Вэй Ин, делая очередной шаг, бросил взгляд на идущего императора. Его лицо было непроницаемо, а каждый шаг выверен, словно движение в сражении. И всё же… Прорывающийся неожиданный ласковый голос, нежное прикосновение к щеке, нотки успокаивающего аромата лотосов и теплые объятья. Это так не было похоже на безжалостного завоевателя, стирающего с лица земли целые государства. Вэй Ин вновь дотронулся до ошейника. Его рука коснулась холодного металла, а затем бархатной подложки. Странное сочетание: жестокость и нежность, властность и забота. Вэй Ин почувствовал, как его сердце колебалось между страхом и притяжением. Он не мог понять, как в одном человеке могли сосуществовать такие противоречивые качества. Цзян Ваньинь, казалось, был одновременно и деспотом, и защитником, и это сбивало с толку. Они в тишине подошли к воротам гарема. Тяжелым, резным. Теперь, когда он стоял напротив них, ноги отказывались двигаться. Холодный металл ошейника жег кожу, будто предупреждая о неизбежности. Императорская рука мягко, но настойчиво подтолкнула его к двери. — Иди, — приказал он, и в его глазах мелькнул тот самый огонек, который Вэй Ин видел перед поцелуем. — Твоя клетка ждет. Вэй Ин встал, словно олень перед охотником, не зная куда бежать. Гарем — это клетка, в которой он будет окружен роскошью, но потеряет собственную свободу. Он вспомнил, как император говорил, что однажды он сам не захочет уходить. Неужели это возможно? Да, он может полюбить императора… — Но обменять свободу на любовь… — он не ожидал, что произнесет последнюю мысль вслух. Вэй Ин замер. Слова повисли в воздухе, словно сорванный осенний лист на ветру. Император, стоявший позади него, усмехнулся. Его голос, низкий и бархатный, прозвучал совсем рядом с ухом Вэй Ина, заставляя его вздрогнуть. Вэй Ин обернулся, как раз в тот момент, когда руки императора обняли его со спины. Вэй Ин должен был шарахнуться, должен был сопротивляться, но вместо этого лишь откинулся спиной на императора, подставляя шею для поцелуев. Аромат лотосов, тот самый, успокаивающий и манящий, окутал его вновь, напоминая о снах у лотосовой пристани. — А разве любовь не есть высшая форма свободы, моя ласточка? — прошептал он, его губы скользнули по коже на шее. — Истинная свобода — это быть с тем, кого ты любишь. Это когда твоя душа находит свой дом. Вэй Ин замер, пытаясь осмыслить его слова. Свобода… Любовь… Дом… Эти понятия казались такими далекими от его нынешнего положения. Он чувствовал себя пойманным, запертым, но слова императора посеяли в его душе зерно сомнения. Его дом был в далекой провинции, откуда его выдернули, там была его любовь — младшая сестренка, ради которой он рисковал жизнью. Но ещё его дом был во снах, в озерной пристани, с человеком, от которого пахло лотосами. — Но… я не выбирал этого, — пробормотал он, его голос дрожал. — Я не выбирал быть вашим… наложником. Император, не отпуская его, наклонился ближе, и Вэй Ин почувствовал тепло его дыхания на своей коже. — Ты выбрал бежать, — ответил он спокойно. — Ты выбрал сопротивляться. Но ты не выбрал меня. Пока. Но время — лучший учитель. — А ошейник? — Вэй Ин посмотрел на императора через плечо, уже совсем обнаглев и полностью откинувшись на спину, заставляя императора себя держать. — Ошейник, — император провел по гладкому металлу пальцами, целуя кожу наложника за мочкой уха. — Этот ошейник будет напоминать тебе о том, что ты мой. Пока ты не поймешь, что быть моим — это и есть твоя свобода. Вэй Ин почувствовал, как его щеки заливает румянец. Он никогда не думал, что слова Цзян Ваньиня могут быть такими… соблазнительными. Он всегда считал его жестоким и властным, но сейчас в его голосе звучала какая-то новая неожиданная мягкость. Он закрыл глаза, пытаясь унять бешеное сердцебиение. Образ императора, его голос, его прикосновения — все это смешивалось с воспоминаниями о снах, о лотосовой пристани, о запахе озерных цветов. — А… Ну… — Вэй Ин отвел глаза, явно намереваясь что-то спросить. Сердце забилось быстрее. И с языка сорвался вопрос раньше, чем он решил, стоит ли вообще его задавать. — А кому-то другому ты…вы…подобное… дарили? Император замер на мгновение, его пальцы, до этого ласково скользящие по шее Вэй Ина, застыли. В воздухе повисла тишина, настолько осязаемая, что её можно было потрогать. Затем он медленно, с едва уловимой усмешкой, отстранился. Вэй Ин почувствовал, как его тело лишилось опоры, и он чуть не упал, но императорская рука тут же вернулась, чтобы поддержать его. — Неужели моя своенравная ласточка ревнует? — голос Цзян Ваньиня стал тише, почти интимным. Вэй Ин почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Он? Ревнует? Он никогда не признается в этом даже самому себе. — Я… это не ревность, — пробормотал Вэй Ин. — Просто… любопытство. Император усмехнулся, его глаза блеснули. Он снова притянул Вэй Ина к себе, его руки обхватили его талию. — Любопытство, говоришь? Ладно, пусть будет любопытство, — император бархатисто рассмеялся, очевидно, едва ли ему поверив. Но мочку уха прикусил, впрочем, тут же поцеловав место укуса. — А насчет подарков… Хочешь знать, кто из гарема получал от меня подарки? Никто. Кроме тебя. Вэй Ин замер, его сердце забилось и грозилось пробить ребра. Никто? Только он? Он не знал, что чувствовать: радость или страх от того, что он стал особенным. Вэй Ин чувствовал, как его тело расслабляется под ласковыми прикосновениями императора. Он все еще был в ошейнике, но в этот момент он чувствовал себя иначе. Не как пленник. Это было приятное, но столь же опасное чувство. — Но я не хочу быть вашим наложником, — снова пробормотал Вэй Ин, хотя в его голосе уже не было прежней решимости. Цзян Ваньинь усмехнулся, его пальцы нежно погладили его щеку. — Так же, как до этого не хотел от меня поцелуй? — бровь Цзян Ваньиня в иронии приподнимается, а в голосе слышится снисхождение. Вэй Ин замер, его взгляд был прикован к лицу императора, к его прекрасным глазам, в которых плясали задорные искорки. Он действительно сам хотел поцелуя тогда, и сейчас без какого-то сопротивления принимал ласку. Что-то внутри него, что-то, что он сам не мог объяснить, тянулось к этому человеку. И это пугало. — Я не знаю, смогу ли полюбить вас, — произнес Вэй Ин, с подрагивающим от эмоций голосом. Император мягко сжал его подбородок, заставляя Вэй Ина поднять глаза. В его взгляде не было ни капли прежней властности, только нежность. Цзян Ваньинь прошептал: — Но ведь ты уже любишь. Просто сам боишься признать. Вэй Ин почувствовал, как его горло сжалось от этих слов. Они эхом отозвались в душе, словно удар гонга в пустом зале. Любит? Он? Этого человека, чье имя наводит ужас на целые земли? Он любит сестру. Любит того юношу из своих снов. Но в глубине сердца что-то шевельнулось — теплое, упрямое, как росток лотоса, пробивающийся сквозь ил. — Это… Это не так! — Вэй Ин попытался вырваться, ощущая, как в очередной раз за сегодняшний день горят его щеки. Хватка Цзян Ваньиня была твердой, как железные оковы, и в то же время удивительно нежной. Он не давил, не причинял боли — просто удерживал. — Отпустите меня! — прошептал он, но в голосе сквозила не злость, а растерянность. Щеки пылали, а тело предавало его, не желая по-настоящему вырываться. — Вы всегда так? Говорите вещи, от которых хочется бежать? Император не отпустил, напротив, его рука скользнула по спине Вэй Ина, успокаивая, словно испуганного птенца. Цзян Ваньинь наклонился еще ближе, его губы едва коснулись виска наложника, вызывая новую волну мурашек. — Бежать? — переспросил он с легкой усмешкой, в которой не было насмешки, только глубокая уверенность. — Ты уже бежал, Вэй Ин. И куда это тебя привело? Прямо в мои руки. Вэй Ин тяжело задышал, сжимая в руках собственную одежду. Чувства переполняли, сердце часто билось. Не в силах больше оставаться на месте, он рванул прочь, исчезая за воротами гарема, которые стражники услужливо распахнули перед ним. Стоило створкам за ним закрыться, как Вэй Ин почувствовал, что за воротами он оставил не только императора, но и часть себя — ту, что поддалась его чарам. Тяжело дыша, он прислонился к двери, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Вэй Ин посмотрел на свои руки, которые всего какие-то мгновения назад принимали ласку императора. Вспомнил его слова, его голос, его прикосновения и слова о любви. «Ты уже любишь. Просто сам боишься признать.» Эти слова жгли, как угли в костре. Любит? Кого? Того, кто завоевал его провинцию одним ударом меча и пожелал забрать в гарем Вэй Лин? Или призрачный образ из снов, сотканный из аромата лотосов и серебряного звона колокольчиков? Вэй Ин попытался выкинуть навязчивые мысли, вспоминая человека из своих снов. Юноша из грез — кто он? Лицо его всегда ускользало, растворяясь в тумане, но запах лотосов оставался, успокаивая. А теперь этот аромат ассоциировался с Цзян Ваньинем, с его теплыми руками, с поцелуями, что жгли кожу, как летнее солнце. Вэй Ин подошел к зеркалу. Ошейник выглядел на нем чужеродно, но в то же время… он уже казался частью его самого. Он был напоминанием о том, что он — особенный. Что он — тот, кому император дарил подарки. И не дарил никому другому. И всё же… Вэй Ин провел рукой по холодному металлу, ощущая его вес и гладкость. Он был здесь, в этой роскошной клетке, окруженный шелками и золотом, но его сердце рвалось куда-то далеко, к той самой лотосовой пристани, к тому неуловимому образу, который стал для него якорем. Стал его истинной любовью, хотя никогда не существовал в реальности. Он закрыл глаза, пытаясь вновь погрузиться в сон, но вместо этого перед ним возникло лицо императора. Вэй Ин сжал кулаки, пытаясь подавить дрожь в пальцах. Любовь? Свобода? Эти слова звучали как издевательство. Но почему тогда его сердце выпрыгивало из груди, когда император улыбался? Почему его кожа вспоминала каждое прикосновение, как будто оно было выжжено на ней? Почему, когда он закрывал глаза, перед ним возникал не образ сестры, не воспоминания о доме, а он — с его фиалковыми глазами и губами, которые знали, как заставить его молить?

***

Жизнь в гареме для наложника превратилась в бесконечный день сурка. Каждый день начинался с того, что Ван Ляо ровно в пять часов утра зажигал свечи и объявлял о подъеме. Затем шли завтрак и занятия. И если общеизвестные науки Вэй Ин с горем пополам ещё как-то переживал, то вот вторую часть занятий он терпеть не мог. Даже когда они проходили искусство танца, музыки, владения музыкальными инструментами и этикет на званых вечерах — ему хотелось взвыть. Особенно невыносимой для него была каллиграфия. Четко выводить все эти линии иероглифов, чтобы не один из них не вышел за свои границы… Повторение доводило до зубного скрежета. Ван Ляо четко следил за аккуратностью линий и четкостью росчерка. Но и это Вэй Ин был способен, хоть и с трудом, вынести. Особо выматывающими его нервы оказались занятия по правилам поведения в покоях императора. От наложников требовалась не просто запомнить, а вжиться в роль податливой и услужливой марионетки. Их учили правильно склонять голову, правильно и соблазнительно вздыхать, в каком тоне разговаривать с императором и как ему угождать. И если бы дело ограничивалось лишь теорией — Вэй Ин бы это выдержал. Но практика была обязательной. Под бдительным вниманием Ван Ляо они репетировали своё поведение в императорских покоях, если им выпадет честь там оказаться. Правильные поклоны, когда Вэй Ину хотелось задрать голову и усмехнуться. Томные вздыхания, когда хотелось крикнуть от досады. Лестные слова, которые Вэй Ин выдавливал из себя, лишь бы от него отстали. Но даже это не было самым страшным. Настоящий ад начался, когда они перешли к постельным утехам. Здесь требовали не просто имитировать послушание, но и страсть. Как правильно и с какой стороны подходить к императору, чтобы снять с него облачение. Когда и как снимать собственную одежду. В какую позу вставать на кровати. И самое главное — как демонстрировать готовность к близости. Их учили как медленно скользить по шелку собственной одежды, как подгибать под себя ногу на кровати и выгибать поясницу при прикосновении, как томно опускать ресницы и стонать от наслаждения. Вэй Ин чувствовал, как краска заливает его щеки каждый раз, когда Ван Ляо показывал очередную «соблазнительную позу». Он чувствовал, как душа мечется от стыда и необоснованной ревности, когда Ван Ляо скрупулёзно проверял жесты и изгибы спины каждого наложника. И в такие моменты Вэй Ин должен был ненавидеть императора, но… Каждый раз на этих уроках, когда он пытался убедить себя о ненависти к Цзян Ваньиню, его тело, казалось, протестовало. Оно помнило прикосновения императора к своей коже, словно его трогали раскаленным железом. Он помнил вкус губ Цзян Ваньиня, словно это был его любимый сорт вина. Его тело не хотело ненавидеть императора, оно, как и бьющееся внутри сердце, желало оказаться в его руках и познать, как император мог довести до исступления. Его разум вопил об опасности подобных мыслей, но душа и тело, предатели, испытывали наслаждение лишь от мысли, как Цзян Ваньинь обнимает его своими сильными, но мягкими руками; как его пальцы медленно развязывают пояс одежды наложника и касаются кожи. Иногда, в особые откровенные моменты, когда Ван Ляо забывался в своих демонстрациях, Вэй Ин ловил себя на том, как невольно повторяет движения, сам не осознавая этого. Лишь представлял, как в этот момент император касается его… Его тело и фантазия, словно живя своей жизнью, с пугающей легкостью отзывались на эти уроки. Он чувствовал, как спина изгибается в нужной позиции стоит лишь императору надавить в нужном месте, как из легких вырывается томительный вздох при воспоминании о губах императора на своей шее. Его тело откликалось на любое сказанное евнухом слово, потому что слишком хорошо помнило, как было на самом деле. И это казалось ещё более ярким, чем любые инструкции. Вэй Ин пытался бороться. Пытался сфокусироваться лишь на своей ненависти и обиде к пленившему его императору, к человеку, который заковал его в ошейник. Но его стена рушилась стоило Ван Ляо произнести новое слово, продемонстрировать новое движение, и вместо этого он получал прерывистое дыхание и знакомое покалывание в животе от предвкушения. Когда Ван Ляо показывал, как именно прижиматься к императору своим нагим телом, сам Вэй Ин ощущал, как его собственная кожа начинает гореть. Его фантазия подбрасывала ему всё новые и новые испытания, одним из которых оказался уж слишком томный вздох. — Да-да, видите, как надо! Вы должны чувствовать это, а не играть! — хлопок в ладоши Ван Ляо, с требованием привлечь внимания, вырвал Вэй Ина из собственных эротических размышлений. И только в этот момент наложник осознал, насколько сильно погрузился в воспоминания. Вэй Ин тихо простонал, укладываясь головой на парту. — Вэй Ин, твои движения механические, ты слишком скован, словно сдерживаешь себя. — А если мне не нравится, что меня трогают, что делать тогда? — нервы обострились до предела, возбуждение то накатывало, то отпускало, и Вэй Ин не выдержал. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впились в ладони. Он понимал, что слова вышли слишком резкими, подобное возмущение будет точно расценено правилами, как неподобающее. Он уже привык, что совершенно не вписывается в гаремные рамки. Внутри него бушевала целая буря — из ярости, стыда, непонимания собственных чувств, от этого предательского тепла, которое растекалось по венам только при упоминании императора. Ван Ляо прищурился, его взгляд стал более строгим, но в нем проступила искорка понимания. Он обошел Вэй Ина по кругу, словно хищник, который ищет шанс напасть. Евнух следил за Вэй Ином с того самого дня, как тот только попал в гарем. И ему было отлично известно, как Вэй Ин упирается, подавляет собственное желание и делает вид, что хочет содрать ошейник. И вместе с тем Ван Ляо прекрасно видел затуманенные зрачки и вспыхивающие щеки лишь при одном упоминании императора. И сжатые от ревности кулаки, когда наложник бросал взгляд на этаж для фаворитов. Можно обмануть самого себя, но собственное сердце обмануть не получится. — Вечно игнорировать свои чувства не получится, — голос евнуха в тишине классной комнаты прозвенел, словно колокол, объявляющий о начале войны. Вэй Ин поднял голову, его взгляд встретился с проницательным взглядом евнуха. В наложнике боролся ярый протест, желание быть свободным и каждый день усиливающаяся тяга к императору. Гамма чувств отразилась на его лице. Ван Ляо усмехнулся, наклоняясь к нему. — Ты должен научиться принимать свои чувства, а не прятаться от них. Нет ничего страшного, если ты теряешь голову от близости с императором. Слова евнуха, словно острые игры, пронзили сознание. Вэй Ин прикусил губу, а руки в исступлении начали теребить ошейник. — Я не теряю голову от императора! — Вэй Ин попытался произнести это с уверенностью, но голос дрогнул от волнения. Ван Ляо, не отводя взгляда, продолжал следить за его эмоциями, словно наложник перед ним был открытой книгой. — Я его ненавижу! Я ненавижу императора! Ван Ляо лишь усмехнулся. Его глаза сверкали, как у льва, готового нанести решающий удар. — Ты можешь обманывать всех вокруг, — произнес Ван Ляо тихо и на удивление мягко, словно объяснял истину неразумному ребенку. — Но не себя. Ты не можешь отрицать, что твое тело реагирует на него. Ты не просто наложник, ты — его наложник. И это не просто роль, это твоя новая реальность. Вэй Ин почувствовал, как его сердце забилось быстрее, словно поддалось словам Ван Ляо. — Я не его наложник! — Вэй Ин чувствовал, как его дыхание прерывается, а пульс же напротив учащается. Он сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели. Ван Ляо же покачала головой. -Отрицай сколько угодно, — ответил он с понимающей усмешкой. Ван Ляо наклонился ближе. — Но твоё сердце знает правду. И чем больше ты будешь сопротивляться, тем больнее будет ее признать. С этими словами Ван Ляо наконец отступил, объявляя о конце урока. Наложник опустил голову, чувствуя, как сильно бьется его сердце при упоминании императора, имя которого он не смел произнести. После занятий следовал обед, всегда обильный, но безвкусный из-за наблюдавших за ними фаворитов. Каждый раз, когда Вэй Ин ловил на себе взгляд кого-нибудь из них, аппетит пропадал безвозвратно. И если в начале трапезы его мысли были о желании сбежать, то ближе к концу в душе Вэй Ина уже бушевала буря. Все эти юноши были в покоях императора. Наложник чувствовал, как ревность и ненависть образуют из себя ядерную смесь, способную отравить любого. Правда, пока Вэй Ин травил только себя. Он не мог понять, почему наличие этих людей заставляет кровь в его теле кипеть, ведь сам он не желал оказываться в их числе. Но мысли о том, что кто-то из них получал внимание императора злили. Вэй Ин стиснул зубы, стараясь не поддаваться на провокации собственных эмоций. Он знал, что не должен позволять себе чувствовать это. Он не должен желать того, что окончательно заберет у него шанс на свободу. Но каждый раз, когда кто-то из фаворитов говорил об императоре его сердце сжималось. Эти противоречивые чувства сводят его с ума. Затем шло время дел. И пока фавориты предавались безделью, наложники его ранга должны были выполнять доверенные им обязанности. Кому-то полагалось помогать в прачечной, кому-то ухаживать за цветами в гареме, кому-то — работать в саду, а Вэй Ину, как самому проблемному, досталась местная библиотека гарема. Изначально ему давали более ответственные поручения, но Вэй Ин умудрялся влипать в неприятности даже, если не хотел — в основном из-за своего острого языка и бунтарского духа. Наверное, Ван Ляо быстро уяснил, что самое ответственное задание, в виде службы в течение дня этажу фаворитов, поручать Вэй Ину небезопасно. Для фаворитов. Потому что выносить их присутствие более пяти минут Вэй Ин не умел — его мысли неизбежно возвращались к императору и желанию оттаскать фаворитов за волосы. Библиотека стала спасением — там не было фаворитов, евнухов, а лишь древние свитки и книги. А также не было других наложников его уровня, которые после увиденного ошейника начинали шептаться о нем все больше. С завистью, ведь император никому не дарил подарки. В такие моменты Вэй Ин хотел сорвать с себя ошейник и одновременно спрятать его от чужих глаз. Вэй Ин заканчивал с последними полками книг, когда библиотеку начали наполнять фавориты, любящие устраивать в этом помещении чаепития. Вэй Ин постарался уйти сразу, как его работа была закончена, но ему не позволили — Лу Ян преградил ему путь, а его губы растянулись в фальшивой дружелюбной улыбке при взгляде на ошейник. — Какая честь, — пропел Лу Ян, обводя взглядом ошейник на шее Вэй Ина. — Сам император удостоил тебя такой милостью. Должно быть, ты очень хорошо послужил ему. Вэй Ин сжал кулаки. Он знал, что Лу Ян пытается его спровоцировать, но слова фаворита задели его за живое. Он не хотел, чтобы кто-либо думал, что он заслужил этот ошейник. Он не хотел, чтобы кто-либо думал, что он добровольно подчинился императору. — Я бы не назвал это милостью, — огрызнулся Вэй Ин, стараясь сохранить спокойствие. — Это было всего лишь наказание за побег. Лу Ян рассмеялся, его смех был фальшивым и неприятным. — Не будь таким скромным, — сказал он, приближаясь к Вэй Ину. — Все знают, что император не дарит украшения кому попало. Ты, должно быть, особенный. Вэй Ин не выдержал. Он схватил Лу Яна за руку и сжал ее так сильно, что тот вскрикнул от боли. — Заткнись! — прорычал Вэй Ин. — Ты ничего не знаешь! Фаворит пытался вырваться, но хватка Вэй Ина была железной. И он добился своего — в глазах Лу Яна отразился страх. Никто из наложников не смел давать отпор, но ведь Вэй Ин и не собирался оставаться наложником. С чувством непомерного превосходства Вэй Ин взял одну книгу, заранее записанную в журнал выдач, и направился прочь из библиотеки в главный зал гарема. Он расположился на одном из диваном, постукивая пальцем по обложке книги. Вэй Ин действительно хотел почитать, ведь чтение может отвлечь его от мыслей об императоре. Только каждый раз, когда он открывал книгу, его мысли уводили его к императору. Он представлял, как Цзян Ваньинь, сидя на троне, читает свитки, как его губы слегка приоткрываются в задумчивой улыбке, как он, возможно, думает о нем. Эти мысли вызывали у Вэй Ина одновременно и радость, и раздражение. Он не мог понять, почему его тянет к человеку, который стал причиной его пленения. Подрагивающие пальцы прошлись по гладкой стороне ошейника. — О чем задумался? — Вэй Ин вздрогнул, убирая руку от шеи, когда Не Сан расположился на диванчике напротив него. — Я читал… — Ах, читал… Интересное, однако, чтение, — главный фаворит императора сворачивает свой любимый веер и расплывается в лисьей улыбке. А затем его рука тянется к книге и переворачивает её. Вэй Ин пару раз моргает и только затем осознает, что всё это время делал вид, что читает книгу вверх ногами. Вэй Ин почувствовал, как жар приливает к щекам, и резко захлопнул книгу, сжимая её в руках так, будто это был щит от насмешливого взгляда Не Сана. Главный фаворит откинулся на спинку дивана, его глаза заискрились лукавством, а веер снова раскрылся с тихим шелестом. Не Сан всегда был таким — грациозным, расчетливым, с улыбкой, которая могла быть и приглашением, и предупреждением. Вэй Ин знал, что этот человек провел в покоях императора больше ночей, чем кто-либо другой в гареме, и от одной этой мысли в груди закололо, как от укола иглы. — Ошибочка вышла, — пробормотал Вэй Ин, стараясь звучать небрежно, но голос предательски сорвался. Он отвернулся, уставившись в окно, где сад гарема утопал в золотистом свете послеполуденного солнца. Не Сан рассмеялся тихо, мелодично, как перезвон колокольчиков на ветру. Он подался вперед, опираясь локтем на подлокотник, и его взгляд скользнул по ошейнику на шее Вэй Ина — медленно, оценивающе, словно он мог прочесть в нем все секреты. — Ах, милый Вэй Ин, — протянул фаворит, его тон был сладким, как мед. — Ты думаешь, я не вижу? Твои глаза блуждают, а мысли… они явно не о пыльных свитках. Император, верно? Слова ударили, как хлыст, и Вэй Ин инстинктивно коснулся ошейника, чувствуя под пальцами его прохладный металл — символ и цепи и чего-то большего, что он не хотел признавать. Ревность вспыхнула в нем с новой силой, смешавшись с той самой тягой, от которой он пытался бежать весь день. Почему Не Сан говорит об этом так легко, как будто сам не ревнует? Или ревнует, но прячет это за маской? Вэй Ин сжал челюсти, борясь с желанием огрызнуться, выплеснуть всю бурю, что клокотала внутри. — Ты ничего не знаешь, — выдавил Вэй Ин сквозь зубы, его голос дрожал от едва сдерживаемого гнева. Он резко встал с дивана, книга выскользнула из рук и шлепнулась на пол с глухим стуком.- Этот ошейник… он ничего не значит. Ничего! Не Сан не шелохнулся, лишь приподнял бровь, его веер замер в воздухе. Улыбка на его лице стала чуть шире, но в глазах мелькнуло что-то острое, почти сочувственное — или это была еще одна маска? Фаворит медленно поднялся, грациозно, как кошка, и подошел ближе, не касаясь, но его присутствие ощущалось почти физически, как давление воздуха перед бурей. — О, я знаю больше, чем ты думаешь. Больше, чем ты можешь себе представить, — прошептал Не Сан, его голос был низким, интимным, словно они делились секретом в темноте покоев, а не обсуждали императора. — Я знаю все твои мысли и чувства, Вэй Ин. В отличие от Лу Яна, Вэй Ину нравился Не Сан. Но было в нем что-то… слишком опасное. Он всегда общался дружелюбно, никогда не выказывал ревности, что пугало лишь ещё сильнее. Впрочем, не его одного — казалось, весь гарем был от него в ужасе. Этот фаворит с его лисьей улыбкой и проницательным взглядом пугал Вэй Ина больше, чем грубые евнухи или язвительные наложники. Не Сан поднял с полки книгу, бросив мимолетный взгляд на её название. От её названия он рассмеялся, прикрываясь веером. Тихо, мелодично, но без злобы. — Я оставил для тебя небольшой подарок под подушкой. Уверен, эта книга понравится тебе намного больше, чем какие-то древние легенды из библиотеки. Вэй Ин почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он знал, что Не Сан не просто так говорит. Этот фаворит видел его насквозь, видел его борьбу, его страх и его тайные желания. — Что за подарок? — спросил Вэй Ин, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. — Ты узнаешь, когда посмотришь, — Не Сан лишь загадочно улыбнулся, его глаза блеснули хищным блеском. С этими словами он грациозно развернулся и плавно направился на этаж для фаворитов, оставляя Вэй Ина наедине с его тревогой и растущим любопытством. Вэй Ин постарался выбросить из головы любые мысли об императоре и разговоре с Не Саном. Не получилось. Вечера всегда проходили в ожидании. Ожидании того, чью же табличку с именем наложника сегодня перевернут. Кто будет тем, кто направится в покои к императору. Каждый раз, когда Ван Ляо подходил к доске с именами, сердце Вэй Ина беспокойно билось в груди от тревоги. Он знал, что сегодня император не выберет его. Выбор пал на Не Сана, как и всегда. Вэй Ин почувствовал странное облегчение, смешанное с уколом разочарования. Он не хотел, чтобы император выбирал кого-то другого, но и не хотел, чтобы этот выбор пал на него. Это было невыносимое противоречие. Уже находясь в собственной постели и переодевшись в ночную рубашку, Вэй Ин наконец соизволил узнать о подарке, который ему оставил главный фаворит императора. Он был уверен, что увидит нечто вроде «Что бывает с наложниками, которые думают отобрать императора у главного фаворита». Что же. Стоит признать, что Не Сан умеет удивлять. Под подушкой оказался сборник с эротическими картинками. Вэй Ин замер, не веря своим глазам. Он вытащил книгу, и его лицо покраснело от смущения. На страницах были изображены откровенные сцены, которые он никогда не осмеливался бы представить, даже в своих самых смелых фантазиях. На них были изображены мужчины, страстно сплетающиеся в объятиях, их тела были совершенны, а выражения лиц полны наслаждения. Когда на одной из иллюстраций Вэй Ин увидел мужчину, изгибающегося в соблазнительной позе, самостоятельно насаживающегося на член своего партнера, в животе закололо, словно он сейчас находится не в главном зале, а в покоях императора. На одной из страниц партнера оттягивали за волосы, но это было не принуждение — его лицо было полно наслаждения. На другой же у Вэй Ина сбилось дыхание, а ладошки вспотели — партнера оттягивали за ошейник. На долю секунды ему и вовсе почудилось, что на иллюстрации его изображение и это его одной рукой оттягивают за ошейник, а второй ласкают голую грудь. В этом видении он полностью подчиняются и отдается чужой власти, а сопротивление тает, словно воск под свечой. Вэй Ин наяву почувствовал, как жар разливается по всему телу, от шеи к животу, и он невольно сжал бёдра, пытаясь унять предательское тепло. «Черт!» — Вэй Ин махом закрыл книгу, словно она обожгла ему пальцы и швырнул её на подушку, будто это могло помочь забыть увиденное. Сердце колотилось так яростно, что он слышал его эхо в ушах, а кожа на шее горела под прикосновением ошейника — теперь он казался не просто символом наказания, а чем-то куда более интимным. И книга уже сделала своё дело — даже когда Вэй Ин запрятал её по матрас и уткнулся носом в подушку, паутина фантазий делала своё дело: императорские покои, шелковые ленты, император… И ошейник на его шее. Образы из подаренной книги переплетались с реальностью. Лотосовая пристань всегда была его спасением, а неизвестный образ, ласково перебирающий рукой его волосы, был оплотом внутреннего спокойствия. Движение чужих рук во сне были мягкими и нежными, хотя их обладатель то и дело хмурил брови на каждое веселое слово своего возлюбленного. Вэй Ин не видел лица таинственного незнакомца, который стал для него родным, но точно знал, когда тот закатывал глаза или хмурил брови. Этот образ был чист, словно утренняя роса на лепестках лотоса. Привычные отношения во сне не были грязными или пошлыми — осторожные поцелуи, ласковые прикосновения к щеке или пикники под луной на озере. Но сегодняшние грезы выглядели иначе — те же ласковые прикосновения к волосам, к щеке, а затем обернутая вокруг глаз ткань. Но во сне Вэй Ину не было страшно… Возможно, потому что у незнакомца дрожали руки, когда он завязывал на затылке узел. Вэй Ин слышал всё, словно наяву: тихий судорожный вздох со спины, шуршание в каких-то вещах, а затем мягкое касание бархата к шее. На его шее вновь оказался ошейник. Но на этот раз все было иначе. В его сне, когда бархат коснулся его шеи, он не почувствовал привычного гнева или отвращения. Вместо этого, он ощутил странное тепло, разливающееся по телу. Он слышал тихий, почти неслышный шепот, исходящий от того, кто надевал на него ошейник. Слова были неразборчивы, но в них чувствовалась нежность и какая-то странная, завораживающая мольба. Вэй Ин попытался повернуть голову, чтобы увидеть лицо незнакомца, но ткань на глазах мешала. Он чувствовал, как дрожат руки того, кто надевал на него ошейник, и это дрожание передавалось ему, вызывая не страх, а странное, волнующее предвкушение. Он услышал тихий вздох облегчения. Затем к нему прижались сзади, крепко обняв за талию и зарываясь носом в плечо. Вэй Ин улыбнулся, слушая очередное ворчание о собственной неугомонности и пожелание больше никогда подобного не предлагать. Нет, слова всё ещё были непонятны, но он откуда-то знал, что в данный момент говорит незнакомец. И вместо того, чтобы бежать от подобной близости, Вэй Ин инстинктивно подался назад, ложась спиной на грудь таинственного образа и вслепую находя манящие губы, мягкие и теплые. Незнакомец с нежностью ответил на поцелуй, а его руки притянули Вэй Ина ближе. Но вдруг незнакомец отстранился, и Вэй Ин ощутил холод, который пришел на смену теплу. Он хотел увидеть его, но ткань на глазах по-прежнему мешала. Сердце забилось в страхе и Вэй Ин потянулся руками, чтобы содрать с глаз повязку, но руки незнакомца мягко легли на его собственные. Они мягко гладили тыльную сторону ладони, проходясь по каждой косточке. А затем незнакомец медленно опустил его руки вниз, продолжая держать запястья. Вэй Ин не сопротивлялся. Впервые в жизни он точно знал, что не хочет сопротивляться. Внутри него бился в агонии панический крик. — Не уходи, — прошептал он, хотя не знал, слышит ли его незнакомец. — Пожалуйста, не уходи… В ответ он услышал тихий вздох, полный сожаления. Затем незнакомец снова приблизился, и Вэй Ин почувствовал, как его руки вновь обвивают его талию, но на этот раз они были более решительными, более уверенными. — Я здесь, — произнес незнакомец, и в его голосе звучала такая нежность, что Вэй Ин не мог сдержать улыбку. — Я всегда буду рядом. Вэй Ин проснулся в холодном поту, сердце бешено колотилось. Сон был слишком ярким, слишком реальным. В общей зале было темно, лишь свет от луны пробивался в окна. Гарем всё ещё спал. Вэй Ин приподнялся на локтяк, чуть приоткрывая шторку и осматривая зал. Все наложники предавались сновидениям, бешено колотилось сердце лишь у него. Вэй Ин перевернулся на бок, одной рукой зарываясь под подушку, а второй оглаживая края ошейника. Он прошелся пальцами по бархату, затем повторил узор лотосов — всё это казалось таким знакомым. Его мысли вновь вернулись к тому, что произошло во сне. Незнакомый, но родной голос, ласковые прикосновения, дрожащие от напряжения руки, обещание быть рядом — всё это было настолько реальным, что Вэй Ина не покидало ощущение, будто незнакомец уже не был лишь плодом его воображения. Он был чем-то большим, какой-то потерянной частью его жизни. Он позволял Вэй Ину быть самим собой — свободолюбивым, бунтарским, шумным. Хмурился на объявлении его новых затей, но каждый вечер мягко перебирал его волосы с книжкой в руках, словно пытаясь утихомирить личный ураган. Он был ворчливым и хмурым, но мягким и нежным. Император же был его полной противоположностью. Он сам был словно буря — грозный, неукротимый. И если отношения с незнакомцем из сна напоминали мягкое покачивание волн, то встречи и касания Цзян Ваньиня больше олицетворяли сильнейший шторм. И все, кто когда-то пытался переиграть стихию, оказывались под её властью. Ему нельзя было оставаться в гареме. Это опасно. Однажды сны и реальность, таинственный образ и император — это два мира поглотят его целиком и сведут с ума. Утро в гареме всегда начиналось с колокольчика одного из младших евнухов, звука открывающийся шторок и нарастающего шепота других наложников. Вэй Ин, с пробуждения не сомкнувший глаз ни на минуту, готов был застонать в голос. Его тревожные мысли всю оставшуюся ночь перетекали одна в другую: император с его странным нарастающим вниманием, Не Сан пугающий своей лисьей улыбкой и проницательностью и наконец таинственный незнакомец, из объятий которого не хотелось исчезать. Ошейник на шее всё больше ощущался живым — бархатным, теплым, нежным — как прикосновение императора… Или всё же незнакомца из сна? Граница между сном и явью таяла, как туман над лотосовой пристанью. И это пугало. Мысли о побеге наконец начали пробиваться, впервые за столько времени, на первый план — возможно, если он окажется, как можно дальше от дворца, гарема и императора, то его вихрь в голове наконец уляжется. Ошейник не казался проблемой за пределами гарема — его могут снять в любой лавке, да ещё и денег с его последующей продажи хватит на несколько лет вперед. Вот только ни одна попытка прежде не увенчалась успехом — стража и, казалось, даже служанки знали о его особом статусе и не сводили с него глаз. А при любой попытке побега он оказывался рядом с императором — сам приходил в его руки или ему с этим помогали. Вэй Ин заставил себя встать, когда заслышал знакомый голос евнуха — противный, визгливый. Это был Фан Ао — евнух, безуспешно метивший на место главного евнуха. Наложники зашевелились, выбирая лучшие из своих нарядов с символом лотосов или фениксом, олицетворяющие их статус (или его отсутствие). Вэй Ин же выбрал наряд, не привлекающий внимания — серое ханьфу с бледным лотосом. Лу Ян, смотревший за ним со своего этажа едко улыбнулся, полируя свои ногти (видимо, надеялся при случаи выцарапать ими глаза Вэй Ину). Не Сана видно не было — оно и понятно, он отсыпался в своих покоях после ночи с императором. Вэй Ину с трудом удалось подавить привычную ревность. Евнух хлопнул в ладоши и слуги внесли ароматные блюда. Наложники расселись за низкими столиками, пока Вэй Ин всё задавался вопросом, почему сегодня ими занимается не Ван Ляо. Он опустился на подушку, стараясь не встречаться ни с кем взглядами. Его тарелка оказалась почти нетронутой — аппетит пропал, сменившись тошнотой от происходящего. Он продержался в гареме месяц, но его по-прежнему раздражает происходящее. Шепотки других наложников, ядовитые взгляды фаворитов и внимание на своей шее словно у него её стягивает не удавка, а красивое роскошное ожерелье. — Вэй Ин, ты выглядишь так, словно проглотил жабу, — прошипел Лу Ян с фальшивой заботой в голосе, подсаживаясь к нему. Вэй Ин едва не всадил палочки ему между глаз. Фавориты едят в своих покоях, так кого черта он решил почтить низшего наложника своим присутствием? — Твоя забота трогает до слез. Советую тебе поскорее от меня убраться, если не хочешь сам ею подавиться, — Вэй Ин сжал палочки так сильно, что захрустело дерево. С глубоких вздохом он приказал себе ослабить хватку, кладя их на стол. Не смотря на внутреннее бешенство, его голос был спокоен, но в нём сквозила такая ядовитая насмешка, что даже воздух вокруг, казалось, заискрился от напряжения. Лу Ян замер, его губы искривились в привычной презрительной улыбке, но в глазах мелькнуло что-то похожее на осторожность. Он не привык, чтобы низший наложник отвечал ему так дерзко — обычно все пресмыкались, как ползающие по земле черви. Впервые за время в гареме ему смог дать отпор кто-то помимо Не Сана. Лу Ян, этот змееныш, сделал вид, что потянулся за тарелкой с фруктами, но его пальцы будто бы невзначай прошлись по воротнику Вэй Ина, в опасной близости от ошейника. Вэй Ин вздрогнул, одним резким движением вскакивая со своего места и заслоняя ошейник ладонью. На долю секунды ему показалось, что этот ошейник — символ не подчинения, а связи сна и яви, хотел тронуть кто-то чужой. — Не смей меня трогать, если не хочешь лишиться руки! — прошипел Вэй Ин, голос дрожал от с трудом сдерживаемой злости и ярости. — А что ты мне сделаешь, низший наложник? Побежишь жаловаться императору? — Лу Ян ехидно улыбнулся, он сделал резкий шаг, а его рука вновь потянулась к ошейнику. Вэй Ина охватила непреднамеренная паника. — Ты так ему завидуешь? — Вэй Ин давно уже услышал звуки на лестнице, но был слишком занят, чтобы обратить внимание на подошедшего. При звуке этого голоса все замерли и постарались оказаться, как можно дальше от этого голоса. Лу Ян с Вэй Ином синхронно повернули головы. Не Сан стоял перед ними, обмахиваясь своим неизменным веером. В его тоне не было угрозы, но вот глаза выдавали нечто между презрением и жаждой насыпать яд в напиток. Лу Ян сглотнул. Он мог выказывать превосходство при общении с низшими наложниками, но при появлении Не Сана его душа отходила в пятки. — Я подарю тебе возможность получить подобное. Кандалы будут прекрасно смотреться у тебя на руках, Лу Ян. Лу Ян побледнел, его уверенность начала трещать по швам. Не Сан больше не произносил ни слова, лишь его взгляд прожигал насквозь. Лу Ян отступил на шаг, его губы дрогнули в попытке сохранить остатки достоинства, но слова застряли в горле, словно комок яда, который он так любил подсыпать другим. Он бросил последний злобный взгляд на Вэй Ина — взгляд, полный невысказанной ненависти, и, пробормотав что-то нечленораздельное о «не стоящем внимания отбросе», развернулся и ушел, его шаги эхом отозвались в тишине зала, где все наложники притворялись поглощенными едой. Атмосфера за низкими столиками накалилась, как воздух перед грозой: шепотки затихли, а взгляды то и дело скользили к Не Сану, этому лису в человеческом облике. Вэй Ин выдохнул, только сейчас осознав, как сильно он сжимал кулаки. Паника, вспыхнувшая от прикосновения Лу Яна к ошейнику, все еще пульсировала в венах, словно яд, но теперь она смешивалась с облегчением. Он опустил ладонь с шеи, чувствуя, как бархат под пальцами теплеет, будто оживая от его касания. «Я всегда буду рядом, не переживай" — эхом отозвалось в голове, и на миг ему показалось, что это не его собственный мысленный голос, а тот, из сна: тихий, но твердый, полный той же нежности, что и обещание незнакомца с серебряным колокольчиком. Не Сан не спешил уходить. Он сложил веер с легким щелчком и повернулся к Вэй Ину, его глаза, словно два острых клинка — скользнули по лицу наложника. Улыбка, что расцвела на его губах, была идеальной: вежливой и дружелюбной. — Ты всегда притягиваешь неприятности, — произнес Не Сан мягко, опускаясь на подушку напротив. Его голос был бархатным, как ошейник на шее Вэй Ина. — Но сейчас будь осторожен — императора нет во дворце. Пока его нет — не провоцируй ссоры с фаворитами. — И вовсе я не… — Вэй Ин хотел было возмутиться, но слова застряли в глотке, когда смысл информации дошел до его мозга. — Император уехал? — переспросил Вэй Ин, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более безразлично. Внутри же все сжалось в тугой узел предвкушения. Это был шанс. Шанс, который он так долго ждал. — Да. На несколько дней. И, как я уже сказал, будь осторожен. Фавориты сейчас особенно нервозны, — Не Сан кивнул, его взгляд стал чуть более внимательным. Но Вэй Ин, поглощенный идеей, не заметил на себе цепкого взгляда. — Я понимаю, — ответил Вэй Ин, чувствуя, как по венам разливается адреналин. — Что же, тогда я оставлю тебя. Появились срочные дела, — Не Сан поднялся, его веер снова затрепетал в воздухе. — Надеюсь, ты не доставишь лишних хлопот. Он ушел, оставив Вэй Ина наедине с его мыслями и нарастающим чувством решимости. Императора нет. Главный евнух, Ван Ляо, уехал вместе с ним. А значит, гаремом теперь заправляет Фан Ао — человек, который, как знал Вэй Ин, был неспособен справиться с таким хаосом и его легко было вывести из себя. Пришло время действовать.