MX/LM

Две недели в Пальметто. Четырнадцать дней оранжевого ада. Ада не пламени, а чужой нормальности, в который Натаниель Веснински погружался с ледяной решимостью утопленника, цепляющегося за острые камни. С самого утра корт принадлежал им двоим. Натаниель и Сет Гордон приходили раньше всех, когда солнце только золотило верхушки трибун, а холодный воздух висел над идеальным паркетом. Никаких слов приветствия. Только свист клюшек, глухой стук мяча и немой приказ в глазах Натаниеля. — Бег. С клюшкой. Пятнадцать кругов. Не ползи, — бросал Натаниель, уже разминая запястья, его движения — выверенные пружины, без лишней траты энергии. Сет, сонный и помятый, кряхтел, но бежал. Натаниель бежал рядом – легко, почти бесшумно, как тень по гладкому дереву. Не для поддержки. Для сравнения. Живой укор слабости. Потом упражнения. Бесконечные передачи под прессингом. Натаниель ставил Сета в угол, где тот чувствовал себя загнанным зверем, а сам наседал, его кроссовки визжали по паркету, имитируя стиль Рико – жестокий, непредсказуемый, без права на дыхание. — Глаза открывай! — шипел Натаниель, когда мяч со свистом пролетал мимо клюшки Сета, гулко ударяясь о плексиглас. — Он даст тебе время моргнуть? Снова! — Не могу! — выдыхал Сет, рубашка прилипла к спине, руки тряслись над клюшкой. — Можешь. Или сломаешься. Выбирай. — Голос Натаниеля не повышался.  Скальпель. Холодный. Острый. Он ловил мяч, швырял его Сету под ноги.  Удар эхом отозвался по пустому залу. — Стойка. Ноги шире. Вес на носки. Представь, что за твоей спиной – Кевин. Пропустишь мяч – его сотрут в порошок. Ты хочешь это видеть? Они не дожидались команды Ваймака. Когда остальные «Лисы» появлялись, протирая глаза, Натаниель и Сет уже были мокрыми от пота, дыхание свистело в горле, а паркет под их воротами был исчерчен черными полосами от отчаянных рывков – следы подошв, впитавшие соль и ярость.  Натаниель отходил, давая Сету глотнуть воды, но взгляд его не отпускал – сканирующий, безжалостный. Он видел дрожь в коленях, мутный взгляд, слабое звено. И точил его, как тупое лезвие о точильный камень, невзирая на визг стали. Ваймак часто ставил их в пару. Натаниель – нападение. Сет – его ближайшая опора, «щит», который должен был выдержать натиск.  Это была пытка. Натаниель видел каждый промах Сета как плевок в систему, выковавшую его.  Сет видел в Натаниеле оживший кошмар, который не орал, не бил, но одним взглядом заставлял чувствовать себя грязью на безупречном паркете. — Пасс, Гордон! Не мешкай! — резко бросал Натаниель, когда Сет топтался с мячом, теряясь под взглядами команды. — Я... Я... — Не «я». Делай. Или освободи место. — Натаниель отворачивался, его спина – стена презрения к некомпетентности. Сет бледнел, делал робкий бросок. Мяч катился мимо. Натаниель лишь сжимал челюсть, выхватывал инициативу, вытягивая атаку в одиночку, оставляя Сета позади как разбитый щит. Дэн переглядывался с Мэттом, их лица каменели. Рене чесала затылок: — Хотя бы выкладывается... Против Воронов расслабленных рвут... Эллисон молча вела блокнот, ее карандаш скользил между Натаниелем, Сетом и командой.  Аарон и Ники пытались подбодрить Сета жестом между подходами, но их улыбки не дотягивались до глаз.  Кевин смотрел в пол.  Жан стоял у стены – его молчание было гулче крика. Он узнавал тень в глазах Натаниеля – тень Эвермора, цепляющуюся за оранжевый свет. Эндрю Миньярд возникал из ниоткуда. Тень на трибуне или у выхода. Он наблюдал, как Натаниель методично кромсает Сета под маской «тренировки».  Однажды, когда Сет после подката Натаниеля (чистая копия Рико) остался сидеть на паркете, потирая голень, а Натаниель стоял над ним, безмолвный и неумолимый, Эндрю бросил в тишину, голос низкий и четкий, как удар ножа по дереву: — Сломаешь. Рано. Не инструмент выйдет – мусор. Натаниель даже бровью не повел. Его взгляд впивался в Сета, заставляя подняться. — Его риск, — отрезал Натаниель. Плоско. Беззвучно. — Его выбор быть здесь. Выстоит – пригодится. Сломается – подтвердит, что балласт. Логика. — Он протянул руку Сету не помочь, а поднять. Быстрее. — Стойка. Мяч летит. Не урони. Эндрю лишь провел пальцем по рукояти под рукавом – по рукояти ножа Лолы – и его лицо осталось маской. Он видел цепи. Видел, как Натаниель сам кует новые звенья. *** Ровно через семь дней после кафе и слов Нейтона «Пусть теряют». Натаниель нашел момент. Поздний вечер. Комната 311. Жан спал. Адреналин после пробежки все еще гнал кровь быстрее. Он достал телефон. Холодный, глянцевый прямоугольник – ошейник Нейтона. Ненависть к нему была привычной, но выбрасывать глупо. Прагматизм. Включил. Яркий свет экрана ударил в глаза. Единственный номер в памяти. Набрал. Гудки разрезали тишину.  Вопрос "зачем?" горел в горле.  Звонок – слабость.  Крючок для них. Рядом на кровати Жан Моро резко замер, затем медленно повернулся, уткнувшись лицом в подушку. Его спина, обычно расслабленная во сне, напряглась под тонким одеялом. Не слова, не вздоха — только внезапная скованность мышц, кричащая о нарушенном покое громче любого упрека. Натаниель почувствовал, как под ложечкой похолодело. Он набрал номер. Гудки прервались. Шорох. Тяжелый выдох в трубку. Нейтон явно не ждал. — Натаниель? Спасибо. Спасибо, что позвонил. — Голос сдавленный, но с явным облегчением. Короткая пауза. Стал тише, осторожнее: — Отец просил передать. Он надеется, ты жив. Здоров. Что... Натаниель перебил. Лед в голосе треснул, обнажив сталь: — Не надо. — Два слова, как пощечины. — Я не для этого. — Глубокий вдох. Голос снова стал плоским, контролируемым: — Неделя прошла. Я жив. Тебе не надо прилетать сюда каждую неделю. Пока.  Он вложил в последнее слово всю твердость. "Пока". Не "больше не звони". Не "прощай". Щель в двери. Максимум, что он мог вынести. Молчание на том конце провода. Когда Нейтон заговорил, в голосе была усталость и знакомая боль невозможности достучаться: — Понял. — Пауза, тяжелее первой. — Натаниель. Пожалуйста. Если я позвоню. Хоть раз. Просто возьми трубку. Чтобы я знал. Что ты не в канаве. Что мы не звоним в пустоту. Хотя бы раз. — Голос дрогнул на последних словах. Не приказ. Просьба. Натаниель сжал трубку так, что пластик затрещал под пальцами. Гнев и что-то острое, колючее, сдавило горло. Они звонили. Он игнорировал. Блокировал. "Не надо". Он не ответил. Не сказал ни да, ни нет. Просто резкий гудок отбоя. Разговор мертв. Разговор с Нейтоном прошел, как удар тупым лезвием. Короткие фразы, сдавленное "спасибо" брата, его жалкая просьба "хотя бы раз возьми трубку". Натаниель бросил телефон на тумбочку, звук пластика о дерево гулко отдался в тишине. Жан сидел на краю своей кровати. Не спал. Не смотрел. Просто сидел, согнувшись, локти на коленях, пальцы сплетены. Лицо скрыто падающими прядями темных волос. Дымящаяся кружка кофе стояла рядом на полу — он встал, сварил его, не проронив ни звука. Молчание висело между ними плотной, невидимой стеной. Натаниель резко поднялся, сорвался с места. Дверь захлопнулась за ним с глухим стуком. Коридор общежития встретил его гулкой пустотой и запахом пыли. Тусклый свет ламп дрожал на линолеуме. Он шагал быстро, куда-то, не разбирая пути, пытаясь уйти от тяжести в груди, от немой спины Жана, от собственной неловкости. Шаги гулко отдавались в тишине. — Веснински! Эй! Голос Аарона Миньярда. Натаниель обернулся. Аарон стоял в распахнутой двери своей комнаты, дальше по коридору. В одной руке он сжимал пачку исписанных листов, в другой — карандаш, которым нервно постукивал по косяку. — Жан сдал тебя с потрохами, — Аарон ухмыльнулся, но в глазах горел азарт, а не насмешка. — Шепнул, что ты в катализе разбираешься как бог. Я тут каникулы убиваю на кинетику сложных реакций... — Он потряс листами. — ...а эти двое, — кивок вглубь комнаты, откуда доносился гитарный перебор и крик Кевина, — мозг выносят. Зайдешь? Вытащишь из тупика? Может, и поиграешь, если не испугаешься наших цифровых кошмаров. Натаниель остановился. "Зайдешь". В логово. Где пахло подгоревшей пиццей и пластиком. Где визжала приставка и смеялись без причины. Территория чужая, шумная, опасная своей беспечностью. Его взгляд скользнул назад, к двери 311. Жан стоял в проеме. Кофе в руке, лицо бесстрастное, но в глазах — глубокая, сонная усталость и что-то вроде терпения. Он встретил взгляд Натаниеля и кивнул один раз. Коротко. Ясно. Иди. Принятие? Разрешение? Неважно. Это был выход. В тени у дальнего окна коридора тлела сигарета. Эндрю Миньярд. Он прислонился к стене, дым струйкой уходил в решетку вентиляции. Его плоский взгляд скользнул по Аарону, потом уставился прямо на Натаниеля. Оценка. Контроль. Хищник, отмечающий движение жертвы. — Лабу посмотрю, — выдавил Натаниель, голос хриплый. Химия — понятно. Игра — нет. Аарон распахнул дверь шире. Волна звука и запаха пиццы накрыла Натаниеля.  Хаос книг, одежды, проводов. Ники бренчал на гитаре. Кевин, не отрываясь, бил по кнопкам контроллера. Эндрю вошел следом, молча занял место на диване рядом с Кевином, взяв второй контроллер. Его пальцы привычно задвигались по кнопкам. — Супер! Вот уравнения! — Аарон указал на стол, заваленный бумагами и ноутбуком. Натаниель встал у стола. Взял верхний лист. Формулы, графики. Нашел ошибку в константе скорости. Ткнул пальцем в цифру — молча. Аарон ахнул. — Черт! Глупость! — Схватил карандаш, зачеркнул, начал писать заново, бормоча. Натаниель погрузился в расчеты, указывая на нестыковки, коротко поясняя принципы. Мир формул был ясен. Безопасен. Звуки игры, гитара, смех Ники — фон, как шум за окном. Он не смотрел на экран, где Эндрю и Кевин молча рубили виртуальных противников, их аватары двигались с жестокой эффективностью. — Неужели победил?! — Кевин отшвырнул контроллер, когда его персонаж рухнул под ударами Эндрю. — Черт! Опять! Эндрю молча положил свой контроллер, лицо каменное. Кевин заметил Натаниеля, стоящего у стола с бумагами. — Эй, Веснински! — Кевин вскочил, глаза блестели от адреналина и досады. — Поможешь? Эндрю непобедим! Встань на мою сторону! Два против одного! Натаниель нахмурился, отводя взгляд от экрана, где застыл поверженный герой Кевина. — Не играю. Не умею. — Голос ровный, без интереса. — Никто не умеет, пока не научится! — Кевин схватил брошенный контроллер, сунул его Натаниелю в руки. Пластик был теплым, липким от пота. — Садись! Быстро! Я покажу! Эндрю, не начинай без нас! Натаниель смотрел на странный предмет в руках. Кнопки. Стики. Он понятия не имел. Кевин потянул его за рукав к дивану, усадил рядом с собой, оттеснив Ники. — Смотри! Это движение вперед. Это прыжок. Это атака. Блок тут. — Кевин тыкал пальцем в кнопки на своем контроллере, потом на Натаниелевом. — Эндрю любит бить справа. Жди ложного замаха, потом блок и контратаку снизу. Понял? Натаниель смотрел на кнопки, потом на экран, где его персонаж — ярко-синий воин — стоял неподвижно. Он нажал кнопку "вперед". Персонаж дернулся. Эндрю на экране уже шел на него, его аватар — тень с кинжалами. — Блок! Блок сейчас! — закричал Кевин. Натаниель инстинктивно нажал указанную кнопку. Его воин поднял щит. Кинжалы Эндрю со звоном отскочили. — Да! Теперь контратака! Вниз и атака! Быстро! Натаниель нажал другую кнопку. Его персонаж рванулся вперед, нанося удар снизу. Эндрю на экране отпрыгнул с невозмутимой легкостью. — Почти! Снова! Не давай ему перевести дух! — Кевин подбадривал, его собственный персонаж уже возродился, и он бросился в бой рядом с Натаниелевым. — Давай, Веснински! Дави его! Натаниель сосредоточился. Кнопки. Последовательности. Предсказание движений противника. Это было... знакомо. Как расчет траектории мяча. Как предугадывание удара Рико. Его пальцы стали двигаться быстрее, увереннее. Он не выигрывал — Эндрю был слишком хорош, — но он учился. Боролся. Понимал логику. Напряжение звонка Нейтону, вина перед Жаном — отступили, сменившись концентрацией на сиюминутной задаче. Дверь открылась. Жан Моро вошел, держа еще две кружки кофе. Он молча поставил одну перед Аароном, погруженным в формулы, другую — на стол рядом с Натаниелем. Его взгляд скользнул по экрану, где аватары Кевина и Натаниеля отчаянно сражались с тенью Эндрю.  Уголки губ Жана дрогнули в подобии улыбки. Он наклонился к Натаниелю, его голос прозвучал тихо, по-французски, так, что только Натаниель и Кевин могли расслышать сквозь шум игры и гитары: — «Tu tiens bon, petit faucon.» (Ты держишься, маленький сокол). Натаниель не оторвался от экрана, но щеки его слегка окрасились. Старые прозвища. Старая связь. Он нажал кнопку атаки с новой яростью. Его персонаж рванулся вперед. Он не победил. Эндрю разгромил их дуэт с безжалостной эффективностью. Но когда экран погас, Натаниель не бросил контроллер. Он сидел на диване, пальцы все еще обхватывали теплый пластик, дыхание ровное, а в глазах — не привычная ярость или пустота, а усталое, но чистое сосредоточение. Шаг в шум. Без ножа. Без клюшки. С чужим контроллером в руках. И это было... странно. Невыносимо? Нет. Просто... ново. Пока взгляд Эндрю, встающего с дивана, не напомнил, что затишье — иллюзия, а "маленький сокол" все еще в клетке, пусть и с открытой дверцей. Паркет гудел под кроссовками. Не ритмичный стук тренировки, а хаотичный, нервный топот загнанного зверя. Сет Гордон метался между воротами, его дыхание рвалось на хриплый свист, рубашка прилипла к спине темным пятном. Натаниель Веснински наседал без передышки, без пощады. Его клюшка — хлыст, его движения — выверенные удары хищника, загоняющего добычу в угол. — Не спи! — Голос Натаниеля резал воздух, холодный, без повышения тона, но от этого еще страшнее. Мяч со свистом врезался в щиток Сета, отлетел рикошетом. — Соберись! Он не даст тебе перевести дух! Еще раз! — Я... не могу... — Сет споткнулся, едва удержав равновесие. Его руки дрожали так, что клюшка ходуном ходила. — Слишком... быстро... — Быстро? — Натаниель резко остановился, подобрал мяч. Его глаза, обычно ледяные, горели странным, нездоровым блеском. Напряжение двух недель безумного прессинга, звонка Нейтону, вторжения в чужой шумный мир — все клокотало внутри, ища выхода. И находило его здесь, в беспощадной гонке за несуществующим совершенством слабого звена. — Ты думаешь, Вороны будут медленнее? Они сожрут тебя заживо, Гордон. И Кевина за компанию. Ты хочешь это видеть? Он швырнул мяч Сету под ноги. Тот отчаянно рванулся, споткнулся о собственную тень и рухнул на паркет всем весом. Клюшка с грохотом откатилась в сторону. Сет лежал, уткнувшись лицом в прохладное дерево, плечи судорожно вздымались. Не плач. Глухое, яростное рычание загнанного в тупик зверя, смешанное с отчаянием. — Хватит! — Сет вскинул голову, глаза дикие, полные слез ярости и унижения. — Просто ХВАТИТ! Ты слышишь? Ты превращаешь это в ад! В этот момент дверь на корт распахнулась. Команда выходила на вечернюю тренировку, разговоры смолкли при виде сцены.  Кевин Дэй шел первым, его лицо было бледным, напряженным. Он видел эту холодную, методичную жестокость, эту отстраненность в Натаниеле. Ту самую, что заставляла кровь стынуть в жилах в Эверморе. Ту, что была у... — Так и до уровня Тецудзи недалеко, — слова сорвались с губ Кевина прежде, чем он успел их обдумать. Шепот, но в гробовой тишине корта он прозвучал как выстрел. — Просто чтобы... самоутвердиться. Что-то щелкнуло в Натаниеле. Не гнев. Не ярость. Холодный, чистый разрыв. Как лопнувшая струна. Сравнение с тем, кто был олицетворением контролируемого садизма, чья тень все еще давила на Кевина... Оно обнажило самую больную, самую глубокую рану. Ту, что была связана не с унижением, а с увечьем во имя мастерства. Он не кричал. Не двигался. Просто резким, отточенным движением закатал левый рукав тренировочной кофты до локтя. Бледная кожа внутренней стороны запястья была перечеркнута тонким, идеально ровным, хирургически точным шрамом. И явно очень глубоким.  Он белел на фоне кожи, холодный и неумолимый, как скальпель, его оставивший. Натаниель почти физически ощутил холодный металл ножа в том месте, где сухожилие было перерезано.  Нервы, и без того натянутые до предела, зазвенели, посылая призрачные импульсы боли и онемения в давно зажившие ткани. Где-то под футболкой, на ребрах, шрам "LM" вспыхнул жгучим напоминанием о мастере, нанесшем оба увечья. Команда замерла. Эллисон застыла с блокнотом, карандаш выпал из пальцев.  Дэн и Мэтт переглянулись, глаза широко раскрыты, взгляд прикован к тому тонкому, страшному рубцу.  Рене Уокер, второй вратарь «Лис», стояла как вкопанная. Ее лицо, обычно собранное и спокойное, побледнело, а руки инстинктивно сжались в кулаки, будто готовясь поймать не мяч, а обрушившийся на них ужас. Губы ее плотно сжались, сдерживая возглас.  Аарон Миньярд, стоящий рядом со своим кузеном Ники, не издал ни звука. Его обычно спокойное лицо застыло, лишь глаза, огромные и темные, отражали шок. Он инстинктивно сжал руку Ники, не глядя на него, жест молчаливой защиты и поиска опоры. Ники Хеммик, напротив, ахнул громко, как от удара, и прикрыл рот ладонью. — Святые угодники... — прошептал он, голос дрожал, слова сбивались. — Это же... это же рука... как играть... кто так... — Он не мог закончить, его взгляд метался между страшным шрамом и ледяным лицом Натаниеля. Даже Жан, стоявший чуть поодаль, сделал шаг вперед, лицо потерявшее и тень сонливости, взгляд полный ужаса и узнавания.  Кевин побледнел так, что казался прозрачным. Шок был осязаемым, тяжелым, давящим. Единственный спокойной и умиротворенный взгляд был у Эндрю. Его глаза потемнели, но ни единый мускул не дрогнул.  Натаниель уставился на Кевина. Лед в его глазах растаял, сменившись чем-то темным, кипящим, почти безумным.  Палец, все еще указывавший на хирургический шрам, дрогнул. — Недалеко до Тецудзи? — Голос Натаниеля прозвучал неожиданно громко, прорезая тишину. Горький, язвительный, полный дикого презрения. — Черт возьми, Дэй, меня тренировала ЛОЛА. — Он почти выкрикнул имя, заставив Кевина вздрогнуть. — Я слишком мягок с ним! — Он резко махнул рукой в сторону Сета, все еще лежащего на паркете. — СЛИШКОМ! Эти нагрузки — детский лепет. Поцелуй в щеку! То, что ты видишь — это милость. Не урок. Лола выковывала настоящее мастерство кровью. Моей кровью. — Его палец вонзился в шрам на запястье, голос сорвался в хриплый шепот, полный леденящей правды: — Ей не понравилось, что за две недели у нас не было прогресса по смене руки. Она сделала левую бесполезной, перерезав сухожилие. — Короткая, страшная пауза.  Команда ахнула.  Жан закрыл глаза.  Кевин сглотнул, его взгляд был прикован к тому тонкому рубцу. У него был похожий, только не такой ровный, на фоне того перелома. Рене вздрогнула.  Ники ахнул.  Аарон сильнее сжал пальцы кузена.  Эндрю также наблюдал. — Через месяц я идеально играл правой рукой. Каждый мой рефлекс на поле оплачен вот этим. — Он тряхнул рукой, скрытой теперь рукавом, но все видели этот жест. Его взгляд вернулся к Кевину, полный ледяного презрения. — Она сделала это. Так она учила. Повезло мне, правда? Зато как играю теперь. - с явным сарказмом проговорил парень, но после к нему вернулась полная серьезность на последних словах — Вам повезло, что нас тренирует не Лола.  Имя "Лола" повисло в воздухе, как ядовитый газ.  Никто не знал его.  Никто не слышал. Даже Кевин и Жан лишь шептались о слухах про личного тренера Натаниеля, но правда об этом хирургически точном калечении, об уникальной, чудовищной жестокости, предназначенной только для него, оказалась непостижимой. Натаниель почувствовал, как земля уходит из-под ног. Не физически. Ментально. Он размяк. Расслабился. Дал слабину в этом оранжевом, шумном, опасном своей иллюзией безопасности месте. И прошлое вырвалось наружу, обнажив искалеченное запястье и гниющую правду под тонким слоем новой кожи. Он резко опустил рукав, скрыв пылящий шрам. Его лицо стало маской. Пустой. Бесстрастной. Ледяной. Той самой, которую он носил в первые дни в Пальметто. Откат. Полный и беспощадный. Он повернулся, чтобы уйти, оставив замершую команду переваривать ужас увиденного увечья и услышанного признания.одно дело просто видеть шрамы - другое, знать. Знать, историю скрывшуюся за каждым побелевшим участком кожи.  — Веснински. Голос Ваймака остановил его у самого выхода. Грубый, но без крика. Без гнева. Натаниель замер, не оборачиваясь, спина напряжена как тетива. Ваймак подошел ближе, его шаги гулко отдавались в тишине. Он остановился в метре от Натаниеля, оглядев шокированные лица команды, взгляды, все еще прикованные к скрытому теперь рукаву, молчаливый ужас Аарона, дрожащего Ники, бледного Кевина, потрясенную Рене, потом переведя тяжелый взгляд на спину Натаниеля. — Здесь никто не заставит тебя платить кровью. — сказал Ваймак тихо, но так, что слышали все. Его голос был твердым, но в нем не было осуждения. Было понимание. Признание увиденного кошмара. — Мы тут чтобы делать все вместе. Как команда. Верно? Молчание. Натаниель не шевелился. Не дышал, казалось. Холодная маска не дрогнула.  Внутри бушевал вихрь — стыд, ярость, страх, леденящая пустота.  Как реагировать? На "верно"? На это грубое, неуклюжее предложение поддержки, брошенное в бездну, только что разверзшуюся перед ними?  Он не знал. Не мог. Слова Ваймака натыкались на высокую, невидимую стену льда, возведенную за секунду над памятью о холодном скальпеле и месяце беспомощности. Он не ответил. Просто резко толкнул дверь плечом и вышел в коридор, оставив за собой гробовую тишину, запястье, пылавшее фантомной болью под тканью, и команду, впервые по-настоящему увидевшую цену, заплаченную за его мастерство, и бездну, из которой он пришел. Откат был полным. Дверь в хрупкий мир Пальметто захлопнулась. Шрам "LM" на ребрах горел, клеймо Лолы, напоминая, что цепи прошлого все еще держат. Он не пошел в раздевалку. Он прошел мимо, толкнул тяжелую аварийную дверь, ведущую наружу, в прохладный вечерний воздух.  Звяканье металла отозвалось в пустом бетонном проходе за стадионом. Здесь пахло асфальтом, пылью и далеким дождем. Натаниель дошел до стены, прислонился к холодному бетону и медленно сполз по ней вниз, пока не сел на жесткий асфальт. Он откинул голову назад, чтобы затылок коснулся шершавой, прохладной поверхности стены. Закрыл глаза. Дышал. Глубоко. Рвано. Пытаясь загнать обратно ярость, стыд, эту чертову дрожь в руках, которая началась, как только дверь закрылась за ним. Холод бетона проникал сквозь ткань кофты, обжигал кожу на затылке.  Остыть. Нужно было просто остыть. Шипение открываемой двери. Шаги. Неспешные. Уверенные. Знакомые. Натаниель не открыл глаз. Шаги остановились в метре от него. Пахнуло табаком и чем-то металлическим. Хлопок зажигалки. Длинная затяжка. Выдох – дым заколебался в прохладном воздухе. Минута молчания. Только прерывистое дыхание Натаниеля и ровные вдохи-выдохи Эндрю. Пепел упал рядом с коленом Натаниеля, серый на черном асфальте. — Ты такой драматичный, — прозвучал наконец голос Эндрю. Низкий, ровный, без интонации. Констатация факта. Как если бы он сказал «дождь идет». Уголок губ Натаниеля дернулся. Почти неуловимо. Это было не смешно. Совсем не смешно. Но абсурдность – сидеть на асфальте за стадионом, а Эндрю Миньярд стоит рядом, курит и выдает подобные оценки – пробила броню ледяной маски на долю секунды.  Словно крошечная трещина. Он не открыл глаз. Не ответил.  Но напряжение в челюсти чуть ослабло. Холод бетона на затылке и этот идиотский комментарий Эндрю казались единственными реальными вещами в мире, где рушились все его попытки быть чем-то иным, кроме оружия, выкованного Лолой. Дым висел между ними, тонкой, едкой завесой. Натаниель продолжал дышать, впитывая холод бетона спиной. Остыть. Просто остыть. Эндрю докурил, раздавил окурок каблуком о грубый асфальт. Повернулся и ушел так же тихо, как и пришел. Дверь звякнула. Натаниель остался один с вечерним холодом и гулом в ушах от собственного срыва. *** Раздевалка. Поздно. Свет горит только над одним рядом шкафчиков. Пар уже рассеялся. Пол скользкий, пахнет хлоркой, потом и сталью. Натаниель скинул промокшую футболку, тяжко дыша. Каждая мышца горела – не от нагрузки, а от сдерживаемой дрожи, от стыда, что выплеснул грязь прошлого на чистый паркет Палметто. Он потянулся к полке за чистой майкой и быстро натянул ее, когда услышал копошение где-то рядом. Из тени у дальних шкафчиков отделилась фигура. Невысокая, плотная. Эндрю Миньярд. Он прислонился к металлическим дверцам, руки в карманах худи. Его золотистые глаза в полумраке светились холодным, оценивающим светом. — Показал клыки, — голос Эндрю, низкий и ровный, разрезал тишину раздевалки. — Цепи те же. Натаниель замер. Не обернулся. Ждал. Знакомый холодок опасности пробежал по спине. Но это был не страх перед Эндрю. Это был страх перед самим собой, перед тем, что внутри могло сорваться снова. — Поедешь в Колумбию. Завтра. 23:00. Парковка за «Красной Лисой». Без клюшки. Без ножа. Натаниель медленно повернулся. Взгляд его был пустым, маска вернулась на место, но в глубине – тлеющая искра гнева и непонимания. — Зачем? — Его собственный голос звучал хрипло. — Новая игра в боль? Эндрю не моргнул. Его выражение не изменилось. — Игры в боли — твое прошлое. Это проверка на зрение. Увидишь свободу без необходимости рвать глотки. Он оттолкнулся от шкафчиков и прошел мимо Натаниеля к выходу, не оглядываясь. Дверь в раздевалку захлопнулась с глухим стуком. Натаниель остался один в гулкой тишине. Он опустился на скамью. Его взгляд упал на пустой шкафчик – тот самый, где раньше лежал нож Лолы. Теперь он был у Эндрю. «Напоминание». О чем? О прошлом? О цене? О том, что свобода – это иллюзия? Проверка на зрение. Свобода без необходимости рвать глотки. Слова висели в воздухе, как дым от сигареты Эндрю. Абсурдные. Нелепые.  Как и сам Эндрю, предлагающий поездку в Колумбию вместо очередного лезвия под ребро.  Решение зрело в нем медленно, тяжело, как камень, скатывающийся в пропасть. Он не знал, что там, в Колумбии. Но остаться здесь, в этой раздевалке, под грузом увиденных командой глаз, под жгучим клеймом «LM» на ребрах…  Это было хуже любой неизвестности. Он встал, натянул майку. Вышел в ночь. Решение было принято. Завтра. 23:00. Парковка за «Красной Лисой». *** Парковка за баром «Красная Лиса». 22:58. Темно. Фонарь мигает, отбрасывая пляшущие тени на старую плитку. Пахнет жареным маслом, пивом и городской пылью. Черная «Ауди» Натаниеля стояла в стороне, почти невидимая. Он сидел за рулем, окна приоткрыты, впуская прохладный ночной воздух. Без клюшки. Без ножа. Чувствовал себя голым. Глупо. Натаниель мог убить голыми руками, если потребуется. Он мог. Тень отделилась от стены бара. Эндрю. Он подошел к пассажирской двери, открыл ее, молча сел. Запахло свежим табаком и чем-то металлическим – его ножи, спрятанные, но ощутимые. —Отправил их одних, чтобы проводить меня? Мило. - хмыкнул Натаниель ожидая маршрут. — Поехали, — сказал Эндрю. Без эмоций. Без приветствия. Без уточнений. Указал рукой направление. Натаниель завел мотор. Рычание двигателя заглушило ночную тишину. Он выехал на пустынную улицу. Атмосфера в машине была плотной, как смог. Не враждебной. Не дружеской. Контролируемой. Эндрю смотрел в окно, его профиль был резким в свете проезжающих фонарей. Безопасность здесь ощущалась не как тепло, а как лезвие бритвы – хрупкое, требующее абсолютной точности. Никакой эйфории. Только холодная ясность дороги под колесами и незнакомого города впереди. *** Машина остановилась перед неприметным домом в тихом районе. Свет в окнах горел, доносились приглушенные звуки музыки, смеха. Эндрю вышел первым. — Здесь, — бросил он через плечо и направился к входу. Натаниель последовал. Дверь открыл Ники, его лицо расплылось в широкой, чуть заплетающейся улыбке. — Эндрю! Привез! И... Веснински! Заходи! Тут как раз... — Он шатнулся, оперся о косяк. Внутри царил мягкий хаос. Гитара Аарона стояла прислоненной к стене. Сам Аарон сидел на полу, прислонившись к дивану, его глаза были полуприкрыты, на губах блуждала сонная улыбка. Рядом валялись пустые банки от газировки и пакет от чипсов. Кевин дремал в кресле, голову запрокинув. Жан сидел на кухонной стойке, пил воду, его взгляд был мутным, но он кивнул Натаниелю, узнав его. — ...самые стойкие уже пали! — закончил Ники, жестом указывая на компанию. — А мы... мы еще держимся! Почти! — Он снова пошатнулся. Эндрю молча взял его под локоть, направил в сторону дивана, где уже мирно посапывал Аарон. — Спать, — приказал Эндрю, укладывая Ники рядом с кузеном. Ники что-то пробормотал, но почти сразу затих. Эндрю подошел к Кевину, тронул его за плечо. — Койка. Сейчас. Кевин открыл глаза, промычал что-то невнятное и, шатаясь, поплелся за Эндрю в сторону коридора. Жан сполз со стойки, молча последовал за ними. Натаниель остался стоять посреди гостиной, наблюдая, как Эндрю, без лишних слов и сантиментов, укладывает пьяных и сонных «Лис». Это было эффективно. Холодно. Как расстановка фигур на доске. Когда последняя дверь в спальню закрылась, Эндрю вышел обратно в гостиную. Он не посмотрел на Натаниеля, прошел мимо него к стеклянной двери, ведущей на застекленную веранду. Открыл ее. — Идем, — сказал он, не оборачиваясь, и вышел в ночную прохладу. Натаниель последовал. Веранда была маленькой, уставленной горшками с какими-то полузасохшими растениями. Два плетеных кресла стояли друг напротив друга. Эндрю занял одно, достал пачку сигарет. Миньярд закурил. Дым заклубился в тихом воздухе.  Молчание висело тяжело, но не неловко. Это было ожидаемое затишье. Эндрю смотрел куда-то в темноту сада, его лицо в свете луны казалось высеченным из камня. Наконец, он перевел взгляд на Натаниеля. Золотистые глаза сверкнули. — Правда, — произнес Эндрю. Слово прозвучало как приговор. Или как вызов. — Один вопрос. Один ответ. Без вранья. Без уклонов. Начинай ты. Игра началась. Не в боль. В зрение. В ту самую свободу, о которой он говорил. Свободу от необходимости лгать. Или свободу увидеть правду, какой бы страшной она ни была? Натаниель почувствовал, как лед внутри него дал первую трещину не от смеха, а от этого простого, страшного слова: Правда. Он встретил взгляд Эндрю. Вопрос висел на языке. Какой? Самый важный. Самый опасный.