MX/LM

Тишина на веранде была плотной. Цикады трещали в темноте. Свет из кухни резал пространство, оставляя их лица наполовину в тени. Слово Эндрю – «Правда» – висело в воздухе. Вызов. — Проверим зрение? — Усмешка Натаниеля была тенью. Голос — ровная сталь. — Начинай, — Эндрю не моргнул. Лицо — камень. Натаниель держал взгляд. Этот взгляд был его якорем. Хищник. Но какой? Он видел детали. Повязки. Всегда. Вечное молчание с тем, кто должен был быть ближе всех. — Повязки на руках, — начал он четко, без предисловий. — Шрамы? — Взгляд скользнул к Эндрю, затем к дому, где спал Аарон. — И он. Твой близнец. Ты не говоришь с ним. Но не сводишь с него глаз. Ни на секунду. Почему? Что ты охраняешь в нем? — Два в одном. Физическая улика прошлого и загадка его действий. Прямое наблюдение. Эндрю не шевельнулся. Только пальцы чуть сжались на коленях. — А что у тебя под футболкой, Веснински? — спросил он ровно, без интонации. Взгляд – скальпель, вскрывающий ткань. — Уродливые напоминания? Или инструкция по применению? — Парирование ударом в ту же точку. Подтверждение без подтверждения. "Да, шрамы. Как и у тебя. Мы знаем". Натаниель почувствовал, как знакомый холод пробежал по спине. Не страх. Признание. Да. Такие же уродливые метки. Он кивнул, почти неощутимо. Ответ получен. — Мой ход, — сказал Эндрю. Пустота в глазах сменилась холодным, хищным интересом. Как ученый перед редким образцом. Эндрю наклонился чуть вперед. Свет поймал острые скулы. — Лола, — имя прозвучало как щелчок замка. — Она интересна. Как система. Как... инженер душ. — Его голос был тихим, аналитичным. — Чему еще она тебя научила? Кроме терпеть боль и бить точно? Как она... собирала тебя, Веснински? — Вопрос не с угрозой. С холодным, ненасытным любопытством. Разобрать пазл. Понять механизм. Натаниель вздрогнул. Не от страха перед Лолой. От этого взгляда. От этого тона. Как будто его вскрывали скальпелем рассудка. Рука снова дернулась к пустому карману. — Страху, — выдохнул он, голос хриплый. — Чувствовать его в других. Вызывать его. Использовать. — Пауза. Горло сжалось. — И... страху совпасть с ней. Что ее голос... это мой голос. — Признание самого страшного. Не боли. Слияния с мучителем. Тишина стала гулкой. Дрожь пробежала по рукам Натаниеля, спрятанным в карманах. Эндрю наблюдал. Ничего, кроме того леденящего интереса.  Он медленно достал пачку сигарет. Достал одну. Зажал между губами. Щелчок зажигалки. Пламя осветило каменное лицо, застывшее в изучении. Натаниель следил за огнем, касающимся кончика сигареты.  Пустота зияла внутри. Рефлекторно, без мысли, рука вырвалась из кармана. Быстро. Точно. Он выхватил только что зажженную сигарету из губ Эндрю. Затянулся. Глубоко. Дым обжег. Первый добровольный контакт. Дерзость? Проверка? Просто точка опоры. Эндрю не двинулся. Только глаза, сузившись на микро-долю, проследили за движением. Он молча достал другую сигарету. Закурил. Два огонька в полумраке. Ни слов. Ни вопросов. Только цикады и тяжелая тишина, наполненная дымом и весом вскрытых правд. Завтра выходной. У них было время. Молчать. Дымить. Чувствовать, как образы Лолы, шрамов и немой охраны висят в прохладном воздухе между ними. Игра в правду приостановилась. Осмотр раненых зон завершен. Временно. Тишина утра в Колумбии была иной. Тяжелой, налитой невысказанным. Солнце слепило сквозь щели в шторах гостиной, где Натаниель дремал на жестком диване. Каждое движение отзывалось глухой ломкой в мышцах – не от тренировки, а от вчерашней вскрытой правды. Запах кофе и подгоревших тостов смешивался с призраком табака, въевшимся в одежду. Голоса Аарона и Ники доносились с кухни – оживленные, живые. Натаниель открыл глаза как раз в тот момент, когда мимо дивана проходил Эндрю. Тот шел к кухне, даже не взглянув в его сторону, черные повязки на запястьях – неотъемлемая часть его. Часовой на патруле. Его появление было точным, как удар метронома, и разбудило Натаниеля эффективнее любого будильника. — Живой? — Голос Эндрю бросил назад, плоский, без интонации. Вопрос висел в воздухе. Не о теле. О целостности после вчерашнего. — Пока что, — ответил Натаниель ровно, садясь. Голова гудела пустотой. Головокружение при вставании – плата за правду и недосып. Он потянулся, скривясь, и направился к кухне. Там царил мягкий хаос. Кевин неуклюже резал сыр, Жан молча разливал сок. Аарон помешивал яйца на сковороде. Ники, прислонившись к косяку, с восхищением смотрел на только что вошедшего Натаниеля и тут же оживленно затараторил на немецком, обращаясь к Аарону: — *Mein Gott, Aaron, hast du *wirklich* seine Augen gesehen? Wie dunkles Wasser... Und diese Locken! So weich... Und dieser Arsch in diesen Jeans...* (Боже мой, Аарон, ты правда видел эти глаза? Как морская вода... И эти кудри! Такие мягкие... И эта задница в этих джинсах...) Натаниель замер на пороге. Ледяная волна прокатилась по спине. Откуда он знает, что я понимаю? Мысль промелькнула молнией, инстинктивная, параноидальная. Ждет реакции? Проверка? Но Ники даже не смотрел в его сторону. Он восхищенно жестикулировал, явно делясь своими откровенно похотливыми наблюдениями о нем, а не с ним, считая язык безопасным щитом. Аарон покраснел до корней волос и с отвращением буркнул: — *Nicky! Hör sofort auf! Das ist unangemessen und eklig!* (Ники! Немедленно прекрати! Это неприлично и отвратительно!) Понимание наступило запоздало, горькой волной. Ники не знал. Он просто болтал с кузеном на иностранном языке. Делился своими мыслями, не подозревая о подслушивании. Натаниель почувствовал смесь неловкости, раздражения и остаточного напряжения. — *Halt die Klappe, Nicky,* (Заткнись, Ники) — раздался ровный, как лезвие, голос Эндрю. Он стоял у кофеварки, его каменный взгляд был прикован к двоюродному брату. — *Sein Arsch geht dich einen Scheißdreck an. Ein Wort mehr, und du schläfst heute im Garten. Mit den Schnecken.* (Его задница тебя не ебет ни капли. Еще одно слово, и сегодня ты спишь в саду. С улитками.)  Угроза висела в воздухе, острая и неоспоримая. Ники мгновенно сник, бормоча: "Entschuldigung..." (Извини...) и потупив взгляд. Аарон вздохнул с явным облегчением. Эндрю перевел взгляд на Натаниеля. Всего на секунду. Пустой, ничего не выражающий. Но в нем было завершение инцидента. Порядок восстановлен. Границы нерушимы. Натаниель кивнул ему, почти незаметно. Благодарность? Признание контроля? Эндрю уже отвернулся, наливая кофе. Дело было сделано. Завтрак прошел в натянутой, но уже менее гнетущей атмосфере. Кевин пытался шутить о подгоревших яйцах, Жан молча пододвинул Натаниелю стакан сока. Ники ковырял вилкой в тарелке, изредка бросая робкие взгляды на Эндрю. Натаниель ел механически, чувствуя, как тяжесть вчерашнего и абсурдность утреннего сплетаются в странный клубок. Он ловил взгляд Жана – молчаливый, но настойчивый вопрос. Поехали? — Нам пора, — сказал Жан тихо, отодвигая тарелку. Он смотрел на Натаниеля. — Тренировка завтра. Нужно… — Он не договорил. Нужно вернуться. Втянуться. Не застревать. Натаниель почувствовал, как Жан и Кевин ждут его решения. Они предлагали путь назад в сложную, но свою реальность Палметто. Он кивнул, вставая. — Да. Пора. Кевин уже схватил ключи от машины Натаниеля - знал, что это не проблема. Натаниелю плевать на такие вещи.  — Я за рулем. Жан, ты навигатор. Натаниель… ты на заднем сиденье. Спи. Они двинулись к выходу. Натаниель шел последним, чувствуя спиной тяжелый взгляд. У порога он обернулся. Эндрю стоял посреди гостиной, кофейная кружка в руке. Их взгляды встретились. Каменный. Усталый, но непробиваемый. Не было ни разрешения, ни запрета. Была оценка. И ожидание. Эндрю не сказал ни слова. Он просто махнул рукой в сторону двери. Резкий, отрывистый жест. Как отмашка от назойливой мухи. Убирайся. Пока. Это было все. Не "до свидания". Не "будь осторожен". Просто снятие с поста. Разрешение покинуть его зону контроля.  Натаниель кивнул, один раз, коротко. Ответ часовому. Потом шагнул за порог, навстречу слепящему солнцу и ожидающей машине, где его уже ждали Жан и Кевин. Дорога домой в Пальметто ждала – длинная, тихая, с оранжевым финишем, который уже не казался такой уж чужой клеткой. Несмотря на все, что в ней было. Или, может быть, благодаря этому. *** Холодный воздух кондиционера встретил Натаниеля. Шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Он почти дошел до 311-й, когда дверь напротив распахнулась, выпуская Мэтта Бойда с пустой банкой газировки. За ним, смеясь, вышли Дэн Уайлдс и Эллисон Рейнольдс. — Эй, Привет! — Мэтт кивнул, направляясь к мусорному ведру. — А мы думали, ты в комнате. Где тусил? — Вопрос был легким, дружески-небрежным. Натаниель замедлил шаг. — В Колумбии, — ответил он ровно. Воздух мгновенно переменился. Мэтт замер с банкой в руке, его улыбка исчезла. Дэн Уайлдс резко подняла голову, ее веселье сменилось настороженным изучением Натаниеля. Эллисон ахнула, прикрыв рот рукой. — В Колумбии? — Мэтт поставил банку на пол, забыв про мусор. Голос стал тише, жестче. — У... у Миньярдов? Весь вечер? Дэн сделала шаг вперед, ее капитанский взгляд сканировал его. — С кем именно, Натаниель? — спросила она, стараясь сохранить ровный тон, но тревога пробивалась сквозь. — Эндрю был там? Аарон? Ники? Все? Эллисон заерзала, ее глаза бегали по его лицу. — О чем вы говорили? Ты... в порядке? Эндрю ничего не...? Он же... — Она не закончила, но ее страх перед Эндрю был очевиден.  Стоит отметить это для следующего раунда игры. Натаниель почувствовал раздражение.  К чему этот ажиотаж? Он видел, как Мэтт избегает его взгляда, как напряглись его плечи. Видел неподдельную тревогу Дэн и панику Эллисон. Для него это была просто поездка. Тяжелый разговор, но его выбор. Их реакция была иррациональной. — Со всеми, — подтвердил он коротко, глядя в пространство над плечом Дэн. — Спал на диване. Говорили. Все нормально. — Полуправда. "Говорили" – это Правда с большой буквы. "Нормально" – ложь. — Но... после той тренировки... — Дэн жестом обозначила нечто общее – его срыв, напряжение, шрамы, которые они видели. — Ты был не в своей тарелке. А компания Эндрю... — Она бросила быстрый, тяжелый взгляд на Мэтта. Тот резко отвернулся, схватил банку и швырнул ее в ведро с грохотом. Его спина была напряжена. — ...они не всегда предсказуемы. Особенно в их местах. — Она имела в виду клубы, бары – их привычную среду, куда Эндрю не взял Натаниеля. Места, где Мэтт словил передоз. Но Натаниель этого не знал. Для Натаниеля это звучало как преувеличенная осторожность. Он выжил в куда более жестоких местах. — Ничего не случилось, — повторил он, голос стал плоским, как лезвие. — Просто разговор. Я устал. — Он сделал шаг, чтобы пройти. Дэн не блокировала путь физически, но ее присутствие, ее тревожный взгляд были барьером. — Натаниель, — она произнесла его имя тверже, с оттенком заботы капитана о игроке. — Просто... имей в виду. Эта компания... тяжелая. И если что-то не так - скажи. Мы тоже твоя команда. Это "если что-то не так". Это "скажи". Как будто он мог быть жертвой в той ситуации. Раздражение кольнуло. — Я в порядке, — отрезал он, ледяная отстраненность в голосе не оставляла места для обсуждения. Он посмотрел на Дэн, пока та не отвела взгляд и не отступила, пропуская его. На ее лице осталась тревога и растерянность. Он прошел мимо. До двери 311. Ключ. Щелчок замка. Он толкнул дверь, шагнул в прохладную полутьму своей половины комнаты и закрыл ее за собой. Плотно. Стоял, прислонившись спиной к дереву, слушая тишину. За дверью – приглушенный, взволнованный шепот Эллисон: "Но он же говорит, что ничего!" И ответ Дэн, усталый: "Надеюсь. Искренне надеюсь..." Просто разговор. Правда? Да. Самый тяжелый в его жизни. Но его разговор. Его контроль. Никакой жертвы. Никакой слабости. Они не видели разницы. Они видели только шрамы, срыв и репутацию компании Эндрю. Их страх был их проблемой. Не его. Он оттолкнулся от двери. Завтра – корт. Оранжевые стены. Жесткая игра. Знакомый ритм. Его территория. Его правила. Никаких "если что". Никаких непонятных тревог. Он был цел. Этого было достаточно. Он сделает так, чтобы этого хватило. Как всегда. *** Поздний вечер на корте Пальметто выдался тяжелым. Воздух висел влажным, горячим одеялом, пропитанным запахом нагретой резины и пыли. Оранжевые прожектора резали темноту, оставляя за пределами света глубокие, таящие неизвестность тени. Тишину нарушали только цикады да монотонный стук мяча о плексиглас.  Стук, пауза, хриплое дыхание Сета Гордона. Стук. Натаниель Веснински стоял неподвижной темной статуей возле ворот. Черные треники, черная майка, волосы стянуты в короткий хвост. Лицо – каменная маска, лишь глаза, холодные и оценивающие, следили за каждым движением Сета. Он подбросил мяч, ударил клюшкой. Резиновый снаряд со свистом врезался в нижний правый угол ворот. Сет метнулся, плюхнулся на колено, поймал мяч на втором касании. Застонал, вставая. — Почти, — выдохнул он, вытирая пот со лба грязной повязкой. — Чуть не дотянул. Эх, жара сегодня... как в печке. Вчера вот было лучше, да? Хоть дул ветерок. Хотя тот ветер... — Он замялся, ловя мяч, брошенный Натаниелем уже в верхний левый угол. Промахнулся. Мяч глухо стукнул о стену. — ...тот ветер вообще с ног сбивал! Помнишь? Мы с Ники тогда... — Сюда, — голос Натаниеля был ровным, как лезвие, перерубая болтовню. — Быстрее. Руки не трясти. Предвидь траекторию. Следующий. Он бросил мяч. Снова. Жестко. Точно. Сет поймал, на этот раз чище. Вздохнул с облегчением. — Ловлю! Видишь? Получилось! А то вчера Ники рассказывал анекдот про лисы и енота, такой тупой, но смешной... — Он бросил мяч обратно Натаниелю. — Ты любишь анекдоты? Натаниель поймал мяч одной рукой, не шелохнувшись. Его взгляд был красноречивее слов. Ледяной. Уставший от этого фонового шума. Он не ответил. Просто бросил мяч снова. В центр. С низким отскоком. Сет споткнулся, но поймал. Запыхался. — Ладно, ладно, не любишь. Понял. Просто... тишина. Она давит, знаешь? Вот как сейчас. Только мяч, да цикады, да... — Он умолк под тяжелым взглядом Натаниеля. Бросил мяч обратно. Быстро. — Сорян. Молчу. Но молчал Сет недолго. Через пять точных подач и приемов, его снова прорвало. — А что ты думаешь про новую тактику Дэн на левый фланг? Мне кажется, там дыра, если противник... — Мяч прилетел ему резко под ноги. Он едва успел среагировать. — Ой! Видишь? Вот как раз про что я! Если бы Шакалы так подали... а они любят низкие... — Он поймал следующий мяч. — ...то мы бы пропустили! Надо ей сказать? — Концентрируйся. На мяче. Не на Шакалах. Не на Дэн. — Натаниель бросил следующий снаряд с такой силой, что Сет едва удержал его в руках, отшатнувшись. — Сейчас твоя задача – ловить. Чисто. Всегда. Следующие десять. Без промаха. Без болтовни. Сет сглотнул, кивнул. Его лицо стало серьезным. Натянутым. Он поймал следующие пять мячей подряд. Чисто. Молча. Пот шел с него ручьем, руки дрожали от напряжения, но он молчал. Натаниель наблюдал. Микроскопическое одобрение мелькнуло в его глазах. Почти незаметно. На шестом мяче Сет снова поймал чисто. Выпрямился, переводя дух. Взгляд его упал на старые шрамы на собственных руках, прикрытые повязками. Потом – на Натаниеля. На его сжатые челюсти. На ту невидимую стену, которой он всегда был окружен. Вопрос вертелся на языке с первой тренировки. Страх сдерживал. Сейчас, на волне усталости и маленькой победы, он вырвался: — А Лола... — Сет замялся, увидев, как Натаниель замер, готовясь к подаче. — ...она тоже... требовала молчания? Во время... тренировок? Воздух сгустился, стал ледяным. Стук цикад заглушило гулкое биение сердца Сета в ушах. Натаниель стоял неподвижно. Не как статуя. Как обнаженный клинок. Его пальцы чуть побелели на клюшке. Где-то под мокрой тканью майки, на ребрах, старый шрам будто вспыхнул ледяным огнем – напоминание. Призрак. Он медленно опустил клюшку. Повернул голову. Его глаза встретили взгляд Сета. Не лед. Бездна. Пустота, втягивающая свет и звук. Сет почувствовал, как по спине побежали мурашки. — Хуже. — Одно слово. Голос – скрежет камня по льду. Низкий. Без интонации. Несущий такую концентрацию боли и запрета, что Сету захотелось провалиться сквозь искусственную траву. — Концентрируйся. На. Мяче. — Каждое слово было отдельным ударом. — Следующий прием. Сейчас. Он не стал бросать. Он *швырнул* мяч. Свистящий ком резины помчался прямо в корпус Сета, не в руки. Тот инстинктивно подставил клюшку, мяч отскочил с глухим стуком. Он едва устоял на ногах. Больше вопросов не было. Никогда. Сет понял. Глубину той пропасти, которую он неосторожно задел. Цену каждого слова о Лоле. И то, что Натаниель Веснински был не просто строгим тренером. Он был человеком, прошедшим ад, где Лола была дьяволом. И этот ад всегда висел тенью за его спиной, даже под яркими оранжевыми прожекторами Палметто. Тренировка продолжилась в гробовой тишине. Только стук мяча, хриплое дыхание Сета и холодная, неумолимая воля Натаниеля, выковывающей из слабого звена хоть что-то полезное для грядущей бури. Болтовня Сета умерла. *** Гостиная общаги "Лисов" тонула в мягком полумраке. Экран телевизора мерцал кадрами какого-то боевика, звук приглушен до фонового гула. Воздух пах попкорном, дешевым пивом и подростковой ленью. На диване, развалившись как котята, дремали Мэтт и Дэн. Эллисон рисовала что-то в блокноте, украдкой поглядывая на Мэтта. Аарон и Ники сидели на полу, спиной к двери, тихо перебрасываясь репликами на немецком о скучном сюжете. Дверь скрипнула. В проеме застыла тень — Натаниель Веснински. Черные тренировочные штаны, серая футболка, волосы слегка влажные после душа. Он стоял, впитывая атмосферу чуждого комфорта, лицо — привычная маска отстраненности. Взгляд скользнул по экрану, по спящим, по спине Аарона. Что-то дрогнуло в его глазах — нерешительность? Раздражение? Он сделал резкий шаг вперед, не к дивану, а прямо к Аарону. Рука — быстрая, точная — схватила Аарона за рукав футболки чуть выше локтя. Аарон вздрогнул, обернулся, глаза широко раскрылись от неожиданности. — Эй? Натаниель? Что... — Сиди, — бросил Натаниель ровно, без интонации, но с непререкаемым приказным тоном. Он буквально стянул</i> Аарона с пола, потащив за собой к свободному креслу у стены. Не сильно, но достаточно, чтобы Аарон, спотыкаясь, послушно последовал. — Тут. Смотри. Он указал на кресло Аарону, сам опустился на соседний пуфик, приняв привычную позу наблюдателя — спина прямая, руки на коленях, взгляд прикован к экрану, но не видя его. Аарон растерянно плюхнулся в кресло, бросив Ники недоуменный взгляд. Ники заулыбался во весь рот, явно восхищенный самим фактом присутствия Натаниеля. — *Mein Gott, Aaron, schau mal!* — прошептал Ники, толкая кузена локтем, его шепот был полон восторга. — *Er ist wirklich hier! Und in so einem lässigen Outfit...* (Боже мой, Аарон, смотри! Он правда здесь! И в таком потрясающе небрежном виде...) Аарон шикнул на него, пытаясь сосредоточиться на экране, но Ники не унимался. Его взгляд скользил по Натаниелю, как сканер. — *Und seine Hände... Hast du jemals so geschickte Hände gesehen? Wie er den Popcornbecher hält... vollendet. Und diese Konzentration! Selbst bei diesem Mistfilm. Einfach... wow.* (И его руки... Ты когда-нибудь видел такие ловкие руки? Как он держит стакан с попкорном... безупречно. И эта концентрация! Даже во время этого дерьмового фильма. Просто... вау.) Аарон закатил глаза, пытаясь игнорировать. — *Nicky, bitte...* (Ники, пожалуйста...) — *Und sein Profil! Aaron, schwör, sein Profil könnte auf einer Münze sein. So scharf. Und diese Wimpern...* (И его профиль! Аарон, клянусь, его профиль мог бы быть на монете. Такой четкий. И эти ресницы...) Третья волна восхищенного шепота стала последней каплей. Натаниель, до сих пор недвижный, резко повернул голову. Его глаза, обычно холодные и отстраненные, вспыхнули ледяным, язвительным огнем. Он смотрел прямо на Ники, и в гостиной вдруг стало тихо, будто выключили звук у всей вселенной. Даже дремавшие Мэтт и Дэн почувствовали смену атмосферы, напряглись. — *Hör sofort auf, Nicky,* — голос Натаниеля прозвучал негромко, но с лезвийной четкостью и ядовитой насмешкой. Безупречный немецкий резал тишину, как нож. — *Wenn du weiter vor mir sabberst wie ein dressierter Hofhund, der einen neuen Knochen sieht, schmeiß ich dich persönlich durch diese Tür. Und deine peinlichen Fantasien kannst du gleich mitnehmen und für dich behalten. Verstanden?* (Прекрати немедленно, Ники. Если ты продолжишь пускать слюни передо мной, как дрессированная дворняга, увидевшая новую кость, я лично вышвырну тебя вон через эту дверь. И свои жалкие фантазии можешь забрать с собой и держать при себе. Понял?) Эффект был мгновенным и сокрушительным. Ники остолбенел. Его улыбка замерла, затем сползла, сменившись сначала изумлением, потом жгучим стыдом. Он алел, начиная с шеи, поднимаясь к ушам и щекам, пока все лицо не стало пунцовым. — *Ich... Entschuldigung... Ich wollte nicht...* — он пробормотал, запинаясь, глаза бегали, не зная, куда смотреть. (Я... Извини... Я не хотел...) Аарон замер, его лицо отражало смесь ужаса, смущения и странного понимания – он все понял. Весь тот разговор в Колумбии... Дэн и Мэтт переглянулись – в их взгляде читалось: "Вот черт...". Эллисон прикрыла рот рукой. Натаниель не стал ждать ответа. Он резко развернулся обратно к экрану, но его поза была уже не расслабленной. Он сжался, плечи напряглись, пальцы впились в колени. Он осознал, что сделал. Потерял контроль. Выставил напоказ еще один кусок своего проклятого прошлого, еще один навык, выкованный в аду. Губы его сжались в тонкую белую линию. Тишина в комнате стала гулкой, неловкой, пропитанной стыдом Ники и тяжелым недоумением остальных. Фильм бубнил себе дальше, но его уже никто не слышал. Натаниель Веснински снова оказался за стеклянной стеной, которую сам и разбил острыми осколками своего немецкого. И теперь все видели кровь. ***** Утренняя тренировка выдалась жесткой. Ваймак гонял защиту и вратарей под прессингом атаки Кевина и Натаниеля. Воздух на стадионе был свежим, но напряжение витало осязаемо. Натаниель, закончив серию ударов по воротам Рене, отошел к скамейке запасных у поля, чтобы попить воды. Его взгляд, всегда сканирующий окружение, скользнул по Рене, которая стояла у ворот, снимая вратарские перчатки. Она слегка потерла левое запястье, сжала кулак, разжала – и едва заметно поморщилась. Очевидно, старый ушиб или растяжение напомнили о себе после серии его силовых подач. Натаниель задержал взгляд на долю секунды. Ничего. Никакой мысли. Просто факт: Рене больно. Он опустошил бутылку, отставил ее. Ушел с поля, направляясь к раздевалке, не оглядываясь. *На следующий день.* Тренировка началась с кросса. Игроки разбрелись по дорожкам. Рене, присев на нижнюю ступеньку трибун рядом со своей сумкой, переобувалась в бутсы. Она потянулась за шнурками и наткнулась взглядом на небольшой металлический тюбик, аккуратно стоявший на краю ее сумки. Без этикетки, только мелкий шрифт с химическим составом на немецком и логотип малоизвестной, но исключительно дорогой швейцарской марки спортивной фармакологии. Разогревающая мазь профессионального уровня. Она взяла тюбик, повертела в руках. Взгляд ее метнулся по стадиону, остановился на фигуре Натаниеля, бегущего по дальней дорожке. Поняла. Кто еще мог знать про ее запястье? И кто еще принес бы *такую* вещь, без слов, без объяснений? Только он. Она сунула тюбик в карман куртки, висевшей на сумке. Лицо ее оставалось спокойным, но в глазах мелькнуло что-то – удивление? Признательность? *Позже, на корте.* Шла основная часть тренировки. Отработка стандартов. Натаниель готовился к подаче углового. Рене стояла в воротах, сосредоточенная, ловя мячи от других нападающих. Натаниель, отходя к флажку, случайно встретился с ней взглядом. Она только что уверенно забрала высокий мяч от Кевина. Рене не кивнула. Не улыбнулась. Она просто посмотрела на него чуть дольше обычного и четко, громко, чтобы было слышно через поле, бросила: — Спасибо, Веснински. За мазь. Ее голос был обычным, рабочим, но слова прозвучали ясно. Дэн, стоявшая рядом, на мгновение отвлеклась от своей позиции. Кевин замедлил бег. Сет перевел дух. Натаниель замер. Он не ожидал благодарности. Тем более публичной. И такой... прямой. В его глазах мелькнуло что-то – неловкость? Растерянность? Он не знал, как реагировать на это простое "спасибо" за простой, казалось бы, жест. Это было вне его привычных сценариев – угроз, расчетов, молчаливого понимания поврежденных душ. И тогда это случилось. Совершенно неосознанно, рефлекторно, в ответ на ее слова и прямой взгляд. Уголки его губ дрогнули. Не улыбка радости. Не усмешка. Просто крошечный, почти неуловимый изгиб вверх. Микроскопическое смягчение каменных черт. Микроулыбка. Она длилась меньше секунды, исчезнув так же быстро, как появилась, сменившись привычной нейтральной маской. Он резко кивнул, больше похоже на отмашку, и повернулся к мячу для подачи. Но этого мгновения хватило. На противоположной стороне поля, возле своих ворот, Эндрю Миньярд, опираясь на перекладину, наблюдал. Его каменное лицо не дрогнуло. Ни единой эмоции. Однако его глаза, обычно пустые или холодно-оценивающие, на долю секунды сузились, зафиксировав это мелькнувшее на лице Натаниеля изменение. Как ученый, заметивший редкий феномен. Потом он тоже отвернулся, пнув лежащий у ног мяч. Но отметил. Запомнил. Эта микроулыбка, этот неуклюжий ответ на обычную человеческую благодарность, была таким же редким и значимым, как любое проявление его собственной уязвимости. **** Жара начала августа висела над Палметто тяжким, влажным покрывалом. Воздух на стадионе "Лис" дрожал над искусственной травой, пропитанной запахом разогретой резины и пота. Тренировка была на износ – Ваймак отрабатывал скоростные прорывы против усталой обороны. Натаниель, промокший насквозь, только что завершил изматывающий рывок через всю длину поля, закончившийся точным, почти не глядя, пасом под удар Кевину. Тот вогнал мяч в сетку ворот Рене с глухим стуком. Свисток Ваймака разрезал воздух – тайм-аут. Натаниель сгорбился, опираясь руками на колени, ловя ртом горячий, липкий воздух. Капли пота падали с кончика носа на траву. Он поднял голову, чтобы смахнуть мокрые волосы со лба, и его взгляд машинально скользнул по верхним рядам пустых трибун, туда, где тень от козырька давала прохладу. И замер. В прохладной полосе сидели двое. Натан Веснински, его отец, в строгом, слишком теплом для этой жары костюме, выглядел скованным и неуместным. Рядом – Нейтон, в более легкой рубашке с расстегнутым воротом, но с тем же напряженным выражением лица, с каким всегда наблюдал за братом. Они сидели неподвижно, как два памятника прошлому, врезанные в оранжевый пластик сидений Пальметто. Внутри Натаниеля что-то резко и холодно сжалось. Не страх. Глухое, знакомое раздражение. Опять. Как назойливые осы, которых невозможно отогнать окончательно. Он закатил глаза так выразительно, что это мог бы заметить даже слепой. Глубокий вдох. Выдох. Он выпрямился, стараясь игнорировать учащенный стук собственного сердца – не от физической нагрузки, а от внезапного вторжения. — Веснински! — Голос Ваймака, хриплый от крика, донесся сбоку. Тренер подошел, вытирая лицо полотенцем. Его острый взгляд заметил направление взгляда Натаниеля, а затем и самих визитеров. Он нахмурился. — Козлы на трибунах. Твои родственники довольно настойчивы, да? — Он кивнул в сторону теневой зоны. — Мешают? Гнать к чертовой матери? У меня для этого есть пара старшекурсников с тяжелыми клюшками и плохим настроением. Натаниель перевел взгляд с отца на Ваймака. В глазах тренера читалось не только предложение помощи, но и настороженность. Что они тут делают? Нужна помощь ? Натаниель почувствовал внезапную усталость от всего этого: от их присутствия, от необходимости объяснять, от вечной тени Веснински. — Нет, — ответил он ровно, голос был низким, немного хриплым от усталости и сдерживаемого раздражения. Он снова посмотрел на трибуны. Натан ловил его взгляд, но Натаниель быстро отвел глаза. — Поверьте, сэр, проще их оставить. Если они сидят тихо и не мешают... попытка выгнать будет куда более разрушительной. — В его тоне сквозила горькая прагматичность человека, знающего упорство своей семьи. Лучше терпеть их молчаливое присутствие, чем провоцировать сцену. Ваймак прищурился, изучая лицо Натаниеля, потом снова глянул на трибуны. — Твои тараканы, твой цирк, — проворчал он в итоге, но без злобы. Скорее с признанием факта. — Но если хоть один шаг сделают не туда... — Он не договорил, но жест сжатого кулака был красноречив. — Отдыхай две минуты. Потом – стандарты. — Он похлопал Натаниеля по плечу и пошел к группе защитников, что-то крича Мэтту. Натаниель не пошел за водой. Он остался стоять, спиной к трибунам, но кожей спины чувствуя их пристальные взгляды. Особенно отца. Он знал этот взгляд: смесь вины, надежды и какого-то болезненного любопытства. Натан изучал его здесь, в этой новой, чужой стихии, пытаясь понять сына, которого потерял и который так яростно отказывался быть найденным на старых условиях. Каждая передача, каждый рывок Натаниеля – все это Натан впитывал, словно пытаясь собрать разбитое зеркало. Нейтон смотрел более трезво, но и в его взгляде была натянутая заинтересованность, почти профессиональная – он оценивал игрока, актив семьи. Свисток Ваймака снова пронзил воздух. Натаниель вздрогнул, оторвавшись от своих мыслей. Он повернулся, намеренно не глядя вверх, и пошел к месту для подачи углового. Оранжевый мяч под ногой казался единственной реальностью. Единственным якорем. Он приказал себе сосредоточиться только на нем. На траектории. На сетке ворот. На дыхании. На всем, кроме двух теней на трибунах, отбрасываемых его прошлым  Игроки тянулись к скамейкам. Натаниель поднес бутылку ко рту. — Натаниель. Голос отца прозвучал слишком близко, гулко. Натаниель замер, медленно опуская бутылку. Натан Веснински стоял у края паркета, осанка безупречна, лицо – бледный мрамор. Нейтон позади с привычно страдальческим видом. — Что. — Голос Натаниеля – ледяное лезвие. Натан не ответил сразу. Его холодный взгляд скользнул к Ваймаку, который подходил. — Дэвид Ваймак? Натан Веснински. Мой сын, Нейтон. Веснински Индастриз рассматривает возможность стать спонсором вашей команды. Тишина в кубе стала глубже. Игроки замерли. — Спонсорство? — Ваймак вытер шею. — Конкретнее? — Оборудование. — Голос Натана был ровным, деловым, но напряженным. — Клюшки высшего класса. Защита нового поколения. Системы анализа. Все для чемпионской команды. Мы готовы обеспечить "Лисов" лучшим. Ваймак медленно кивнул. Его взгляд прилип к Натаниелю. — Щедрое предложение. Но это касается игроков. Натаниель? Твое мнение? Все взгляды впились в Натаниеля. Он медленно перевел пустой взгляд на Натана. — Если команде нужно, мне плевать. Распоряжайтесь. — Он сделал движение уйти, но остановился. Взгляд, острый как бритва, вонзился в Нейтона. — Прощение не купишь. Ты начал это понимать? Или он — едва заметный кивок в сторону Натана — все еще верит, что чек закроет все счета? Вопрос повис тяжело. Нейтон сжал губы, кивнул почти незаметно. Да, я начал. Но он... Он бросил красноречивый взгляд на отца. Натан проигнорировал сына. Его лицо дрогнуло. Холодные глаза метнулись к команде. И тогда он спросил. Голос ровный, сдержанный, но в нем – потребность в помощи. — Объясните мне. Как вы находите с ним общий язык? Команда впала в абсолютный ступор. Дэн открыла рот без звука. Мэтт замер с бутылкой. Эллисон ахнула, схватив Мэтта за предплечье, глаза круглые. Кевин и Жан обменялись шокированными взглядами. Сет пискнул. Рене замерла. Аарон и Ники остолбенели. Эндрю медленно поднял голову, глаза сузились. Натаниель подавился. Вода пошла не в то горло. Он согнулся, закашлялся, вода брызнула на паркет. Он выпрямился, вытирая рот тыльной стороной руки, глаза широко раскрытые, шокированные, метнулись к отцу. *Он СЕРЬЕЗНО?!* Тишина длилась вечность. Эндрю лениво поднял голову. Его глаза, сузившиеся от привычной скуки, скользнули по фигуре Натана без тени интереса или уважения – будто перед ним было нечто незначительное. И тогда его голос, ровный и безучастный, резанул тишину: — Он не кусается. Пока не спровоцируешь. Как и все адекватные люди. Нейтон громко, с отчаянием закатил глаза. — Отец! Это не делается ТАК! — Он схватил Натана за локоть, направляя к выходу. — Пойдемте. Детали спонсорства – в кабинете. С тренером. Ваймак фыркнул, махнул рукой: — Ага. Пойдемте. Обсудим. Без публики. — Взгляд на команду: "Расходитесь. И ни гу-гу". Команда медленно оживала. Дэн выдохнула. Мэтт пил воду. Эллисон шептала Дэн, щеки красные. Кевин и Жан упаковывали клюшки. Сет тер паркет кроссовкой. Рене потянулась. Аарон и Ники шептались по-немецки. Натаниель выпрямился. Лицо – каменная маска. Он поймал взгляд Эндрю. Тот едва заметно поднял бровь. Натаниель резко развернулся и пошел к выходу. На пороге куба Натан оглянулся. Его взгляд встретился с взглядом сына – глубокая неловкость и вопрос. Натаниель вышел, оставив за спиной шепот команды, эхо шагов и циничную правду Эндрю, повисшую в нагретом воздухе над оранжевым паркетом. Прохладный воздух коридора после духоты куба ударил в лицо. Натаниель шел быстро, почти бежал, стремясь уйти. Его челюсть была сжата, пальцы впились в ладони. Он выскочил через боковой выход, врезавшись в слепящий свет и тишину площадки у стадиона. Здесь не было никого. Только припаркованные машины, асфальт, дымящийся от жары. Он прислонился спиной к теплой кирпичной стене, закрыл глаза, пытаясь загнать обратно дрожь ярости и стыда. Выдохнуть. Там, у главного входа в административное крыло, стояли двое. Нейтон, уже повернувшийся к дверям, жестом звал отца следовать за собой. Его поза говорила: пойдемте, давайте закончим. Но Натан Веснински замер. Он стоял спиной к Натаниелю, смотря в сторону пустого парковочного лота. В его застывшей спине читалась нерешительность. Нейтон обернулся, увидел это, и знакомое страдальческое выражение вернулось на его лицо. Он сделал шаг назад к отцу. — Отец, Ваймак ждет, — тихо, но настойчиво сказал он. Натан, казалось, не слышал. Он медленно повернулся. Не к Нейтону. Его взгляд нашел Натаниеля у стены. И он пошел. Не быстро. Не уверенно. Но целенаправленно. Прямо к нему. Нейтон замер на месте, рука бессильно опустилась. Его лицо выражало панику. Натаниель оторвался от стены, выпрямился. Тело напряглось, как струна. Чего еще? Натан остановился в паре шагов. Не приближаясь. Медленно, почти неловко, он поднял руку, которую держал за спиной. В ней была обычная пластиковая бутылка с водой. Прозрачная, с каплями конденсата. Холодная. Он держал ее за горлышко. Ни слова. Просто протянул. Натаниель смотрел на бутылку, потом на лицо отца. Шок сменился изумлением. Он фыркнул. Короткий, резкий звук. Шагнул вперед, быстрым, грубым движением выхватил холодный пластик. — Ты до жути странный, — буркнул он, не глядя в глаза отцу, голос хриплый, сдавленный. — Знаешь это? Он не ждал ответа. Развернулся на пятаках и пошел прочь вдоль стены стадиона, не оглядываясь. Его шаги были быстрыми, резкими. Он крепко сжимал бутылку в руке, так что пластик хрустнул. Холод конденсата обжигал ладонь. Натан Веснински остался стоять. Его рука все еще была слегка вытянута вперед. Он смотрел вслед сыну, на его удаляющуюся спину, на ту руку, что сжимала бутылку. В его глазах мелькнуло недоумение. Или слабый проблеск. Он медленно опустил руку. Пустая ладонь сжалась в кулак, потом разжалась. Нейтон подбежал, осторожно взял его под локоть. Он тоже смотрел вслед Натаниелю. — Он... взял? — прошептал Нейтон, не веря. Натан кивнул, один раз, коротко. Все еще глядя в ту сторону. — Пойдем, — сказал он. Голос звучал чуть менее каменным. — Ваймак ждет. Он позволил Нейтону повести себя к дверям. Пустая рука чувствовала странную легкость. Натаниель, уже за углом стадиона, остановился. Прислонился к кирпичам. Взглянул на бутылку. Простой пластик. Холодный. Конденсат стекал по пальцам. Он открутил крышку, сделал долгий глоток. Ледяная вода обожгла горло. Он снова фыркнул, но тише. Нелепый. Как жест отца. Он допил половину, швырнул крышку в ближайший урну и пошел дальше, к общаге, сжимая полупустую бутылку. Странный подарок от странного человека. Но вода была холодной. И нужной. Прямо сейчас. ****** Воздух в экси-кубе был густым от напряжения и пота. До Шакалов – неделя. Ваймак гнал связки: защита (Жан, Мэтт, Аарон, Ники) и полузащита (Дэн, Эллисон) создавали адский прессинг на атаку (Натаниель, Кевин, Сет). Натаниель, мелькая черной молнией между Жаном и Дэн, выкрутился из капкана, отдав пас в одно касание Кевину. Тот с ходу влепил мяч в сетку – Эндрю в воротах лишь махнул рукой, мяч прошел в сантиметре от его кончиков пальцев. Свисток Ваймака. — Миньярд! Веснински! — голос тренера прозвучал резко, но без ярости. Он махнул им к себе, к борту. Лицо Ваймака было усталым, в уголках глаз – сеточка морщин. — Переход из обороны в атаку. Медленный, как похоронная процессия. — Он постучал костяшками по планшету. — Отрабатываете базовый треугольник с пасом в разрез. Сейчас. Пятнадцать минут. На минимальной скорости. Для отработки схемы. — Он посмотрел на них, тяжело вздохнув. — Разложите по полочкам. Пусть Сет и другие увидят эталон. Тишина. Упражнение примитивное, скучное. Для автоматов, а не для хищников. Особенно перед боем. Для Натаниеля, чьи ноги горели от необходимости реальной борьбы, реальной скорости, мысль о "минимальной скорости" была пыткой. Пустая трата драгоценных минут. Эндрю Миньярд стоял, опираясь на клюшку. Его лицо – маска скуки. Он поднял пустой взгляд на Ваймака. — Скука смертная, — констатировал он ровно. — Бесполезная трата времени. — Взгляд скользнул к Рене, стоявшей рядом с Дэн. Между вратарями было странное, молчаливое уважение. — У вас есть христианка, — кивок в сторону Рене. Прозвище звучало как констатация факта, без злобы. — Пусть она показывает эталоны на черепашьей скорости. У нее терпения хватит. Нам – нет. Все взгляды переключились на Натаниеля. Ожидали ледяного отказа или молчаливого неповиновения. Но он вдруг... хмыкнул. Коротко, сухо. Неожиданно. Он не смотрел на Ваймака. Смотрел куда-то поверх его плеча, уголки губ чуть подрагивали. — Минимальную скорость не выдержу, — заявил он, голос звучал... почти капризно? Не по-взрослому. — Разбегусь. Поломаю схему. — Он наконец глянул на Ваймака, и в его глазах мелькнул редкий огонек – не злобы, а дерзкого, почти детского вызова. — И вообще... — он махнул рукой в сторону Кевина, который как раз пил воду. — Кевин старше. И лучший, — эти слова он бросил как нечто само собой разумеющееся, без пафоса, но и без иронии. Просто факт. — Пусть он с ними побегает. У него терпения больше. А я... — он сделал паузу, подчеркивая абсурдность, — ...пойду мячи пособираю. Или свет выключу. Что угодно. Только не это. Команда замерла в шоке. Дэн застыла с открытым ртом. Мэтт уронил мяч. Кевин поперхнулся водой, глядя на Натаниеля широкими глазами. Лучший? От него? Жан едва сдержал улыбку. Сет выглядел потерянным. Рене тихо фыркнула. Аарон и Ники переглянулись. Эллисон прикусила губу. Эндрю медленно, почти незаметно, повернул голову к Натаниелю. Его пустые глаза сузились на микро-долю – чистое изумление. Этот Веснински? Капризничает? Переводит стрелки на Дэя? Признает его лучшим? Мир сошел с ума. Ваймак не взорвался. Он... усмехнулся. Коротко, хрипло. Потер переносицу. — Боже, дай мне сил с этими проблемными детьми, — проворчал он себе под нос, глядя то на Эндрю, то на Натаниеля. — Один от скуки помирает, другой – от скорости. И оба святых терпеть не могут. — Он махнул рукой, уже без злости, с усталой покорностью судьбе. — Ладно, ладно, черт с вами! Миньярд, иди в ворота, принимай удар Кевина. Веснински... — он тяжело вздохнул, — ...иди собирай мячи. И чтобы все были собраны! А Сет, Дэн и Рене – ко мне. Будем эталон показывать сами, раз звезды с нами работать не хотят. Но Эндрю уже не слушал. Услышав "черт с вами", он разжал пальцы. Его клюшка с глухим, оглушительно громким стуком упала на паркет. Звук эхом прокатился по кубу. Он не сказал ни слова. Просто развернулся и пошел к выходу. Шаги мерные, неспешные. Дело сделано. Натаниель посмотрел на упавшую клюшку Эндрю. Никакого удивления. Было что-то вроде... удовлетворения? Он не стал ронять свою клюшку. Он просто повернулся и пошел следом за Эндрю. Шаг в шаг. Синхронно. Не оглядываясь на Ваймака, на Кевина, на шокированную команду. Их шаги по паркету – Эндрю впереди, Натаниель сзади – звучали как финальный аккорд их странного, немого соглашения. Ваймак только покачал головой, наблюдая, как они уходят. — Проблемные. Оба, — пробормотал он, но в голосе не было злости. Была усталая констатация факта и, возможно, тень понимания. — Ничего, с Шакалами разбегутся.  Эндрю остановился, достал пачку сигарет. Закурил, не предлагая. Сделал глубокую затяжку. Дым выдохнул медленно, струйкой в нагретый воздух. Натаниель прислонился к стене рядом. Он не смотрел на Эндрю. Смотрел на пустые тренировочные поля. Лицо спокойное. Усталое, но без прежнего напряжения. Он протянул руку. Без слов. Эндрю, не глядя, протянул ему пачку и зажигалку. Натаниель закурил. Первая затяжка обожгла, но принесла облегчение. Не от никотина. От свободы. Они стояли рядом. Молча. Дымили. Два монстра, ненавидящие скуку и притворство, добывшие себе минуту тишины после маленького бунта. Эндрю не улыбался. Но его профиль в дыму казался чуть менее каменным. Почти. Натаниель сжимал в руке зажигалку. Странный союзник. Странная победа. Но его время не было потрачено на "минимальную скорость". И это было главное. Оранжевый свет куба горел за спиной, но они стояли в тени, и этот мирок был их. В тени за углом стадиона. Два силуэта против кирпичной стены, оранжевый свет куба горел позади, но не касался их. Эндрю выпустил струю дыма в нагретый воздух. Натаниель затянулся, чувствуя, как никотин и странная тишина смывают остатки раздражения от бессмысленной "минимальной скорости". Плечо, прислоненное к теплому кирпичу, было единственной точкой опоры. — Неудачник, — пробормотал Натаниель в дым, глядя куда-то в сторону пустых тренировочных полей. Не в адрес Эндрю. Просто в пространство. Констатация. Себя? Ваймака? Упражнения? Неясно. Но в слове не было злобы. Была усталая констатация абсурда. Эндрю не ответил. Просто достал пачку из кармана, не глядя, протянул Натаниелю. Тот молча взял еще одну сигарету, прикурил от тлеющего конца своей. Два огонька в сгущающихся сумерках. Никаких "спасибо". Никаких "зажигалки". Их молчание было договором, территорией, очищенной от лишних звуков. Шаги послышались со стороны выхода. Тяжелые, знакомые. Ваймак. Он остановился в метре от них, руки в карманах тренировочных штанов, лицо в тени. — Нашли укромное местечко? — Голос был хриплым, но без прежней ярости. Усталым. — Наслаждаетесь победой над системой? Натаниель не шевельнулся. Эндрю выпустил дым колечком. — Система сама себя победила, — ответил Эндрю ровно. — Скукой. Ваймак хмыкнул. — Ага. Моя вина. Забыл, что у меня на руках два привередливых гения с терпением мокрой спички. — Он помолчал. — Ладно. Завтра. Рассвет. Поле номер три. Без клюшек. Натаниель медленно повернул голову. Без клюшек? Ваймак поймал его взгляд. — Бег. Долгий. Нудный. Пока ноги не отвалятся. За сегодняшний спектакль. Обоим. — Он посмотрел на Эндрю. — Понятно? Эндрю кивнул, почти незаметно. Натаниель фыркнул, но тоже кивнул. Бег. Боль. Контроль. Это он понимал. Это было честнее, чем "минимальная скорость". — И Веснински, — Ваймак добавил, глядя прямо на него. — Завтра вы все посетите кабинет Бетси Добсон. До полудня. Обязательный допуск перед игрой. Имя "Добсон" упало между ними холодным камнем. Натаниель почувствовал, как что-то внутри сжалось. Не страх. Предчувствие минного поля. Разговоров. Взглядов. Вопросов, на которые нет ответов. Он резко оттолкнулся от стены. — Понял, — бросил он коротко, голос чуть хриплее обычного. Он бросил окурок, раздавил его подошвой кроссовка резким движением. — Ушел. Он не стал ждать ни Эндрю, ни Ваймака. Прошел мимо них быстрыми шагами, направляясь к общаге. Тень от стадиона удлинялась, поглощая его. За спиной слышалось, как Ваймак вздохнул и сказал что-то Эндрю, но слова потерялись в вечернем воздухе. Натаниель не оборачивался. У него завтра был бег. И Добсон. Этого было достаточно, чтобы ненавидеть ближайшие двадцать четыре часа. **** Кампус Пальметто проплывал за окном машины, слишком яркий, слишком живой для такого утра. Натаниель сидел на заднем сиденье, прижавшись к двери, будто пытался раствориться в металле. Перед ним, на передних сиденьях, Ники и Эллисон болтали без умолку — как два радио, настроенных на разные волны, но одинаково громких.   — ...и я говорю, если она думает, что я буду менять график тренировок из-за ее дурацкого семинара по...   — О боже, ты слышал, что Сет вчера сказал Бетси? Он реально...   Натаниель закрыл глаза. Каждое слово било по нервам, как мяч по плексигласу.   — ...а потом она такая...   — ...ну это же полный бред...   — Вы когда-нибудь дышите? — его голос прозвучал резко, как удар клюшкой по льду.   Машина на секунду затихла.   — Что? — обернулась Эллисон.   — Я сказал, вы когда-нибудь дышите? Или просто говорите на вдохе?   Ники фыркнул:   — Кто-то сегодня не выспался.   — Кто-то всегда слишком много говорит.   Эллисон перевела взгляд на дорогу, но Натаниель видел, как ее пальцы постукивают по рулю.   — Ладно, угрюмый. Тогда помолчим.   — Ура, — Натаниель отвернулся к окну.   Молчание продержалось ровно три минуты.   — ...так вот, я думаю, если мы...   Натаниель вздохнул.   Медицинский центр Палметто пах антисептиком и искусственной свежестью — как будто кто-то пытался замаскировать запах пота и страха под аромат лимонного освежителя. Натаниель стоял у окна в коридоре, наблюдая, как солнце отражается в стеклах соседнего здания. Он мог бы уйти. Сейчас. Просто развернуться и выйти.   — Ты такой бледный, — Эллисон щелкнула жвачкой прямо у него над ухом. — Как будто тебя ведут на расстрел.   — Может, потому что я предпочел бы расстрел, — буркнул он, не отрываясь от окна.   Ники засмеялся, развалившись на пластиковом стуле:   — Брось, Бетси норм. Она даже Ваймаку как-то сказала, что он «травмирующе саркастичен».   — И что? Он перестал?   — Нет, но теперь хотя бы предупреждает, — ухмыльнулась Эллисон.   Дверь кабинета открылась, и оттуда вышла студентка с красными глазами.   — Хейли? — Бетси выглянула в коридор, улыбаясь. Ее каштановые волосы были собраны в небрежный пучок, а вокруг глаз собирались морщинки — следы слишком частых улыбок. — О, вы уже здесь! Кто первый?   — Он! — Эллисон и Ники указали на Натаниеля в унисон.   — Я подожду, — он скрестил руки на груди.   Бетси посмотрела на него внимательно, как будто уже читала его историю в личном деле.   — Как скажешь. Ники?   Ники скорчил гримасу, но встал и скрылся за дверью.   Тишина.   — Так... — Эллисон щелкнула жвачкой снова. — Ты вообще спишь?   — Иногда.   — А что делаешь, когда не спишь?   — Считаю, сколько секунд осталось до твоего следующего вопроса.   Эллисон фыркнула:   — Окей, угрюмый. Тогда помолчим.   Молчание длилось ровно тридцать секунд.   — ...в общем, я думаю, если бы Сет просто...   Натаниель закрыл глаза.   Кабинет Бетси пах лавандовым саше и свежезаваренным чаем. Натаниель стоял у двери, осматривая пространство: нейтральные бежевые стены, диван с геометрическими подушками, аккуратный стол с компьютером. Ничего личного. Ничего настоящего. — Присаживайся, где тебе удобнее. — Бетси указала на варианты: кресло напротив, диван у стены, место у окна. Он выбрал кресло в углу — спиной к стене, с видом на дверь и окно одновременно. Привычка. — Как тебе удобнее, чтобы я к тебе обращалась? Натаниель? Может, Нат? — Первое. — Коротко. Точно. Без вариантов. Бетси кивнула, делая заметку в блокноте. Небрежным движением он заглянул на страницу — чистый лист, только дата в углу. — Значит, Натаниель. Для начала скажи, как ты вообще себя чувствуешь в Пальметто? — Нормально. — Пальцы сами собой начали барабанить по подлокотнику. Раз-два-три. Пауза. Раз-два-три. — Что для тебя "нормально"? — Она отложила ручку, скрестив руки на коленях. — Просыпаюсь. Тренируюсь. Сплю. — Он пожал плечами, намеренно не глядя на полку с дипломами над ее головой. — Как все. — Но ты же не "как все". — Бетси налила воду в стакан, поставила между ними. — Ты провел шесть лет вне системы. Должно быть сложно адаптироваться. Стакан запотел. Капли конденсата стекали по гладкой поверхности. Натаниель сосредоточился на них, а не на том, как сжался его желудок. — Я справляюсь. — Конечно справляешься. — Она откинулась в кресле. — Эндрю говорил, ты один из самых упрямых людей, которых он встречал. Голова резко поднялась: — Вы обсуждали меня с Миньярдом? — Он упомянул в своем сеансе. — Бетси сохраняла спокойствие. — Сказал, что вы нашли... общий язык. Натаниель скрипяще переменил позу: — Мы терпим друг друга. Иногда. — Для начала и это хорошо. — Она сделала паузу. — Ты знаешь, можешь не отвечать на любые вопросы. Но мне важно понять, чем я могу помочь. — Ничем. — Ответ вырвался слишком быстро. Он поправился: — Мне не нужна помощь. — Тогда зачем пришел? — Ваймак не выпустит на поле без этого. — Пальцы снова задвигались. Раз-два. Раз-два. Метроном. Бетси наблюдала за его руками, затем мягко перевела взгляд на лицо: — Ты всегда можешь просто посидеть. Молча. Если хочешь. Он замер, удивленный. Это была ловушка. Должно было быть. Но в ее глазах он видел только... что? Профессиональный интерес? Искренность? Не мог определить. — Сегодня нет. — Натаниель поднялся, внезапно нуждаясь в пространстве. — Может, в другой раз. — Хорошо. — Бетси не стала удерживать. — Дверь всегда открыта. Когда он уже брался за ручку, ее голос остановил его: — Натаниель? Ты сделал первый шаг. Просто прийти — уже победа. Он вышел, не оборачиваясь, но ее слова висели в воздухе, как неразгаданная загадка.  Коридор медицинского центра был пуст, кроме Эллисон и Ники, устроившихся на подоконнике. При появлении Натаниеля их болтовня оборвалась на полуслове.   — Ну что, доктор Добсон разобрала тебя по косточкам? — Эллисон щелкнула жвачкой, разглядывая его с преувеличенным интересом.   Натаниель прошел мимо, намеренно замедлив шаг у двери.   — Ой, ну хватит дуться, — Ники шагнул ему наперерез. — Давай уже как нормальные люди...   — Отойди.   — Или что? — Ники фыркнул, но все же отступил на шаг.   Натаниель посмотрел на него, потом на Эллисон. Их лица были такими... обычными. Ни страха, ни ненависти — просто раздражение от его упрямства. Почему-то это злило еще больше.   — Или я уйду пешком, — сказал он наконец.   Эллисон закатила глаза:   — Боже, ну ладно. Поехали, принц угрюмости.   Они вышли к машине. Натаниель сел сзади, уткнувшись в окно. Первые минуты ехали молча, пока Ники не вздохнул:   — Ладно, признайся — ты же хотя бы немного рад, что не в "Гнезде"?   Стекло было холодным под лбом. Где-то за ним мелькали деревья, здания, люди. Обычная жизнь.   — Я не умею радоваться.   Тишина.   Эллисон перестала жевать. Ники замер с глупой полуулыбкой.   — Но... — Натаниель повернулся к ним, подбирая слова с нехарактерной осторожностью, — Пальметто... терпимо.   Он видел, как они переглянулись — не с насмешкой, а с чем-то похожим на понимание.   — Ну, это уже что-то, — наконец сказала Эллисон, вставая. — Поехали, угрюмыч. Ваймак всех построил на корте.   Ники бросил ему бутылку воды:   — Для начала хватит и "терпимо".   Натаниель поймал бутылку, ощущая странную легкость в груди. Он не улыбнулся. Не собирался. Но когда они вышли к машине, он сел не на заднее сиденье, а на переднее.   Маленькая победа. Почти незаметная.   Но своя.   **** Вечерний корт был пуст, когда остальные начали собираться. Натаниель стоял у ворот, методично отрабатывая удары — раз-два, раз-два, мяч врезался в сетку с одинаковой монотонной силой. — Эй, Веснински, ты с нами? — Эллисон крикнула из раздевалки, уже переодетая в гражданку. — Идите без меня. — Он даже не повернулся, сосредоточенный на очередном ударе. — Закроюсь. — Опять? — Ники закатил глаза. — Ваймак сказал всем отдыхать перед... — Я закроюсь. — На этот раз в голосе прозвучала сталь. Тишина. Затем — недовольное бурчание, шаги, хлопок двери. Он остался один. И только когда эхо последних шагов затихло, Натаниель позволил себе остановиться. Руки дрожали. В висках стучало. Завтра — первый учебный день. Первый день, когда его имя снова будет в системах, в списках, на устах у людей. Когда его прошлое может нагнать в любой момент. Мяч с грохотом ударился о стену. Затем другой. Еще один. Он бил их один за другим, пока пальцы не онемели от ударов, пока дыхание не стало рваться из груди хриплыми рывками.  Но мысли не уходили.  "Веснински". "Пропавший наследник". "Где он был все эти годы?" Эвермор был хорош тем, что вороны не задавали вопросов. Знали, из какой он семьи. Видели, что даже Тецудзи осторожничал. Боялись.  Удар клюшкой — пластик треснул. Натаниель даже не остановился, схватив запасную.  Тени на стенах удлинялись, сливаясь в причудливые очертания. То ли мать, то ли Лола, то ли отец с немым укором. Он зажмурился, ускоряясь — бег, удары, пасы в пустые ворота. Все что угодно, лишь бы не думать. Лишь бы не чувствовать. Часы на стене показывали полночь, когда ноги наконец подкосились. Он рухнул на колени, ловя ртом воздух. Ладони горели, в мышцах гудела боль — живая, настоящая, спасительная.  На мгновение мир сузился до этого: до дрожи в руках, до вкуса крови на губах, до ровного жжения в легких. Ни прошлого, ни будущего. Только здесь и сейчас. Только он и корт.  Натаниель встал. Взял мяч. Начал снова.  Где-то за окнами гас свет, но он не заметил. Где-то прошла ночь — он не видел. Было только движение, только изматывающий, *освобождающий* ритм:  Раз-два. Раз-два. Раз-два.  Пока рассвет не застал его на грани коллапса — живого, дрожащего, но на секунду — свободного. Стадион Палметто тонул в предрассветной синеве, когда Ваймак подошел к корту. В воздухе висела прохладная дымка, а под ногами хрустел иней. Он уже открывал рот, чтобы выругаться на забывчивого игрока, не выключившего свет вчера, когда услышал глухой стук мяча о стену. — Черт возьми... — пробормотал он, распахивая дверь. Натаниель стоял посередине корта, мокрый от пота, с клюшкой в дрожащих руках. Его дыхание было неровным, а глаза — слишком яркими, слишком осознанными. На полу валялись три пустые бутылки из-под воды и разорванная упаковка энергетических батончиков. — Веснински. — Голос Ваймака прозвучал резко, как удар хлыста. — Сколько времени? Натаниель медленно повернулся, словно сквозь воду. Его взгляд скользнул по высоким окнам, где уже розовели первые лучи солнца. — ...утро? — Он произнес это как вопрос. — Боже правый. — Ваймак провел рукой по лицу. — Ты стоял здесь всю ночь. Это не был вопрос. Натаниель не ответил. Он просто сжал клюшку, и Ваймак увидел, как его пальцы дрожат от перенапряжения. — Первый учебный день. Первая игра завтра. — Ваймак шагнул вперед, выхватывая клюшку из его рук. — И ты решил угробить себя накануне? Натаниель попытался выпрямиться, но его тело предательски качнулось. Он поймал равновесие, ухватившись за стену. — Я... должен быть готов. — К чему? К тому, чтобы рухнуть на корте посреди матча? — Ваймак бросил клюшку в угол. — Душ. Еда. Учеба. Потом сразу в кровать. И если я увижу тебя на тренировке сегодня — прибью к воротам этой же клюшкой. Понял? Натаниель кивнул, слишком уставший, чтобы спорить. Когда он проходил мимо, Ваймак произнес: — И, Веснински? — Его голос стал тише, почти отеческим. — Быть готовым — не значит убивать себя.  Натаниель не ответил. Но когда он вышел на холодный утренний воздух, его плечи чуть распрямились. Возможно, впервые за долгое время кто-то позаботился о том, чтобы он остановился. Даже если ему самому это никогда не приходило в голову.