MX/LM

23 августа. Воздух в кампусе Пальметто уже к полудню стал вязким от влажной южной жары и предвкушения нового семестра. Натаниель Веснински вышел из здания бизнес-школы, ощущая каждый камешек под подошвами кроссовок как лишнюю нагрузку на измотанное тело. Лекция по макроэкономике прошла мимо него – формулы всплывали и тонули в тумане недосыпа. Он тренировался до рассвета, пытаясь загнать в мышечную память новые комбинации Ваймака, выжечь адреналином тревожный гул, нараставший с момента официального пресс-релиза утром: «Нападающий Натаниель Веснински, чемпион Дивизиона I прошлого сезона в составе “Воронов Эдгара Аллана”, подписал контракт с “Лисами Пальметто”».Резонанс был предсказуем. Три ключевых игрока «Воронов» – он, Жан, Кевин – в одной команде конкурентов. СМИ рвали сенсацию. Тень от дуба едва коснулась его черной толстовки с длинным рукавом (несмотря на +24), когда их окружили. Не двое, не трое – целый рой с диктофонами, камерами на телефонах, голодными глазами. Запах дешевого парфюма смешался с пылью и его собственным потом. — Натаниель! Натаниель Веснински! Правда ли, что ваш переход – это бегство из «Гнезда»? Тецудзи Морияма не комментирует! — Мистер Веснински! Шестилетнее исчезновение, возвращение в семью, смерть матери – как это повлияло на ваше решение? Почему именно «Лисы»? — Говорят, ваша мать, Мэри Хэтфорд… – начал молодой репортер с набриолиненными волосами, протискиваясь вперед. Именно это слово – «мать» – стало спусковым крючком. Напряжение, копившееся часами бессонницы, дней адаптации, лет боли, сжалось в ледяной шар в его груди. Натаниель остановился как вкопанный. Его взгляд, обычно скользящий мимо, сфокусировался на говорящем с убийственной точностью. Он не повысил голос, но каждое слово упало, как отточенный клинок, разрезая гул: — Вам интересно, где моя мать? Тишина. Даже цикады будто притихли. Репортер замер с открытым ртом, диктофон дрогнул в его руке. — Можете поискать кучку пепла на пляжах Калифорнии. – Голос Натаниеля был ровным, почти бесстрастным, но в нем звенела сталь. – Хотя, скорее всего, ее уже разнесло по Тихому океану. Довольны? Или хотите спросить, как пахнет горелая кожа и пластик? А Тецудзи… – Он медленно повернул голову, окидывая толпу взглядом, полным презрительного вызова. – Спросите у него, почему его лучшие игроки уходят. Может, скажет. Хотя сомневаюсь. Толпа репортеров отхлынула на шаг, словно от удара током. На лицах – смесь шока, отвращения и дикого азарта. «Кучка пепла…» – кто-то прошептал. Молодой репортер побледнел, его губы беззвучно шевелились. Но нашелся другой, постарше, с цепким взглядом и камерой, направленной прямо на шею Натаниеля, где из-под ворота толстовки виднелся тонкий белый рубец. — Мистер Веснински, – голос репортера звучал нарочито мягко, но в нем слышалось копье. – На вашей шее, запястьях… постоянно видны шрамы. Даже в такую жару вы полностью закрыты. Что вы так старательно прячете под тканью? Травмы из «Гнезда»? Или что-то… личное? Натаниель замер. Не от страха. От презрения. Густая, удушающая волна. Он посмотрел прямо в объектив камеры, потом медленно перевел взгляд на репортера. Уголки его губ дрогнули в чем-то, отдаленно напоминающем ледяную усмешку. — Плевать мне, как вы на меня смотрите. Плевать на вашу жалость или гадкое любопытство. – Его голос был тише, но резал как стекло. – Я выжил. Вот и всё. Он не стал ждать следующего вопроса. Движение было резким, почти грубым. Он схватил края черной толстовки и одним рывком стянул ее через голову. Молния жалобно взвизгнула. Под ней – простая черная футболка с коротким рукавом. И открылись руки. От запястий почти до локтей – густой лес тонких, перекрещивающихся белых линий, как паутина давних отчаяний и уроков. На правом предплечье – глубокий, старый, зубчатый рубец. Но это было только начало. Шея – та самая тонкая, идеально ровная белая линия от мочки уха к ключице, о которой говорил репортер. И самое страшное – то, что можно было разглядеть сквозь тонкий хлопок футболки: бугристая, стянутая кожа на боку, жесткие тени под тканью на груди и животе, намекающие на нечто гораздо большее. Натаниель бросил толстовку на асфальт у своих ног. Он стоял прямо, не пытаясь прикрыться, его взгляд метал ледяные стрелы в толпу. Грудь слегка вздымалась от адреналина, но голос был абсолютно ровным, полным ядовитого сарказма: — Шрамы. А вы что думали? Третью руку? Крылья? Сюрприз. – Он повернулся, подбирая рюкзак, который сбросил, снимая толстовку. Его движения были резкими, экономичными. – Теперь, если вас удовлетворило шоу уродов, проваливайте. Мне надоело. Он попытался пройти сквозь строй, но шок сменился новой волной ажиотажа. Камеры щелкали, диктофоны тянулись ближе. В ушах зазвенело от усталости и этого гвалта. Кто-то с камерой полез слишком близко, толкая его в плечо. Натаниель инстинктивно сжал кулаки, готовый отшвырнуть наглеца. Адреналин, кислый и знакомый, ударил в виски. — Веснински. Голос прозвучал негромко, но твердо, совсем рядом. Из тени колоннады вышел Сет Гордон. Он выглядел… обыденно. Руки в карманах шорт, взгляд спокойный, без тени тревоги или осуждения. Он просто встал между Натаниелем и самым настырным репортером, слегка развернувшись к нему плечом, и поднял руку, преграждая путь камере. — Всё. Разойдись, – бросил он ровно, глядя поверх голов репортеров. – Шоу окончено. Тренер ждет. Его появление, его спокойный тон, его явная принадлежность к команде (оранжевые шорты тренировочные) сработали как щит. Репортеры заколебались. Сет не стал ждать, повернулся и пошел прочь от здания, явно ожидая, что Натаниель последует. Тот, все еще напряженный до дрожи, лицо застывшей маской над открытыми шрамами, но видя единственный путь сквозь толпу, резко наклонился, подхватил свою толстовку и двинулся за Сетом, игнорируя последние выкрики и щелчки затворов. Сет шел быстро, уверенно, прокладывая путь сквозь расступающихся студентов, чьи перешептывания теперь стали громче, глаза – шире. Они свернули за угол здания факультета искусств, где было тише. Шум репортеров остался позади, сменившись гулом цикад. Сет остановился, обернулся. Его взгляд скользнул по лицу Натаниеля, задержавшись на синеве под глазами, резче обычной на бледной коже, потом мельком – на открытых предплечьях и шее. Никакой жалости. Никакого ужаса. Просто оценка. — Я и сам справился, – выдохнул Натаниель прежде, чем Сет успел что-то сказать. Голос звучал хрипло, оборотительно, но без прежней силы. Адреналин отступал, оставляя пустоту и дрожь в коленях. Сет хмыкнул, коротко и беззлобно, глядя куда-то поверх его плеча. — Ага, я видел. Ты вообще спал? У тебя круги под глазами как у енота после марафона. И выглядишь дерьмово. Натаниель промолчал. Он машинально натянул скомканную толстовку обратно, скрывая шрамы, будто включая привычную защиту. Он сжал ремень своего черного рюкзака, глядя куда-то мимо Сета, на красный кирпич стены. Стыд? Злость? Просто невыносимая усталость. Сет пожал плечами, как будто ответ был очевиден. — Ладно. Видел – предупредил. Не вздумай свалиться завтра на корте. Ваймак прибьет. И… – он кивнул в сторону общежитий, – поспи хоть час. Он развернулся и пошел своей дорогой, не оглядываясь, растворившись в потоке студентов. Натаниель остался стоять один, прижатый к горячей кирпичной стене, под безжалостным южным солнцем. Эхо его собственных слов – «кучка пепла», «шрамы» – отдавалось в его черепе, смешиваясь с нарастающим гулом перешептываний и щелчком воображаемых затворов. Руки под толстой тканью все еще слегка дрожали. Путь от здания факультета искусств к студенческому центру, где была столовая, превратился в минное поле. Каждый шаг Натаниеля отдавался в висках тупой болью. Он натянул капюшон еще ниже, поднял воротник – физический барьер против любопытных глаз, скрывающий предательский шрам на шее. Но скрыть себя было невозможно. Первой волной были просто взгляды. Люди останавливались, оборачивались, провожали его глазами. Шепот начинался, как только он проходил мимо групп студентов, застывших на газонах или у скамеек. «Это он? Веснински? Тот, который из «Воронов»?» «Чемпион? Серьезно? Выглядит как… ну, как призрак». «Слышала, он репортерам про мать какую-то дичь сказал… про пепел?» «И шрамы показывал! Видела фото в чате? Руки… Господи». «Говорят, он сбежал из Эвермора. Как Жан Моро и Дэй. Интересно, что там случилось…» Натаниель шел, глядя прямо перед собой, фокусируясь на трещине в асфальте, на тени от фонарного столба, на дверях студенческого центра вдалеке. Группа девушек у входа в библиотеку не умолкала. Они не замолчали при его приближении – наоборот, их шепот стал громче, нарочитым. Одна, высокая блондинка в обтягивающих джинсах (Лекс), смотрела на него не со страхом, а с вызывающим любопытством, подкручивая прядь волос на палец. — Вау, – ее голос был громче, чем у других, сладковато-искусственным. – Ну и мрачняк ходит. Настоящий загадочный бунтарь. Сейчас я подойду, спрошу, где тут аудитория 3Б… посмотрю, заговорит ли. Она сделала шаг вперед, игнорируя дерганье подруги за рукав. Другая девушка, с острым лицом и умными глазами за очками (Мэг), фыркнула, кивнув в сторону Натаниеля, который уже почти прошел мимо: — Лекс, ты вообще в своем уме? Ты видела его руки? В чате фото гуляют – он весь в шрамах! Как паутина какая-то жуткая. Это же… ненормально. Блондинка закатила глаза, ее взгляд скользнул по спине Натаниеля, оценивающе задержавшись на линии плеч, угадываемой даже под толстой тканью толстовки. — Ой, брось, Мэг! – она отмахнулась. – Боже, да ты видела, какой он накачанный? Чувак реально сложен. А шрамы… – она снизила голос до драматического шепота, но Натаниель все равно уловил: – ...это же круто. Как татуировки, только жестче. Настоящая история. Загадка. Монстр с обложки. — Ты больная, – прошипела Мэг, оттягивая подругу назад. – Он не «монстр с обложки», он парень, которому, судя по всему, реально не сладко пришлось. И кричать об этом на весь кампус – последнее дело. — А я просто спрошу про аудиторию! – настаивала Лекс, но ее уже держали подруги. – Эй! Веснински! Подожди! Натаниель не обернулся. Он просто сжал кулаки внутри карманов еще сильнее. Слова долетали обрывками:  "накачанный... шрамы... круто... монстр с обложки... реально не сладко..."  Каждое – удар по разным струнам. Объективация. Романтизация его ада. Глупость. И где-то внизу – жалкая искра признания, что Мэг хоть что-то поняла.  "Загадка. Монстр с обложки", – эхом отозвалось в голове. Голос Лолы тут же подхватил, ядовитый и знакомый:  «Видишь? Они хотят кусочек твоего кошмара. Сувенир. Покажи им еще, Натаниель. Пусть полюбуются. Может, эта дурочка заслуживает своего шрама?» Он резко встряхнул головой и ускорил шаг. Дальше – возле фонтана – собралась кучка парней в спортивных костюмах (не экси). Они громко смеялись, но смех оборвался, когда Натаниель проходил мимо. Один, коренастый брюнет, свистнул: — О, смотрите-ка! Легенда вживую! Эй, Чемпион! Как там воронье гнездо? Тепло было под крылышком у Мориямы? Или холодно стало – вот и сдулся к нам, в Пальметто? Сарказм висел в воздухе, густой и липкий. Натаниель не остановился, не повернул головы. Он просто продолжал идти, но его плечи напряглись, спина выпрямилась до жесткой линии. — Тихий стал, – усмехнулся другой. – А в «Воронах», говорят, языком трепал не хуже клюшкой махал. Или здесь некому показать класс, Веснински? Кроме репортеров? Натаниель почувствовал, как адреналин снова закипает в жилах. Он замедлил шаг, всего на долю секунды. Его взгляд, тяжелый и холодный, скользнул в сторону говорящего, зацепившись на его самодовольной ухмылке. Этого мгновенного контакта хватило. Ухмылка сползла, парень невольно отступил на шаг. Натаниель развернулся и пошел дальше. Без слов. Его молчание и этот взгляд были красноречивее любой бравады. Группа затихла. Но самое трудное ждало у входа в студенческий центр. Толпа, курсирующая туда-сюда. И там, у стеклянных дверей, его поджидал самый наглый. Парнишка, первокурсник судя по новенькому рюкзаку, но с горящими любопытством глазами, вырвался вперед из группы друзей. Он буквально преградил Натаниелю путь. — Э… Э-эй! Ты… ты Веснински, да? – голос дрожал от возбуждения. – Я слышал… То есть, видели… Шрамы… Это правда тебя… твоя мама? Или в «Гнезде»? Как это вообще… можно? Это больно было? – Он протянул руку, будто хотел прикоснуться к рукаву толстовки Натаниеля. Натаниель остановился как вкопанный. Весь его гнев, усталость, презрение сконцентрировались в одной ледяной точке. Он не отшатнулся. Он медленно поднял голову, опустив капюшон. Его лицо было бледным, как мрамор, синяки под глазами – фиолетовыми тенями, но взгляд… Взгляд был абсолютно пустым и невероятно опасным. Он смотрел не на парня, а сквозь него. — Достаточно прикосновений? – голос Натаниеля был тихим, шипящим, как лезвие по льду. – Или нужен автограф на память? Могу оставить след. Глубже, чем на фото. Парнишка остолбенел. Его рука замерла в воздухе, пальцы судорожно сжались. Он побледнел, затрясся, отшатнулся так резко, что чуть не упал. Его друзья поспешно оттащили его в сторону, бормоча извинения. Натаниель просто прошел мимо, толкнув плечом стеклянную дверь студцентра. Холодный воздух кондиционера ударил в лицо, смешавшись с запахом еды и сотен тел. Внутри было не лучше. Гул голосов, смех, звон посуды – все это обрушилось на него стеной. И снова – волна узнавания, шепота, показывания пальцами. Группа студентов с факультета бизнеса, его однокурсники, замерли у кофейного киоска. Одна девушка, с которой он сидел на вводной лекции по финансам, смотрела на него с открытым страхом и… жалостью? Другой парень, всегда пытавшийся заговорить о последних матчах, отвернулся. «Монстр», – пронеслось в его воспаленном сознании. «Чужой. Экспонат. Веснински-который-сжег-мать. Веснински-в-шрамах». Он резко свернул в сторону, стараясь идти вдоль стены, подальше от основного потока. Его цель – столовая, где его ждали Эллисон и Сет. Где должен был быть хоть какой-то намек на знакомую территорию. Но даже здесь он чувствовал себя абсолютно одиноким. Каждый взгляд был иглой, каждый шепот – каплей яда. Он шел, стиснув зубы, пытаясь заглушить внутренний голос Лолы, который шептал: «Ты всегда будешь уродом. Всегда будешь чужим. Смотри, как они тебя боятся. Как и должно быть». Он нашел их стол в углу, у большого окна. Эллисон что-то оживленно говорила, размахивая вилкой, Сет уткнулся в телефон. Натаниель сделал последнее усилие, чтобы стряхнуть с себя липкую паутину чужих глаз и шепота, и направился к ним. Оранжевые стены столовой казались ему вдруг слишком яркими, слишком фальшивыми. Как декорация к плохой пьесе, где он играл главную роль монстра. Стол Эллисон Рейнольдс и Сета Гордона находился в относительно тихом углу столовой. Эллисон, жестикулируя вилкой с куском пиццы, несла что-то оживленное. Сет уткнулся в телефон. Натаниель опустился на стул, поставив черный рюкзак между ног. Вид еды вызывал тошноту. — Нат! Наконец-то! – Эллисон улыбнулась с легкой нотой напряжения. Веснински внутренне скривился от сокращения, но промолчал – Садись, голодаешь? — Без проблем, – пробормотал он, беря пустую тарелку. Эллисон вернулась к своей теме:  — Так вот, о банкете! Я уже знаю, в чем пойду! А ты? У тебя уже есть планы? Кого пригласишь? Натаниель уставился в тарелку. — Не думал, – отрезал он. — Как не думал? Нат, это же обязательно! Даже Монстр нашел себе… – она запнулась, поймав резкое движение Натаниеля. Он поднял голову, взгляд острый как лезвие. — Элли, – голос резал воздух. – Никто из вас не знаком с настоящими монстрами. И это отлично. Но, не называй его так. Эллисон замерла, взгляд непроизвольно скользнул вниз, к его скрытым рукам. Она вспомнила шрамы, слухи, перерезанное сухожилие. Побледнела. — Да… Ладно. Извини, – пробормотала она, отводя взгляд. – Так… банкет. Ну, думай! У тебя же есть варианты? Или… – снова запнулась. Неожиданно для себя, Натаниель почувствовал странный импульс: — Брата, – вырвалось тихо. Он тут же нахмурился. – Но это… странно. Забудь. Эллисон оживилась: — Брата? Нейтона? Да это же отличная идея! Он твой плюс один, семья! Почему странно? Он же… — Натаниель – Сет оторвался от телефона, голос плоский. Кивнул через плечо Натаниеля. – Твоя поклонница. Натаниель обернулся. К их столу уверенно шла та самая блондинка из-под библиотеки – Лекс. В ярком платье, с улыбкой во все тридцать два зуба. Ее подруги топтались поодаль. — Натаниель! – голос слишком громкий. Она остановилась рядом, пахло духами, которые Натаниелю ни разу не нравились. – Нашла! Слушай, Осенний банкет скоро. Ты такой загадочный, новый… Наверняка еще не нашел, с кем пойдешь? – Игривый наклон головы. – Может, рискнешь? Со мной? Уверена, мы бы всех удивили! Натаниель сидел неподвижно. Ледяное презрение накатывало волной, готовое снести эту наглую глупость. Он открыл рот, чтобы бросить что-то убийственно резкое, но Эллисон опередила его. Она вскочила, ее лицо озарилось неестественно яркой, дежурной улыбкой, но глаза метали предупредительные молнии в сторону Натаниеля. — Ох, милая, прости! – воскликнула Эллисон, шагнув чуть вперед, как бы невзначай заслоняя Натаниеля. Она легко взяла Лекс под локоть, отводя ее на полшага от стола. – Какое совпадение! Мы как раз обсуждали банкет! Но Натаниель уже приглашен. Со мной! – Она широко улыбнулась, будто делилась радостной тайной. – Командная традиция, знаешь ли. Старшие берут под крыло новичков. Чтобы не растерялись в таком официозе. Так что, увы, он занят! Но идея классная, правда? Удачи найти себе кавалера! Лекс застыла, улыбка сползла с ее лица, сменившись растерянностью и обидой. Она метнула взгляд на Натаниеля – его лицо было каменным, лишь легкое, едва уловимое напряжение в скулах выдавало, что он оценил ход Эллисон. Потом на Сета – тот смотрел на Эллисон с плохо скрываемым удивлением и… уважением? Лекс фыркнула, высокомерно вскинула подбородок. — Ну и ладно! – цокнула она каблуками. – Думаешь, вы такие особенные? – И, не дожидаясь ответа, развернулась и ушла, увлекая подруг. Эллисон выдохнула, улыбка мгновенно исчезла. Она плюхнулась на стул. — Божечки, ну и нахалка! Сет, ты видел? Как она приперлась! – Она обернулась к Натаниелю, ее взгляд стал осторожным, изучающим. – Ты… в порядке? Спасибо не сказал, но мог бы. Я тебя от серьезного криминала спасла. Не порть нам репутацию в первый же день, Веснински. Сет хмыкнул, впервые за обедом отложив телефон. — Гладко, Рейнольдс. Не знал, что ты в агентурные игры играешь. Натаниель посмотрел на Эллисон. В ее глазах читалось не только облегчение от избежания скандала, но и что-то вроде... защитной злости? Она действительно прикрыла его, как часть команды, от внешней глупости. Он коротко, беззвучно хмыкнул. Что-то вроде "спасибо" и "нелепо" одновременно. — Репутация, – пробормотал он, вставая. – Как будто ее еще можно испортить. – Он накинул рюкзак. – Я пойду. Ваймак велел отдыхать. Попробую. Эллисон смотрела на него с недоверием, но кивнула: — И правильно! Спи! Завтра же первая полноценная тренировка с новыми схемами. Не вздумай свалиться. Натаниель лишь махнул рукой, уже отворачиваясь. Он вышел из столовой, оставив за спиной гул голосов и запах еды. Солнце все еще било в глаза, шепот студентов преследовал, но теперь его вела одна мысль: *Тишина. Темнота. Хотя бы на час.* Он направился не к кортам, а к оранжево-кирпичной громаде общежития. Комната 311. Пустая, пока Жан на парах. Он запер дверь, сбросил рюкзак и, не раздеваясь, повалился на жесткую койку. Закрыл глаза, вжавшись лицом в подушку без запаха. "Отдых", – приказал себе. "Сон". Но за закрытыми веками немедленно вспыхнули шрамы – белые линии на запястьях, темный багровый рубин "LM" под ребром. Голос Лолы зашептал: *«Ты думал, убежишь? В тишине мы громче, Натаниель.»* А за ним – хрип Мэри: *«Спи, щенок. Завтра будет больнее.»* Он резко перевернулся на спину, уставившись в потолок. "Час", – подумал он с горькой усмешкой. До вечерней тренировки оставалось три. Три часа в ловушке тишины, где кричало прошлое. Он зажмурился сильнее, пытаясь заглушить внутренний адреналиновый звон в ушах, зная уже сейчас: отдых не придет. Корта он все равно не избежит. Побег был лишь отсрочен. Три часа в комнате 311 стали вечностью в аду тишины. Шрамы горели под тканью футболки — то ли память, то ли реальный зуд от напряжения. Голоса не умолкали. Лола шептала о совершенстве, о боли как кисти. Мэри хрипела о послушании и пепле. Они спорили в его черепе, перекрывая даже звук кондиционера. Попытки уснуть обернулись кошмаром наяву: пляж в Калифорнии, запах горелого пластика, холодный блеск ножа, крики Рико, ледяной взгляд Тецудзи. Он вскакивал с койки, покрытый холодным потом, сердце колотилось как молот по наковальне. В пять вечера Жан вернулся с пар. Он молча кивнул, почуяв напряжение, витавшее в комнате густым, едким туманом. Натаниель сидел на краю кровати, спиной к двери, сжимая клюшку до побеления костяшек. Он не повернулся. — Тренировка в семь, — напомнил Жан нейтрально, снимая рюкзак. — Ваймак сказал... отдых. — Знаю, — выдохнул Натаниель. Его голос звучал хрипло, надтреснуто. Жан замолчал. Он слышал. Слышал прерывистое дыхание, видел дрожь в плечах, чувствовал ярость и отчаяние, исходившие волнами. Он не стал спрашивать. Просто начал готовиться, давая Натаниелю пространство. Или ловушку. В шесть тридцать Натаниель не выдержал. Тишина комнаты стала невыносимой. Мысли — острыми осколками, режущими изнутри. Адреналин, не нашедший выхода за день, требовал движения. Боль. Он должен был чувствовать что-то реальное, осязаемое — жжение в мышцах, хруст суставов, удар мяча о плексиглас. Все, что заглушит голоса и образы. Он вскочил, схватил клюшку и сумку с мячами, не глядя на Жана. — Нат, — предупредил Жан, но было позадно. Дверь захлопнулась. Бежал по кампусу, едва не сбивая студентов. Сумерки сгущались, фонари зажигались желтыми пятнами на асфальте. Воздух был влажным, тяжелым, но он втягивал его полной грудью, пытаясь очистить легкие от призраков. Оранжевый стадион «Лис» вырос перед ним как маяк, как единственное спасение. Он проскочил через боковой вход, зная код от Ваймака (старая привычка из «Гнезда» — знать все лазейки). Внутри было прохладно, пахло резиной и чистящим средством. Пусто. Тишина. Только гул вентиляции и его собственное прерывистое дыхание. Плексигласовый куб сиял под лампами аварийного освещения, отбрасывая длинные, искаженные тени. Он не стал включать все прожектора. Достаточно тусклого света, чтобы видеть ворота, сетку, линию подачи. Он сбросил сумку, мячи раскатились с глухим стуком по паркету. Схватил клюшку — знакомый вес, продолжение руки, единственное оружие, которое не предавало. Он не стал разминаться. Не было времени. Не было сил на формальности. Он просто рванул вперед, подхватив мяч на ходу, и с дикой силой врезал по нему в дальний угол ворот. БАМ! Звук удара оглушительно грохнул в пустом зале, отозвался эхом от стен. Мяч отлетел от плексигласа и покатился обратно. Натаниель подхватил его, развернулся, снова ударил. И снова. И снова. Не в цель. Просто бить. Изо всех сил. Вкладывать в каждый удар всю ярость, весь страх, весь стыд, всю невыносимую тяжесть дня. В гнездо Тецудзи. В лицо Рико. В глупые вопросы репортеров. В жалостливые взгляды. В романтизирующий бред Лекс. В собственное отражение в темном плексигласе — бледное, искаженное, с синяками под глазами и стиснутыми зубами. Он бежал по корту, как загнанный зверь, мяч прилипал к клюшке и срывался с оглушительным треском. Пот заливал глаза, дыхание рвалось из груди хриплыми спазмами. Мышцы горели, старые шрамы на спине и боках натягивались, напоминая о себе тупой болью. Но это была хорошая боль. Настоящая. Она заглушала остальное. БАМ! Мяч влетел в верхний угол с такой силой, что сетка задрожала. Натаниель замер, опираясь на клюшку, судорожно глотая воздух. В ушах звенело. Голоса стихли. Остался только гул вентиляции и стук собственного сердца. На миг. Потом из темноты за кортом раздался медленный, ритмичный хлопок. Раз. Два. Три. Знакомый, леденящий душу звук. Натаниель резко обернулся. В проходе между трибунами, в тени, стоял Дэвид Ваймак. Он не был в тренировочной форме. Простые джинсы, темная футболка, руки в карманах. Его лицо в полумраке было неразличимо, но поза говорила обо всем: разочарование, усталость и непоколебимая твердость. Хлопки были не аплодисментами. Это был мерный, осуждающий счет. Отбивание такта его глупости. — Пятьдесят семь, — произнес Ваймак, его голос, обычно громкий, сейчас был тихим и от этого еще более опасным. Он вышел на свет, остановившись у самого бортика корта. — Пятьдесят семь ударов. Считал. Довольно точных, для человека, который, по его же словам, «слишком устал, чтобы есть». И которому велели отдыхать. Натаниель выпрямился, пытаясь скрыть дрожь в ногах и прерывистость дыхания. Он не опустил клюшку. Она была его щитом. — Мне надо было, — выдохнул он, голос сорванный, но вызывающий. — Я… не мог там. В комнате. — Вижу, — Ваймак не стал приближаться. Его взгляд скользнул по потному, бледному лицу Натаниеля, по напряженным рукам, сжимающим клюшку как спасательный круг. — И как, помогло? Голоса в голове заткнулись? Шрамы перестали жечь? Прошлое растворилось в поту? Натаниель сжал челюсти. Каждое слово Ваймака било точно в цель. — Лучше, чем сидеть и сходить с ума, — процедил он. — Сомневаюсь, — резко парировал Ваймак. Он сделал шаг вперед, его тень упала на паркет. — Ты не лучше. Ты просто вымотал себя до состояния овоща. Ты загнал себя в угол, Веснински. И теперь ты бесполезен мне завтра. Ты бесполезен команде. — Я буду готов! — рывком шагнул вперед Натаниель, клюшка инстинктивно приподнялась. — Я всегда готов! — Готов упасть лицом в паркет на пятой минуте? — Ваймак не отступил. Его голос загремел, заполнив пустой зал, эхо отразилось от плексигласа. — Готов подвести Жана, когда он будет ждать твоей передачи? Готов получить травму из-за того, что твои мышцы — как вареная лапша, а голова — как выжатый лимон? Это твоя готовность? Натаниель замер. Гнев все еще кипел, но слова Ваймака, как ледяная вода, гасили его. Он чувствовал эту слабость в ногах, эту тяжесть в веках. Бесполезен. Подведет. Слова Жана из прошлого: «Ты нападающий. На тебе все держится». Он сглотнул ком в горле. Ваймак видел слом. Его голос стал жестче, но без крика: — Я дал тебе шанс. Здесь. Контракт. Команду. Я не Эвермор. Я не буду бить тебя тростью или ломать кости за непослушание. — Он сделал паузу, подчеркивая разницу. — Но я требую одного: мозга. Хотя бы капли. Чтобы понимать, когда бежать — это сила, а когда — самоубийство. Ты сегодня выбрал второе. Он посмотрел на часы. — У тебя два выбора, Веснински. Прямо сейчас. Первый: подобрать эти мячи, марш в душ, а потом — в койку. Спать. Хоть засунь в себя снотворное, если свои демоны не дают. Но завтра на корте в семь утра ты будешь свеж и готов работать головой, а не просто бить как одержимый. Второй: — Ваймак махнул рукой в сторону корта. — Продолжай долбить. До потери пульса. Доказывай своим призракам, какой ты крутой. Но завтра на командную тренировку можешь не приходить. Будешь отдыхать. Настоящим отдыхом. Месяц. Со скамейки запасных. Пока не докажешь, что в твоей башке есть не только прошлое и ярость, но и капля здравого смысла. Он замолчал, скрестив руки на груди. Его взгляд, тяжелый и неумолимый, впился в Натаниеля. Выбор был ясен. Битва или команда. Его путь или путь «Лис». Натаниель стоял посреди пустого корта, клюшка все еще зажата в белых костяшках. Пот стекал по вискам. Мышцы дрожали от перегрузки. Голоса в голове, притихшие на время бега, снова зашевелились, шепча о слабости, о предательстве себя. Но поверх них звучали слова Ваймака: «Бесполезен команде. Подведешь Жана.» И образ Жана, его молчаливое присутствие в комнате, его нейтральное «тренировка в семь». Он посмотрел на мячи, беспорядочно валяющиеся по корту. На темный плексиглас, отражавший его изможденную фигуру. На Ваймака, ждущего ответа у бортика. Ярость схлынула, оставив после себя только ледяную пустоту и свинцовую усталость. Он медленно, с трудом разжал пальцы. Клюшка с глухим стуком упала на паркет. Без слов он наклонился, подбирая ближайший мяч. Потом следующий. Движения были медленными, механическими. Он не смотрел на Ваймака. Не смотрел на ворота. Он просто собирал мячи, один за другим, швыряя их в сумку. Каждое движение давалось с усилием. Каждое — было капитуляцией перед здравым смыслом и приказом тренера. Каждое — было шагом прочь от пропасти саморазрушения, куда его так яростно тянуло прошлое. Ваймак не сказал ни слова. Он видел. Видел дрожь в руках, видел опустошенность во взгляде, видел эту титаническую борьбу за каждое простое движение. Он видел выбор. Когда последний мяч исчез в сумке, Натаниель закинул ее на плечо, поднял клюшку. Он стоял, глядя куда-то мимо Ваймака, в темноту зала. — Душ. Койка, — пробормотал он, голос был хриплым, лишенным всяких интонаций. Это не было согласием. Это было поражение. Временное перемирие. Он пошел к выходу, минуя Ваймака, не оглядываясь. Шаги гулко отдавались в пустом зале. Ваймак смотрел ему вслед, его лицо оставалось непроницаемым. Только когда дверь за Натаниелем закрылась, он тихо выдохнул, провел рукой по лицу. Битва за этого игрока только начиналась. И цена поражения была слишком высока — для самого Натаниеля, для Жана, для Кевина, для всех «Лис». Он потушил аварийный свет, оставив корт в темноте. --- Натаниель шагал по кампусу, сжимая клюшку. Ваймак приказал спать. Но как? Как закрыть глаза, если за веками ждут только кошмары? Он остановился у выхода из кампуса, глядя на пустынные улицы Палметто.  Глупо. Бежать от себя — все равно что пытаться убежать от собственной тени. Но что, если... перегнать ее? Он рванул вперед.  Первые километры он бежал механически, глуша мысли ритмом шагов. Асфальт жёг подошвы, фонари мелькали, как размытые пятна. Дыхание стало хриплым, сердце колотилось, но он не останавливался. Через парк, где парочки испуганно прижимались друг к другу, завидев худого парня с бешеным взглядом. Мимо баров, откуда доносились пьяные крики. По набережной, где ветер с реки обжигал потную кожу.  Тело кричало о боли, но впервые за день голоса в голове стихли. Остался только бег. Только он сам и дорога.  Когда он вернулся в кампус, часы показывали три ночи. Ноги подкашивались, во рту стоял вкус крови. Он шагнул к общежитию, и...  Оранжевый свет. Голоса.  Вся команда «Лис» сидела на ступеньках перед входом.  Эллисон — с растрёпанными волосами и следами туши на щеках — вскочила первая:  — Ты идиот?! Мы обыскали весь город! Ваймак поднял на ноги охрану кампуса!  Кевин стоял, скрестив руки, но под глазами у него были синяки усталости:  — Я уже представлял, как объясняю твоему отцу, что ты снова исчез...  Сет что-то яростно печатал в телефоне, но взгляд, которым он ткнул в Натаниеля, говорил: «Думал, тебе плевать? Ошибался.»  Жан не сказал ни слова. Просто поднялся и шагнул к нему, медленно, как к дикому зверю. Остановился в шаге, изучая его дрожащие руки, синие губы, мокрую от пота футболку.  И тогда Натаниель понял.  Они волновались. Не из-за тренировки. Не из-за игры.  Из-за него.  Он открыл рот, но слова застряли в горле. Вместо них вырвалось что-то между смешком и хрипом.  — Я... бегал.  Эллисон фыркнула, утирая щёку:  — Ну конечно! Потому что «спать» — это слишком просто!  Кевин вздохнул и потянулся к нему:  — Ладно, герой. Иди внутрь, пока не свалился.  Натаниель отпрянул от его руки — прикосновения все ещё жгли — но не убежал. Он стоял, глядя на них, на их злость, их усталость, их... заботу.  Такого не было никогда.  Даже в Эверморе Жан и Кевин не искали бы его ночью. Не кричали бы. Не плакали бы.  — Зачем? — вырвалось у него, тише шепота.  Жан ответил вместо всех. Всего два слова, но они перевернули что-то внутри:  — Ты наш.  И Натаниель... сдался.  Позволил Кевину подхватить его под руку, когда ноги наконец подкосились. Слушал, как Эллисон ругается, но тащит ему воду. Они вели его внутрь, и он не сопротивлялся.  Потому что впервые за долгие годы кто-то кричал на него не из-за боли, которую он причинил...  ...а из-за той, что причинил себе сам.  И это было невыносимо ново.  Дверь общежития захлопнулась за ними, отсекая ночной воздух и остатки перешептываний снаружи. Холл был пуст, освещен лишь тусклыми дежурными лампами. Кевин осторожно ослабил хватку, как только Натаниель нашел опору на холодном кафеле пола. Адреналин окончательно схлынул, оставив после себя ватную слабость и мелкую дрожь в коленях. Каждый шаг отдавался гулким эхом в черепной коробке. — Твой этаж, – пробурчал Сет, ткнув большим пальцем вверх по лестнице. Его лицо в полумраке было неразличимо, но в голосе слышалось усталое раздражение. – Не заставляй нас тащить тебя. Натаниель не ответил. Он просто двинулся к лестнице, цепляясь за перила. Эллисон шагнула рядом, протягивая нераспечатанную бутылку воды. — Держи. И это, – она сунула ему в свободную руку маленькую бумажную саше с двумя белыми таблетками. – От Эбби. Обычное снотворное. Не яд, честно. Вырубит хоть на пару часов. Он машинально взял, пальцы скользнули по гладкому пластику бутылки. Голова была тяжелой, мысли расплывались. Таблетки. Снотворное. Голос Лолы тут же прошелестел: «Слабость надо выжигать, а не заливать таблетками, Натаниель. Ты размяк?» Он сжал саше в кулаке так, что бумага хрустнула. Жан уже был на полпути вверх по лестнице. Он не оборачивался, его спина – прямая, негнущаяся линия в темноте – была единственным ориентиром. Натаниель потянулся за ним, игнорируя остальных. Шаги Сета и тихий спор Эллисон с Кевином («Я же говорил, он живой!», «Живой-то живой, а мозгов…») остались внизу, приглушенные. Третий этаж. Длинный пустой коридор. Только их шаги и навязчивый гул вентиляции. Жан остановился у двери 311, достал ключ. Металлический лязг замка прозвучал оглушительно громко в тишине. Он толкнул дверь, пропуская Натаниеля вперед, и вошел следом. Комната поглотила их. Знакомый запах – дезинфекции, дешевого кофе Жана и чего-то неуловимого, своего. Жан щелкнул выключателем – зажегся только его бра, над столом. Полумрак. Натаниель остановился посреди комнаты, как потерянный. Сумка с клюшкой соскользнула с плеча на пол с глухим стуком. Он стоял, глядя на свою узкую, застеленную жесткой серой простыней койку. Тело требовало падения, но мозг, перегруженный адреналином и стыдом, цеплялся за последние клочки контроля. — Воды, – хрипло сказал он, больше себе, чем Жану. Голос звучал чужим. Жан молча подошел к своему столу, взял стакан, который всегда стоял там, наполовину наполненный водой (его странная привычка – оставлять воду "на потом"). Вылил остатки в раковину умывальника, сполоснул. Налил свежей. Поставил стакан на тумбочку у койки Натаниеля. Рядом аккуратно положил саше с таблетками от Эллисон. Ни слова. Натаниель подошел к койке. Движения были скованными, как у робота. Он сел на край, ощущая холод простыни даже через джинсы. Взял стакан. Вода была прохладной, чистой. Он сделал глоток, потом еще один, смывая вкус крови и пыли с губ. Поставил стакан обратно. Посмотрел на таблетки. Белые, безликие. Спасение или капитуляция? Он взял саше, разорвал уголок. Две таблетки упали ему на ладонь. Он поднял их ко рту, сунул под язык. Горечь мгновенно разлилась. Он схватил стакан, запил большим глотком, почти давясь. Жан наблюдал. Стоял у окна, спиной к комнате, глядя в темноту кампуса. Его клюшка, обычная игровая, которую он взял, уходя искать Натаниеля, стояла прислоненной к стене у его ноги, в пределах мгновенной досягаемости. Старая привычка из "Гнезда". Охранять. Быть начеку. Даже здесь. Натаниель скинул кроссовки, не развязывая шнурков. Они глухо шлепнулись на пол. Потом стянул мокрую от пота футболку, швырнул ее в угол. Воздух коснулся шрамов на торсе – "MX", "LM", паутина ожогов и порезов. Обычно он прятался, даже от Жана. Сейчас было плевать. Стыд утонул в усталости. Он вполз под тонкое одеяло, повернувшись лицом к стене. Холод простыни обжег горячую кожу. Он зажмурился, пытаясь заглушить гул в ушах, навязчивый ритм бега, эхо голосов Лолы и Мэри, которые уже начали шевелиться в опустевшей тишине его сознания. «Ты сбежал, щенок? От нас не убежишь…»* *«Идиот. Думал, эти оранжевые идиоты тебе помогут?» Но тишина не наступила. Из-за двери, сквозь тонкую стену, доносились приглуженные голоса. Не шепот, а обычный разговор, сдавленный попыткой не шуметь, но не скрытый полностью. — ...доложил Ваймаку. Сказал "жив, цел, похоже на выжатый лимон". – Голос Сета, плоский, но без злости. — Спасибо, Сет. Я… я не знала, что делать. – Эллисон, голос чуть дрожал, слышались остатки напряжения. – Когда Ваймак сказал, что его нет на корте, и охрана не видела… — Он же взрослый парень, в конце-то концов! – Это Кевин, пытающийся натянуть браваду, но слышно было беспокойство. – Ходит, где хочет. Хоть всю ночь… — Взрослый парень с головой, полной чертей и шрамами до позвоночника, – резко парировала Эллисон. – Который сегодня устроил цирк с репортерами и чуть не сжег полкампуса взглядом! Ты видел его глаза, когда он уходил? Как у загнанного волка! — Видел, – коротко бросил Сет. — И что? – Кевин не сдавался, но запал гас. – Теперь нам у его двери дежурить? Он не ребенок. — Не ребенок, – согласился чей-то тихий голос – возможно, Ники или Аарон, подошедшие позже. – Но… он наш же. Нападающий. И… (пауза) … выглядел ужасно. Прямо сейчас. — Поэтому мы здесь, – прозвучал более твердый голос – Рене? – Ваймак велел убедиться, что он добрался. И что… ну. Не разобьет себе голову о стену. Пока мы не убедимся, что он спит, не разойдемся. — Жан с ним. Этого хватит, – сказал Сет. — Жан – молчун. А этот… – Эллисон вздохнула. – …может взорваться изнутри, как граната без чеки. Я за него боюсь. Сегодня. Натаниель лежал, не двигаясь. Слова проникали сквозь стену, сквозь одеяло, сквозь попытки заглушить их голосами прошлого. "Наш же". "За него боюсь". "Выглядел ужасно". Не страх перед ним. Не осуждение за срыв. Страх за него. Беспокойство. Нелепая, необъяснимая забота. Голос Лолы зашипел что-то ядовитое про слабость, но он уже не мог разобрать слов. Они тонули в реальных голосах за дверью. Он повернулся на спину, уставившись в потолок, слабо освещенный светом от бра Жана. Шрамы на груди и животе тупо ныли. Горечь таблеток смешивалась со вкусом крови на деснах. Но странное тепло, слабое и чуждое, начало разливаться где-то под ребрами, там, где раньше была только ледяная пустота или жгучая ярость. "Ты наш". Слова Жана, короткие и неоспоримые, как приговор, перекрывали шепот призраков. Жан все так же стоял у окна. Неподвижный силуэт на фоне темного стекла. Его клюшка – немой страж. Он не обернулся, не спросил, не предложил помощи. Он просто был. Присутствовал. Охранял не столько от внешних угроз, сколько от демонов внутри этой комнаты. От самого Натаниеля. Снотворное начало действовать. Не волной покоя, а тяжелой, свинцовой усталостью, которая наконец перевесила адреналин. Веки налились свинцом. Голоса за дверью слились в неразборчивый гул, потом стали тише, удаляясь – кто-то, видимо, все же решил уйти. Но не все. Шепоток Аарона? Тихое ворчание Кевина? Натаниель перевел взгляд на Жана. На его неподвижную спину. На клюшку у его ног. Этот молчаливый дозор был понятнее тысячи слов. Это не была жалость Эбби или навязчивая "забота" семьи Веснински. Это было признание. Признание его как части чего-то. Со всеми его шрамами, демонами и саморазрушительными порывами. "Ты наш". Значит, терпят. Значит, не бросят. Даже когда он сам пытается убежать. Тяжесть накрыла его с головой. Дыхание выровнялось, стало глубже, медленнее. Голоса прошлого отступили в тень, не исчезнув, но притихнув перед простым, осязаемым фактом: за дверью дежурили люди, которые кричали на него не за причиненную боль, а за ту, что он причинил себе. И внутри стоял тот, кто молчаливо принял этот дозор как должное. Последнее, что он осознал перед тем, как темнота поглотила сознание, был не голос Лолы, а тихий скрежет – Жан чуть сдвинулся у окна, поправив хватку на древке клюшки. Знакомый звук. Звук готовности. Звук того, что он не один в этой кромешной тьме. Он заснул. Не спокойно, не исцеленным. Но впервые – не в абсолютной пустоте. Под охраной молчаливого союзника и приглушенным гулом голосов команды за тонкой дверью, которые, вопреки всему, все еще не хотели уходить. Оранжевый свет их тревоги и солидарности пробивался сквозь щель под дверью, слабой, но не гаснущей полоской в кромешной тьме его личного ада. Это было страшно. Это было ново. Это было начало чего-то другого.