Красивый кассир

Эллиот сидел на холодной кожаной лавочке в холле больницы, его дрожащие пальцы судорожно сжимали края сиденья. Он не знал, сколько времени прошло с момента, как его привезли сюда, но ощущение времени терялось среди боли и хаоса. Рядом с ним лежал потрёпанный пластиковый пакет с его «вещами» — вернее, с тем, что от них осталось. Изорванная футболка, кроссовки с засохшими пятнами крови, рваные джинсы. Всё это пахло им, словно остатки его сущности были заключены в этих тканях. Как будто он уже повсюду. Даже в моей одежде. Двери лифта с лёгким пингом распахнулись, и в воздухе поплыл густой, сладковатый аромат. Букетик лилий. Эллиот не поднял взгляд, но его тело напряглось, будто дожидаясь удара. — Вам повезло с другом! — радостно сказала медсестра, протягивая Севену справку. — Так редко кто-то так заботится о своих друзьях! Эллиот не ответил. Она не знала. Никто не знал. Севен молча взял документы, кивнул, затем взглянул на Эллиота. Его красные от бессонных ночей глаза искали хоть немного понимания. — Готов? Голос был спокойным, почти нежным. Эллиот резко встал, игнорируя протестующую боль в рёбрах, но этот жест был полон отчаяния. — Не трогай меня. Медсестра замерла, не зная, как реагировать. Севен лишь слабо посмотрел на Эллиота своими проницательными глазами, полными печали и усталости. — Ладно. Идём. --- Машина Севена пахла дорогим кожаным салоном и дешевым вином, будто кто-то разлил его на седенье. Здесь всё выглядело так, словно ничего не случилось, словно мир продолжал жить в каком-то параллельном измерении. Эллиот впился взглядом в окно, но в отражении видел лишь его — насильника. Севен следил за ним, худощавые пальцы нервно барабанили по рулю, создавая мелодию напряжения, почти как предвестие разразившейся бури. — Ты не спросишь, куда едем? — На кладбище? — Эллиот огрызнулся. — Или ты решил добить меня где-то потише? Севену стало грустно от того, что его считают убийцей, хотя внутри он знал, что это злое название отчасти было заслужено. — Нет. Домой. Слово «домой» ударило как нож в солнечное сплетение. — У меня есть свой дом. — Был. — Севен спокойно свернул на шоссе, движение машины едва заметно подчеркивало напряжение воздухе. Эллиот сжал зубы, желая избежать этого разговора. — Надеюсь, ты сдохнешь по дороге. Дом Севена оказался слишком нормальным — уютный коттедж с зелёным газоном, даже детские качели, что вызывали в памяти образ Кулкида. Пиццамейкер, уставший и сломленный, представлял его дом как какую-нибудь убогую развалюху на окраине. Эллиота затошнило. — Где мальчик? — В лагере. Вернётся через неделю. — Севен открыл дверь. — Ты познакомишься с ним. — Я не останусь. — А куда ты денешься? — Севен повернулся, его глаза стали тёмными, как бездонные колодцы. — У тебя нет денег, твои документы у меня, а семья тебя не ждёт. Эллиот не ответил, потому что это была правда. Он был предоставлен самому себе, как одинокий бродяга на обочине мира. --- Комната, которую ему выделили, пахла свежей краской — словно её специально подготовили для него, чтобы замаскировать происходящее. Окна были заклеены плёнкой, стекол не было, а на подоконнике лежала стопка книг. «Как клетка», — пришло ему в голову. Эллиот не лёг. Он сел в угол, обхватив колени, и ждал. Время тянулось безжалостно медленно, как будто часы перестали тикать. Шаги за дверью нарушили его одиночество. — Ты не спишь? — голос Севена был тихим, почти робким — это было совершенно не в его стиле. — Отвали. Пауза. Потом — звук, как тарелка соприкасается с полом. — Я оставил тебе еду. И таблетки. Если что — я в конце коридора. Эллиот не ответил. Только когда шаги затихли, он подошёл к двери и аккуратно приоткрыл её. На полу лежал поднос — суп, хлеб, стакан воды. И... Маленькая сиреневая лилия. Кроссовок тут же не раздавил. Эллиот не прикоснулся к еде — вдруг она отравлена? Он просто сел на кровать и заплакал, позволив слезам вытянуть из него всю боль. Постепенно он провалился в царство Морфея, где его мысли больше не были связаны с текущей реальностью. --- Утро встретило его тишиной. Эллиот вышел — дом был пуст. На кухне — завтрак. Идеальный омлет, тосты, кофе, словно кто-то позаботился о его предпочтениях. И записка: «В магазин. Вернусь к обеду. Не убегай — у меня везде есть глаза.» Шутка? Угроза? Эллиот взял нож со стола, рассматривая его, стремясь найти в нём ответ на свои мучительные вопросы ,но в нем увидел лишь его жалкое отражение. Потом положил его обратно. --- Вечером зазвонил телефон. Севен поднял трубку, его лицо мгновенно ожило, как будто он нашёл смысл в этом разговоре. — Кидуля!. Как дела? Эллиот замер — он узнал этот голос. Красное отродье. — Да-да, всё хорошо! Дядя Эллиот? Да, он тут. — Севен посмотрел на него, улыбка стала шире и ненадёжнее. — Хочешь поговорить? Эллиот отвернулся, его сердце било тревожно. — Он стесняется. Перезвоним позже? Тихий разочарованный вздох в трубке. — Ладно... — Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ! Но трубку уже сбросили. Севен положил телефон, его взгляд, казалось, утерялся в пустоте, как будто он искал ответы там, где их не было. — Он скучает по тебе. — Скучает по огню в моей пиццерии? Смешно, — хмыкнул Эллиот, в голосе его звучала горечь. — Нет. — Севен встал, не заметив, как подошёл слишком близко. Эллиот задрожал. — Перестань. ‎ ‎— Прости ,я просто люблю тебя — Севен наклонился и захотел поцеловать Эллиота в лобик . ‎ ‎Эллиот оттолкнул его. ‎ ‎— Ты не знаешь, что это значит. ‎ ‎Севен замялся . ‎ ‎— А ты знаешь? ‎ ‎---... ‎ ‎Ночью жертва проснулась от шума. ‎ ‎Ванная. ‎ ‎Приглушённые рыдания. ‎ ‎Он подошёл, приоткрыл дверь. ‎ ‎Севен сидел на полу, лицо в слезах в руках лезвие от бритвы , плечи дрожали. ‎ ‎В раковине вода смешалась с кровью. ‎ ‎Кровь на костяшках пальцев. ‎ ‎Эллиот не двинулся. ‎ ‎Пиццамейкер прошипел «страдай ,почувствуй что я пережил».