Letum, часть третья - Amanita

За прошедшие годы в Кутна-Горе мало что поменялось. Собор так же строят, возле фонтана по-прежнему побираются, а на месте еврейского квартала все так же пустошь. Спасая Зимородок и Беату от очередного, жадного до денег, члена городского совета, Ян окунается в воспоминания и чувствует себя абсолютно живым и свободным. Индро и Богута все же сумели впихнуть ему в голову осознание того, что нет никакой его вины в смерти Катаржины. И, хотя Птачека ещё терзают мысли о том, что женщина, бывшая его женой, прожила с ним не самые счастливые три года, но того изматывающего, выгрызающего все нутро, чувства вины он больше не испытывает. Все мы смертны — это приносит и облегчение, и ужас. Ян становится более внимательным к Индро, внимательным настолько, насколько это возможно, не вызывая подозрений. Они регулярно выезжают на охоту, дважды совершают паломничества, бузят в тавернах. А в Зимородке даже находят девушку, достаточно молчаливую, для совместного времяпрепровождения. — О чем задумался, пан? — голос у Индро лениво-сонный. И сам он, лежащий на сбитых простынях, весь какой-то мягкий и разнеженный. Как господский кот, что охотится на мышей не ради пропитания, а ради удовольствия. Более смуглая, чем у самого Птачека, кожа кажется диковинной звериной шкурой - бархатистой и, наверняка, пахнущей мускусом. В каштановых волосах, словно паутиной, запутался слабый свет очага, и они переливаются жаркой медью. Ян замирает от восторга каждый раз, при взгляде на своего... Ох, ещё бы понять, на своего кого? На своего оруженосца? На своего друга? На любовника? На любимого? В его охренительно большом словарном запасе нет ни единого слова, что могло бы определить или выразить всё то, что он испытывает к Индро. Поэтому, меньше слов — больше дела! Ян тянет Индржиха ближе, вовлекая в поцелуй, и одной рукой обхватывает его за шею. — Ммммм — Индро шутливо отпихивает Яна, только для того, чтобы перехватив его за плечи, уронить на матрас жалобно скрипящей кровати. Они возятся как щенки: сталкиваются лбами, путаются в простынях и в итоге сползают на пол, задыхаясь от смеха. — Если это и был твой план, чтобы мы голыми жопами по полу елозили, он на все сто удался, — оруженосец у него — ехидна злодейская. — Нет, — Ян резко толкает Индржиха, а когда тот со смехом падает навзничь, усаживается на него сверху. — мой план был в том, чтобы не разбудить всех постояльцев скрипом этой адской конструкции. На распростертого на полу оруженосца хочется любоваться вечно. Но вечности у них нет. В лучшем случае, пара часов. Ян целует Индро жадно, прикусывая губу. Спускается поцелуями ниже, к шее. Здесь кусать нельзя — люди увидят, вопросов не оберешься. Поэтому он проводит языком от ключиц вверх, царапаясь о щетину и шипя, затем возвращается к ключицам и ниже: по груди, животу, вдоль полоски жестких темных волос. Индро хрипло выдыхает или молитву, или ругательство, когда язык Яна касается его члена. — Что-то не так? — Птачек поднимает голову и смотрит лукаво, приподняв одну бровь. — Всё, блять, так, Ян. Ты не это... Ага. Панич смеётся и вновь склоняется ниже, привычно уже устраиваясь между раздвинутых бедер Индржиха. Если бы при их знакомстве кто-то сказал высокородному пану Птачеку из Пиркштайна, что он будет вылизывать этого смешного Кузнечика с жадностью голодающей псины; что будет проводить языком по тонкой коже бедра, жадно вдыхать чужой запах, почти утыкаясь носом в жёсткие тёмные волосы в паху, что будет вслушиваться в мужские стоны и всхлипы, проводя вначале языком от основания к головке, а затем, обхватив губами, спускаться в обратном порядке от сочащейся смазкой, чувствительной до дрожи головки к основанию... Повторять это ещё и ещё раз: сжимать губами сильнее, двигаться быстрее и с каждым движением опускаться всё ниже. Почти давиться, ощущая вкус Индро где-то уже не на языке, а в горле... Ну, он бы тогда, пожалуй, прикончил шутника за оскорбление достоинства. А сейчас даже помыслить сложно, что как-то иначе могло бы быть. И дело не в том вовсе, что Ян девок больше не хочет. Или в том, что он хочет других мужиков. А в том, наверное, что это... Индро. Глупый мальчишка-кузнец, отбивший его у половцев, вытащивший его на себе из стольких передряг. Спасающий его раз за разом, абсолютно не требуя и не ожидая в ответ ничего. Не умеющий держать себя в руках, хамоватый, наглый, вредный, нужный, единственный. Птачек настолько привык к тому, что в его жизни всегда, всегда есть Индро, что мысль о том, чтобы Кузнечика стало чуть больше… казалась единственно правильной. И тогда, в Сухдоле, уверенный в скорой смерти, Ян сделал то единственное, что казалось правильным. Абсолютно уверенный в отказе, готовый даже к тому, что Индржих набьет ему морду. И вот – они здесь: в Короле Карле, голые, на стылом полу, предаются одному из самых страшных грехов, если верить библейскому учению. Индро шипит очередное богохульство и, содрогаясь всем телом, изливается Яну в рот. Обычно оруженосцу нужно время, чтобы прийти в себя, но вот в тех случаях, когда, по его мнению, панич себя обделил, Индржих сначала добро причиняет и только потом расслабляется. Вот и сейчас: ухватив Птачека за плечо, Индро тянет того выше и, прижав к себе, обхватывает ладонью член Яна. За столько лет, столько ночей, столько прикосновений они уже изучили друг друга. Индржих точно знает: нужно касаться легко, проводя пальцем вдоль уздечки; пальцы сжимать сильнее при движении вниз, а затем немного расслаблять. От этой привычной, но такой каждый раз обжигающе новой ласки Ян вздрагивает и подаётся ещё ближе. Целует Индро в висок, ухо, губы. Шепчет какую-то хрень, как обычно, и, не продержавшись и пяти минут, со всхлипом проваливается в бесконечно острое удовольствие. — Ну, как тебе мой план? — Ян все ещё прижимается к Индржиху и шепчет ему почти на ухо. — Охуенно. Лучший из тех, что ты придумывал. Это, наверное, как-то связано с тем, что нам не нужно для его выполнения из дома выходить. Птачек пинает Индро по голени, получает в ответ шлепок по жопе и поцелуй. Они лежат на полу, обнявшись, ещё какое-то время, пока шаги в коридоре не намекают: другие постояльцы уже проснулись и, в целях безопасности, им лучше одеться и спуститься в общий зал за завтраком. Обратно в Ратае они не спешат, пан Гануш относится к вдовству Яна как-то трепетно, невест не притаскивает и не мешает подопечному болтаться с оруженосцем по окрестностям. Ян хочет верить, что у дядюшки проснулась совесть, но скорее всего дело в том, что нет в Богемии девиц, равных по знатности и богатству Катаржине. А соглашаться на меньшее — оскорбить и Бочека, и Яна. Поэтому Птачек планирует насладиться своей внезапной свободой максимально. — Индро, тут Жижка писал, кто-то там на земли его семьи претендует. Надо бы помочь атаману. Давай, доедай и в путь. Я сумки седельные ещё с вечера велел приготовить.