MX/LM

Холодный мрамор пола под босыми ногами. Слишком высокие потолки. Огромное панорамное окно, за которым мерцал ночной город – чужой, давящий своим масштабом. Пентхаус. Убежище, навязанное Нейтоном. Тюрьма из стекла и стали. Натаниель лежал на слишком мягком, слишком большом матрасе в спальне, которую выбрал лишь потому, что она была самой маленькой и глухой. Один. Команда шумела где-то в гостиной или на террасе ниже. Он загнал себя сюда, в эту роскошную клетку, чтобы... просто перестать существовать на несколько часов. Но тьма пришла с ним. Не просто отсутствие света. Густая, липкая, заливающая рот и нос. Он метнулся вверх, грудью натыкаясь на невидимую плиту. Воздух. Где воздух? Легкие судорожно сжимались, выжимая из себя... ничего. Только звон. Высокий, пронзительный, заполняющий череп до трещин. Он зажмурился, вдавил ладони в виски – звон не стихал, он был внутри. Но хуже были голоса. — Слабак! — прорезало звон, голос Мэри, хриплый от сигарет и ненависти. — Дрожишь в своих хоромах? Покажи им! Покажи всем, чей ты щенок! (MX! Жар клейма под ребром вспыхнул.) — Контроль, Натаниель, — голос Лолы, шелковистый и острый как лезвие. — Даже здесь. Особенно здесь. Каждое движение. Каждое дыхание. Мое. Ты забыл уроки? (LM! Холод иглы под другим ребром.) — Боль, жгучая и знакомая, прокатилась по шрамам. Сеть порезов, ожоги, клейма – все горело, как будто кожу сдирали заново, здесь, в этой холодной роскоши. Рико. Интервью. Толпа. Софиты. "...не терпит прикосновений... слабое место... клейма..." Слова Рико врезались в сознание, смешавшись с голосами. Все видели. Все знали. Знают. Даже здесь, в этой башне, он не спрятался. Он – выставленный напоказ урод, открытая рана. Ярость, острая и беспомощная, смешалась с паникой, с чувством ловушки. Не воздух – яд наполнял легкие. Темнота сжималась. Звон... Руки. Его собственные руки. Они двигались сами, вне сознания, как чужие. Ногти впивались в кожу запястий, в старую паутину тонких, белых рубцов – свидетельств прошлых срывов, "уроков стойкости". Сначала просто давление. Потом – резь. Острая, чистая, пробивающая туман. Реальная. Он рвал кожу. Свежая кровь, липкая и теплая, выступила под ногтями, смешиваясь с холодным потом. Боль от самоповреждения была якорем в кошмаре, горьким лекарством от невыносимой внутренней агонии. Контроль через разрушение себя. Капли крови падали на безупречно белую египетскую хлопковую простыню. — Слабость! — кричал голос Мэри. — Натаниель, контроль! — шипела Лола. Он рвал глубже, слепо, отчаянно, пытаясь заглушить их, заглушить позор, заглушить этот мир, знавший его тайную слабость, даже в этих проклятых хоромах. Запястья. Хватка. ЧУЖАЯ. Железная, неумолимая. Охватывала оба его запястья поверх свежих, кровавых царапин. Металлический холод браслета впился в кость рядом с его окровавленными пальцами. Его руки были резко оторваны от кожи, зафиксированы в мертвой хватке. Кто-то был в его комнате. Кто-то трогал его.  Инстинкт взорвался раньше мысли. Туман ярости, паники и прерванного саморазрушения сконцентрировался в молниеносном рывке. Тело, дрессированное годами боли, среагировало на чужое прикосновение в его святая святых как на смертельную угрозу. Скручивание. Давление вверх-назад. Резкий, хриплый выдох – его собственный. Щелчок в суставе под его пальцами. Не хруст кости, а жесткая фиксация сустава на грани. Звон стих. Голоса оборвались. Темнота отступила, сменившись резким светом встроенных в потолок галогенов. Его спальня в пентхаусе. Он стоял на коленях на своем огромном матрасе. Дышал. Рвано, хрипло, но воздух обжигал легкие, принося облегчение и... отрезвление. Он чувствовал липкую влагу на запястьях. Свою кровь. И видел ярко-алые капли на белоснежной простыне. Под ним. На его простынях. Эндрю Миньярд. Левая рука Эндрю была неестественно вывернута за спину, кисть прижата к лопатке под острым, болезненным углом. Не сломана. Захвачена. Заломана. Смертельно опасный рычаг, зафиксированный в железной хватке Натаниеля. На лице Эндрю не было ни боли, ни страха – лишь абсолютная, ледяная концентрация и... понимание?  Он не дергался. Его черные глаза были прикованы к Натаниелю, а точнее – к его окровавленным запястьям, все еще зажатым в правой руке Эндрю (та была свободна, но Эндрю не отпускал, удерживая хватку, хоть и без болевого контроля теперь). На безупречной простыне под запястьем Натаниеля алели несколько мелких, но ярких капель свежей крови – кощунственное пятно на роскоши. В дверях спальни, залитые светом роскошного коридора, застыли Ники и Аарон. Ники был белее мраморных стен, глаза огромные, полные ужаса – не столько от захвата Эндрю, сколько от того, что он увидел до этого: Натаниеля, раздирающего себе запястья в немой агонии посреди этого дворца. Аарон стоял чуть впереди, лицо – маска шока. В руке он сжимал стерильную салфетку и маленькую аптечку «скорой помощи» из ванной пентхауса – их явно принесло что-то остановить, успокоить, помочь. Но вид самоповреждения в этом стерильном великолепии парализовал их. — Ну вот, видите, очнулся, — голос Эндрю был низким, ровным, без тени напряжения, как будто его рука не была заломана за спину на шикарном матрасе. Он все еще не сводил глаз с запястий Натаниеля в своей хватке. — Идите. Вы свободны. Сейчас.  Последнее слово прозвучало как стальная пружина, готовая сорваться.  — Заприте дверь. — Но... Эндрю... он... кровь... и ты... — Ники задыхался, указывая дрожащим пальцем то на запястья Натаниеля, то на заломленную руку Эндрю, то на кровавые пятна на белой простыне. — Рука цела. Кровь – остановим. — Эндрю наконец перевел ледяной взгляд на Аарона. — Уходите. Или хотите объяснить Ваймаку, как вы помогали? — Угроза была прозрачной и неумолимой. Аарон, побледнев еще больше, резко кивнул. Он силой развернул Ники и почти вытолкал его в коридор, сам шагнув следом. Он захлопнул тяжелую дверь спальни. Глухой щелчок замка прозвучал как приговор. Они были одни. Натаниель хлопал глазами. Голова была пустой, ватной. Что было до? Кровь... на его руках. Жгучая боль царапин. Кровь на его простыне в его проклятом пентхаусе. И... Эндрю. На егокровати. Держащий его за запястья. Свою руку – заломленную... им.  Картина не складывалась. Он чувствовал липкость крови, боль в разодранной коже, дикий прилив адреналина и... леденящее осознание, что его увидели. Увидели его слабость, его срыв, здесь. Рико добился своего. И Эндрю... вошел в его комнату. Тронул его. Нарушил границу в самом интимном пространстве, которое у него было. Но... почему? Зачем он... Он резко рванул запястья, пытаясь высвободиться из хватки Эндрю. Эндрю отпустил мгновенно, без сопротивления. Натаниель отпрянул на койке, прижимая окровавленные запястья к груди, как раненый зверь в центре огромной, чужой кровати. Его взгляд метнулся от своей крови на руках к кровавым пятнам на простыне, потом к заломленной руке Эндрю, потом к глухо закрытой двери, за которой, он знал, стояли перепуганные Ники и Аарон. Пустота под ребрами сменилась леденящим ужасом и всепоглощающим стыдом. Что он наделал? Что они видели? И как черт возьми Эндрю Миньярд оказался здесь? Тишина спальни стала густой, как смола. Только прерывистое дыхание Натаниеля нарушало ее. Он сидел на коленях посреди огромной кровати, окровавленные запястья прижаты к груди, взгляд дикий, потерянный. Эндрю медленно, без резких движений, поднялся с простыней, отряхнулся и потянул заломленную руку вперед, проверяя подвижность плеча. Лицо оставалось непроницаемым. — Я думал, ты из тех, кто спит голышом, — голос Эндрю был плоским, как лезвие. — Экономил бы на стирке простыней. Эти… — он кивнул на алые пятна на белоснежном хлопке, — теперь точно в мусорку. Слова, абсурдные и колкие, пробили оцепенение Натаниеля. Он сфокусировался на губах Эндрю, на звуке. Реальность. — Зачем… — голос Натаниеля был хриплым, выдавленным. — Ты сюда пришел? И зачем… — Он резко, почти агрессивно, показал подбородком на свои запястья, не отрывая их от груди. Вопрос висел в воздухе. Эндрю хмыкнул, коротко и беззвучно. Он повернулся, подошел к двери, где лежала брошенная Аароном мини-аптечка. Поднял ее. Вернулся к кровати, остановился на расстоянии вытянутой руки. Молча расстегнул аптечку, выложил на покрывало рядом с Натаниелем антисептик, стерильные салфетки, бинт. Движения точные. — Ники, — начал Эндрю, не глядя на него, — прибежал ко мне в истерике. Что ты, кажется, задыхаешься. Хрипишь. — Он имитировал всхлип Ники беззвучным движением губ. — Я сначала сказал, что ты взрослый мальчик, который в курсе, как работают легкие. Оказалось… — Эндрю наконец поднял глаза, черные и непроницаемые, — не в курсе. У тебя была паническая атака. Или что-то вроде. Ты меня не слышал. Я махал тебе рукой перед лицом. Говорил. Реакция – ноль. Так еще и… — Он кивнул на запястья Натаниеля. — Запястья себе раздирал. Красиво. С чувством. — Пауза. Его взгляд стал жестче. — Я понадеялся на твой инстинкт выживания. Взял за запястья. Чтобы остановить. Прости. — Слово прозвучало неожиданно твердо, тяжело, без тени привычного сарказма. Чужеродное слово на его языке. — Но это было необходимостью. А сейчас, — он указал на антисептик и салфетки, — тебе нужно обработать раны. Я могу это сделать? Или сам? Натаниель замер. Глаза, еще недавно полные ужаса, сузились, анализируя. Прости. От Эндрю. Он переваривал информацию: истерика Ники, машущая рука, которую он не видел, необходимость прикосновения… чтобы остановить кровь. Его кровь. Стыд горел на щеках, но под ним пробивалась щель понимания. Рационального, холодного. Он молчал так долго, что Эндрю уже потянулся, чтобы оставить аптечку. Но Натаниель резко, почти отрывисто, выбросил руки вперед, ладонями вверх. Предложение. Вызов. Самому себе. Эндрю не стал медлить. Не стал спрашивать снова. Он взял антисептик, пропитал салфетку. Движения были быстрыми, профессиональными, без лишнего давления. Он взял левое запястье Натаниеля чуть выше свежих царапин – там, где кожа была в паутине старых белых линий. Прикосновение. Натаниель напрягся, ожидая волны отвращения, паники, желания вырваться. Ничего. Только холодок антисептика на коже. И нейтральное давление пальцев Эндрю, твердое, но не враждебное. Не Лола. Не Мэри. Не Рико. Он следил за своими ощущениями, пока Эндрю очищал царапины. Боль от антисептика была острой. А вот отвращения – не было. Снова. Взгляд Эндрю скользнул вверх, к плотной ткани футболки Натаниеля. Микроскопическая пауза. Рико. Клейма. Натаниель почувствовал, как под футболкой шрамы будто зажглись снова под этим взглядом. Стыд вернулся. Они все знают. Все представляют... И тут он понял. Эндрю уже знал. Знает о шрамах. Как и все. Но он не знает какие. Не знает масштаба. Но он здесь. Он прикоснулся без отвращения. Он сказал "Прости". — Спроси, — вырвалось у Натаниеля неожиданно. Голос был тихим, но четким. Он смотрел не на Эндрю, а на свои запястья в его руках. — Сейчас твой ход в игре. Один вопрос. Один ответ. Без вранья. Без уклонов. — Он процитировал их старые правила. Эндрю хмыкнул, но не остановился. Он аккуратно наложил стерильную подушечку на самое глубокое повреждение и начал бинтовать. Даже не поднял глаз. — У тебя только что была паническая атака, — его голос был низким, практичным. — Ты весь как струна. И ты истекал кровью. Я не собираюсь копаться в твоей голове сейчас. Это не вопрос. Это констатация факта. Держи. — Он закончил бинтовать первое запястье и переключился на второе. Натаниель нахмурился. Его губы невольно поджались, уголки опустились вниз. Обиженное дутье. Ребенка, которому отказали. Он чувствовал себя вывернутым, по-детски уязвимым. — Это была мимолетная слабость, — пробормотал он, глядя на ловкие пальцы Эндрю. — Тебе интересно. Я вижу. Спрашивай. Пока я… пока я не передумал. Эндрю закончил бинтовать. Завязал аккуратный узел. Только тогда он поднял глаза. Его черный, нечитаемый взгляд встретился с взглядом Натаниеля. В нем не было жалости. Не было любопытства. Была холодная оценка. — Ладно, — сказал Эндрю тихо. — Твой ответ будет стоить тебе недели моего молчания. Готов платить? Натаниель замер. Глаза, еще секунду назад смотревшие с детской обидой, сузились. Возмущение, острое и неожиданное, пробилось сквозь усталость и стыд. — Я не хочу этого, — слова вырвались сами, тихие, но отчетливые, как удар лезвием по стеклу. — Не хочу платить молчанием за ответ. Это… Это нечестно. Ты хочешь наказать меня за правду? Эндрю хмыкнул. Один короткий, беззвучный выдох. Он окинул Натаниеля взглядом – медленным, тяжелым, сканирующим. От забинтованных запястий до все еще слишком бледного лица, от сжатых кулаков до глаз, где горел недетский огонь возмущения под слоем изнеможения. Это не было любопытством. Это была оценка. Оценка угрозы, слабости, правдивости. — Ты сам хочешь это рассказать, — констатировал Эндрю. Его голос был низким, без колебаний. — Сейчас. Здесь. Прямо сейчас ты рвешься выплеснуть это. Я вижу. — Он сделал крошечную паузу. — Но я не буду тратить свой ход здесь и сейчас на твои демоны. Это невыгодно. Ты не в форме. Ответ будет кривой. А я люблю точность. Натаниель сжал зубы. Возмущение боролось с усталостью. Потом уголки его губ дрогнули. Не улыбка. Скорее гримаса. Горькая. Ироничная. Полуулыбка, в которой было больше боли, чем юмора. — Нам же уже не нужны эти ходы, да? — он произнес это тихо, почти задумчиво, глядя мимо Эндрю, на кровавое пятно на простыне. — Мы и так… можем делиться. Без условий. Без оплаты. Просто потому что… можем. Слова повисли в роскошной тишине спальни. Эндрю застыл. Не физически. Его поза оставалась прежней – чуть склоненной над кроватью, одной рукой опираясь на край матраса. Но внутри что-то остановилось. Замкнулось. Его черные, всегда читающие, всегда оценивающие глаза, на мгновение стали пустыми. Невидящими. Он смотрел на Натаниеля, но будто не видел его. Видел что-то внутри себя. Что-то неучтенное. Делиться? Без ходов? Без сделки? Мысль была чужеродной. Абсурдной. Как прыжок в пустоту без страховки. Условия, ходы, оплата – это был его язык. Язык выживания. Язык, который строил безопасные стены между ним и миром.  Между ним и другими. Сделка обеспечивала контроль. Предсказуемость. Знание цены и последствий. Просто делиться… Это значило… *   Доверить что-то без гарантии возврата. *   Открыться без расчета на выгоду. *   Рискнуть быть непонятым, осмеянным, использованным. *   Доверие. Чистое. Голое. Без брони сделки. Эндрю Миньярд не доверял. Он заключал договоры. Он контролировал условия. Он владел ситуацией. Делиться просто так… С Веснински? Он медленно, очень медленно, перевел взгляд с лица Натаниеля на его забинтованные запястья. Потом обратно.  В его глазах снова появилось осознание – острое, холодное, как внезапно обнаженный нож. Он не ответил. Не хмыкнул. Не двинулся. Просто стоял, переваривая эту невозможную, опасную, революционную мысль, которую Натаниель бросил ему как вызов посреди ночи и крови. Натаниель наблюдал за ним. За этим внезапным окаменением, за пустотой в обычно столь острых глазах. Ирония, горькая и усталая, пробилась сквозь остатки паники и стыда. Он тихо хмыкнул. — Ладно, — его голос был тише обычного, но твердым. — Пока ты там испытываешь экзистенциальный кризис над концепцией бескорыстного обмена информацией… я начну. — Он сделал паузу, собираясь с мыслями, с духом. — Я не требую ничего взамен. Ни недели молчания, ни ответа, ни клятвы крови. Ничего. Я просто… даю тебе это. Информацию. Вид. Правду. — Он поймал взгляд Эндрю, который медленно фокусировался обратно на реальности. — И делай с ней что хочешь. Забудь. Используй. Мне все равно. — Это была ложь, и они оба это знали. — Я вижу твой взгляд. Тебе интересно. Не из жалости. Не из гадкого любопытства. Просто… интересно. Как инженеру к сломанному механизму. — Еще одна горькая полуулыбка тронула его губы. — И знаешь что? Я идиот. Полный. Но я почему-то верю… что в твоих глазах, Миньярд, я не увижу того, чего не хочу видеть у остальных. Жалости. Отвращения. Страха. Того дерьма, что было в глазах Эбби. В глазах всех остальных после интервью этого ублюдка Рико. Он замолчал. Внезапная неуверенность охватила его. Пальцы его правой руки, не забинтованные, сжали подол простой черной хлопковой футболки у бедра. Костяшки побелели. Он глянул вниз, на эти пальцы, будто удивляясь их предательству. Потом взгляд медленно пополз вверх, по плоскости живота, скрытой тканью, к тому месту под ребрами, где под футболкой жгло клейма. Голоса Лолы и Мэри зашептали на задворках сознания, но он их оттолкнул. Силой. Движение было резким, почти грубым, как будто он срывал пластырь с раны. Он схватил подол футболки двумя руками – забинтованной левой и свободной правой – и одним сильным рывком стянул ее через голову. Отшвырнул в сторону. Скомканная ткань упала на мраморный пол беззвучно. Холодный воздух пентхауса обжег кожу. Он сидел на коленях посреди огромной кровати, торс обнажен. Бледная кожа в лучах галогенов казалась почти фарфоровой, хрупкой, если бы не… Шрамы. Они покрывали его с головы до ног, от ключиц до линии джинсов. Сеть, паутина, полотно ужаса, вытравленного на плоти. Сигаретные ожоги, как кратеры на луне. Глубокие рубцы от ударов, неровные и зубчатые. Следы порезов – тонких и глубоких, крест-накрест, дугами. Большие пятна стянутой кожи от ожогов. И на этом фоне – два центральных элемента, два клейма, приковывающих взгляд: Над левыми нижними ребрами, чуть ниже соска: Уродливые, рваные, живые рубцы. Сложенные в кривые, небрежные буквы "МХ". Кожа вокруг побелевшая, бугристая, стянутая, как обугленная пленка. Четко читались четыре глубоких вдавления – следы зубцов вилки. Знак собственности. "Щенок". Жар гриппа. Запах горелой кожи. Зеркально, на правой стороне: Глубокие, тонкие, идеально ровные линии. Каллиграфические, почти элегантные буквы "LM". Шрам глянцевый, темно-багровый, как вправленный в кожу рубин. Хирургическая, бесчеловечная точность. Холодный блеск инструмента. Запах лаванды и паленой плоти. А вокруг них – густая, белая паутина тонких линий на запястьях. И тонкая, идеально ровная белая черта, тянущаяся от мочки левого уха к ключице. "Грань между жизнью и моим терпением очень тонка, дорогой. Помни это". Натаниель не смотрел на Эндрю. Он смотрел куда-то в пространство перед собой, дыша ровно, слишком ровно, как человек, сознательно контролирующий каждый вдох. Его плечи были напряжены, мышцы спины играли под кожей.  Он ждал. Ждал реакции. Ждал взгляда. Ждал подтверждения своей идиотской веры или ее краха. По его коже побежали мурашки – от холода, от страха, от ожидания. Он был обнажен не только физически. Он вывернул наизнанку свою самую охраняемую тайну, свою боль, свое клеймо, и положил это к ногам Эндрю Миньярда. Без сделки. Без оплаты. Просто потому что... мог. Или потому что был идиотом. Тишина в роскошной спальне стала абсолютной. Звенящей. Давящей. Натаниель чувствовал тяжесть взгляда Эндрю на своей коже, медленно скользящего по ребрам, по животу, по груди, изучающего каждый шрам, каждый изъян, каждую метку прошлого. Он не видел глаз Эндрю. Но он чувствовал их. Как прицел. Натаниель чувствовал, как взгляд Эндрю, холодный и методичный, как скальпель, скользит по каждому рубцу, каждой метке. По клейму "МХ" – уродливому напоминанию о материнской "любви". По изящному, страшному "LM" – вечному клейму Лолы. По паутине страданий между ними. Он ждал удара. Слова. Жалости. Отвращения. Чего угодно. Слово пришло. Плоское. Без интонации. Колючее, как осколок стекла, брошенный в тишину. — Ты так меня соблазнить решил? Весь в шрамах и бинтах? — Эндрю не шевельнулся. Его темные глаза, наконец поднявшиеся от торса Натаниеля к его лицу, не дрогнули. Ни тени смущения, ни сарказма в привычном понимании. Только… констатация абсурда ситуации. Обезоруживающая. — Оригинально. — Пауза. Его взгляд скользнул по шрамам еще раз, быстрый, оценивающий. В нем мелькнуло что-то… неожиданное. Не тепло. Не жалость. Интерес. Как к сложному, опасному механизму. — Так еще никто не отчаивался, Веснински. Допустим, мне нравится. Напряжение, сжимавшее горло Натаниеля, лопнуло не смехом, а коротким, резким выдохом. Нечто вроде хриплого "Ха". Горького. Он покачал головой, не в силах отвести взгляд от этих нечитаемых, но внезапно интересующихся глаз. — Нет, — голос его был хриплым, но ровным. Устало-ровным. — Просто пробую сделать то, чего все так хотят. Открываюсь. Предъявляю товар лицом. Вот он я, Веснински. Весь. Со всеми потрохами и клеймами. — Он махнул рукой в сторону своего обнаженного торса. Жест был почти циничным. — Добровольно. Без пыток и допросов. Впервые. Эндрю молчал секунду. Потом медленно, очень медленно, кивнул. Один раз. Коротко. Признательно. Его взгляд снова скользнул по шрамам, но уже не как скальпель, а скорее как… регистратор. Фиксирующий данные. Без осуждения. Без сочувствия.  С тем самым пониманием, на которое безумно надеялся Натаниель. Пониманием того, что это – не для жалости. Это – факт биографии. Как шрам над бровью у самого Эндрю. Только масштаб другой. И интереснее. — Добровольный обмен правдой, — произнес Эндрю наконец. Его голос был таким же плоским, как и фраза про соблазн, но в нем не было колкости. Была констатация. Принятие новой, хрупкой реальности. И… скрытое одобрение безумия поступка. — Без ходов. Без оплаты. — Он перевел взгляд обратно на лицо Натаниеля. Его черные глаза были все теми же – непроницаемыми, опасными. Но в них не было ни капли того, чего боялся Натаниель. Только холодная ясность. И… что-то вроде предупреждения, смешанного с тем самым интересом. — Мы оба полные идиоты, Веснински, если думаем, что эта хрупкая хрень не разобьется вдребезги в первые же секунды. При первом же ударе. При первом же предательстве. Доверие – оно как твой нож. Одно лезвие. Рукоятки нет. Порежешься, держа его. Натаниель смотрел на него. На этого опасного, непредсказуемого человека, который стоял в его спальне и допускал, что ему нравится его отчаянная дикость.  Который видел его шрамы с интересом, а не с отвращением, и при этом не лез туда, куда не звали. Он чувствовал холод мрамора под босыми ногами Эндрю, контрастирующий с жаром собственного стыда и страха. Он видел отсутствие жалости. Видел понимание. Видел риск. И видел этот странный, хищный интерес. — Знаю, — сказал Натаниель тихо. Его пальцы сжали край простыни, но не для того, чтобы прикрыться. Просто чтобы ощутить связь с реальностью. — Но я готов рискнуть. Сейчас. Хотя бы на этот раз. С тобой. — Он не опустил глаз. — Потому что альтернатива – снова прятаться. А я устал прятаться, Миньярд. Даже здесь, в этой золотой клетке. И… — он сделал крошечную паузу, — потому что ты не смотришь на меня как на жертву. Ты смотришь… как на интересную проблему. Это… приемлемо. Эндрю замер на секунду. Потом его губы тронуло что-то, отдаленно напоминающее гримасу. Не улыбку. Скорее – признание поражения. Или начала новой игры с неизвестными правилами. Или просто… подтверждение. — Идиот, — констатировал он, но без прежней колкости. С оттенком… того самого циничного одобрения. — Ладно. Твою правду я увидел. — Его взгляд еще раз, на прощание, скользнул по шрамам, быстрый, как взмах крыла ворона. — Я все запомнил. — Он повернулся к двери. — Теперь спи. Интересные проблемы должны восстанавливаться. Завтра будет дерьмовый день. — Он не оглядываясь, дошел до двери, открыл ее. В щели мелькнули испуганные лица Ники и Аарона, но Эндрю вышел, резко захлопнув дверь за собой. Звук замка прозвучал громко в тишине. Натаниель остался сидеть на кровати, обнаженный по пояс, с забинтованными запястьями, глядя на захлопнутую дверь. Холодный воздух щекотал кожу. Шрамы горели – но уже не стыдом. А чем-то другим. Странным. Новым. Он не проиграл. Он рискнул. И Эндрю… увидел. Не сломал. Не использовал. Не пожалел. Просто увидел – с интересом, с холодным пониманием, с циничным одобрением его отчаяния. И ушел, оставив его с этой новой, хрупкой и немного пугающей свободой быть увиденным. Он медленно, очень медленно, потянулся к скомканной футболке на полу. Время прятаться обратно еще не пришло. Но сейчас он мог позволить себе немного тепла. Хотя бы от ткани. И мысль: "Допустим, мне нравится". От Миньярда. Это было… больше, чем он ожидал. И ровно столько, сколько он мог вынести. **** Дверь захлопнулась за его спиной с глухим, окончательным щелчком. Звук отрезал роскошь, кровь, обнаженный торс и эти хрустально-голубые глаза, слишком широко открытые в немом ожидании. Коридор пентхауса был прохладным, тихим, освещенным приглушенными бра. Ники и Аарон стояли в двух шагах, бледные, с глазами как блюдца. — Эндрю… он… — начал Ники, голос дрожал. — Жив. Цел. Перестаньте ныть, — Эндрю отрубил фразу, не глядя на них. Его голос был ледяным, ровным, как поверхность озера перед бурей. Он прошел мимо них, направляясь к своей временной комнате в другом крыле. Шаги отдавались гулко по мрамору. Каждый удар каблука – попытка заглушить хаос внутри. Захлопнул дверь. Ушел. Правильно. Нормально. Но тело не слушалось. В груди что-то колотилось, слишком быстро, слишком громко. Адреналин? Остатки напряжения? Вранье. Он знал это чувство. Древнее, примитивное, невыносимое. Влечение. Грязное, неконтролируемое, как удар током. Он не интересуется. Не интересуется. Не интересуется. Слова бились в черепе, как пойманные птицы, пытаясь выстроить баррикаду. Натаниель сказал это четко. Ясно. Граница проведена. Неприкосновенна. Эндрю уважал границы. Свои и чужие. Это был закон. Но черт возьми, Веснински… В памяти всплыл обнаженный торс. Не гладкая мускулатура моделей из журналов. Искалеченный. Изрубцованный. Покрытый картой чужой ненависти и боли. Шрамы. Эти проклятые шрамы. Рваные следы "МХ". Изуверски красивые линии "LM". Сеть ожогов, порезов, рубцов. Уродство. Кошмар. И чертовски притягательное. Как язва на здоровом теле – отвратительно, но глаз не оторвать. В нем была дикая, первобытная сила. История, выжженная на коже. Ему понравилось. Не как красота. Как свидетельство. Как вызов. Как сложнейший пазл боли и выживания. Это интересовало. Это… возбуждало. Грязно. Низменно. Невыносимо. Он не интересуется. Не. Интересуется. Руки Эндрю, засунутые глубоко в карманы джинсов, сжались в кулаки. Ногти впились в ладони. Боль. Реальная. Нужная. Чтобы заглушить другую. Вспышка гнева, острая и знакомая, накрыла его. Не на Веснински. На себя. За эту слабость. За эту предательскую реакцию. Раздражает. Этот чертов Веснински раздражает до белого каления. Со своими огненными волосами, будто выжженными в той же печи, что и его шрамы. Со своими глазами – то ледяными, как арктический лед, то горящими безумным огнем вызова. Со своими идиотскими, непредсказуемыми реакциями. Своей готовностью вывернуть душу наизнанку перед тем, кого боится больше всего. Идиот. Опасный, красивый в своем разрушении, абсолютно безумный идиот. Чувствовать. Вот в чем проблема. Эндрю не хотел чувствовать. Ничего. Ни к кому.  Чувства – это слабость. Это дыра в броне. Это якорь, который потянет на дно, когда придет время бежать или биться насмерть. Он знал это. Выучил на своей шкуре. Боль предательства. Боль потери. Боль быть использованным и выброшенным. Больно – привязываться. Больно – хотеть. Больно – позволять кому-то видеть тебя настоящего. А привязываться к такому? К Веснински? К такому же поломанному, выжженному изнутри, как он сам? К человеку, который носит свою боль как броню и как открытую рану одновременно? Это было хуже самоубийства. Это гарантированная агония. Веснински – ураган. Красивый, разрушительный, непредсказуемый. А Эндрю строил свою жизнь на контроле. На расчете. На каменных стенах. И самое поганое? Он не интересуется. Эта фраза горела в мозгу кислотой. Граница. Неприступная крепость. Веснински открыл ему свои шрамы, свою боль, свою правду… но не себя. Не туда. Никогда туда. Эндрю стоял у закрытых ворот, и ключа не было. И не будет. Он дошел до своей комнаты. Резко толкнул дверь. Зашел. Захлопнул ее за спиной с такой силой, что дребезжали стекла в раме. Прислонился спиной к холодному дереву. Закрыл глаза. В темноте за веками снова встал обнаженный торс, шрамы, бледная кожа в свете галогенов, напряженные мышцы спины… и эти глаза. Голубые. Широко открытые. Доверчивые и безумно храбрые. Черт. Он ударил кулаком в дверь. Один раз. Глухо. Боль в костяшках была сладким отвлечением. Потом оттолкнулся от двери, плюхнулся на жесткий, чужой диван, закрыл лицо руками. Дышал. Ровно. Глубоко. Вытесняя образ. Вытесняя чувство. Вытесняя Веснински, его идиотские шрамы, его идиотскую храбрость, и его идиотские неинтересующиеся голубые глаза. *Не хочет. Не будет. Не может.* Это был единственный закон, который имел значение. Закон выживания. Все остальное – шум. И Эндрю Миньярд был мастером заглушать шум. **** Дверь захлопнулась. Звук замка отозвался гулко в слишком большой, слишком тихой спальне. Натаниель сидел на кровати, обнаженный по пояс, руки в свежих белых бинтах, тупо уставившись в точку на темном дереве двери, где только что был Эндрю. Воздух все еще щекотал кожу, но холод был другим. Пустым. Доверил. Слово всплыло из глубин сознания, тяжелое и чуждое. Он доверил Эндрю Миньярду. Не стратегию игры. Не секрет побега. Себя. Свои шрамы. Свою самую охраняемую тайну, вывернутую наизнанку. Добровольно. Без оружия у виска. Без сделки. Просто… потому что мог. Потому что устал прятаться. Потому что в этих черных, бездонных глазах он почему-то не увидел жалости. Увидел понимание. Увидел интерес. "Допустим, мне нравится". Фраза Эндрю вспыхнула в памяти, яркая, как сигнальная ракета. Колкая. Циничная. Но… не лживая. Эндрю не врал. Он сказал то, что думал. Эндрю понравилось, как Веснински отчаивался. Как он снял футболку. Как он показал свои шрамы. Понравилось. Натаниель нахмурился, пальцы правой руки (не забинтованной) непроизвольно сжали простыню. Что это значило?  Нравится. Как? Как "интересная проблема"? Как опасная игрушка? Или… иначе? Мог ли Эндрю… смотреть на него так? Как на объект… симпатии? Влечения? Того, о чем шепчутся Аарон и Ники, о чем пишут в дурацких журналах? Он откинулся на подушки, уставившись в высокий, безликий потолок пентхауса. Мысли путались, как клубок змей. Он был всегда уверен – он не интересуется. Не интересовался. Никогда. В "Гнезде" – это было смертельно. Во время бегства с матерью – немыслимо. В первые дни в Палметто – не до того. Между пытками, паническими атаками, попытками не сойти с ума и не убить кого-нибудь на корте… места для таких мыслей не было. Их просто… не существовало. Но сейчас? Здесь? В Палметто? В этом странном, хрупком подобии спокойствия? О, черт. Он мог бы об этом подумать. Теоретически. Если бы знал как. Если бы понимал, с какой стороны подступиться к этому незнакомому континенту под названием "Чувства". Голова гудела. Он чувствовал себя идиотом. Полным, безнадежным. Он мог рассчитать траекторию мяча в миллиметрах, мог обезвредить противника за секунду, мог прочитать ложь в глазах Тецудзи… но не мог разобраться в простом вопросе: что он чувствует к Эндрю Миньярду? И что Миньярд мог чувствовать к нему? Если ему нравилось смотреть на его изуродованную кожу… это нормально? Это… хорошо? Плохо? Страшно? И самое главное: если он, Натаниель Веснински, так легко, так глупо показал Эндрю все… Значит ли это, что Эндрю… нравится ему? ТАК? Больше, чем просто "нейтральная территория"? Больше, чем союзник по несчастью? Мысли кружили, не находя выхода. Тупик. Абсолютный. Он был как ребенок, заблудившийся в темном лесу взрослых эмоций, которых он никогда не учился понимать. Тогда пришла идея. Глупая. Детская. Отчаянная. Как звонок по телефону доверия, только… кому? Кто мог знать? Кто мог понять этот бардак? Его рука потянулась к мобильному, валявшемуся на тумбочке рядом с кроватью. Он нашел номер. Нейтон. Брат. Тот, кто был с Ичиро Мориямой. Тот, кто знал, что значит… нравиться. Нажать кнопку вызова было легче, чем разобраться в себе. Гудки. Один. Два. Натаниель прикусил губу, внезапно осознавая абсурдность звонка посреди ночи. Три. Голос. Низкий. Холодный. Совершенно не Нейтона. — Веснински. — Голос Ичиро Мориямы. Без эмоций. Без вопросов. Просто констатация факта, что это номер Нейтона, и он у телефона. Натаниель замер. Сердце бешено колотилось где-то в горле. Ичиро. После сегодняшнего интервью. После скандала с Рико. Черт. Но назад пути не было. Он начал, надо заканчивать. — Нейтона, — выдавил он, голос хриплый от напряжения. Мгновенная пауза. Слышны приглушенные звуки – шорох ткани, шаги. Потом голос Нейтона, сонный, настороженный: — Натаниель? Что случилось? Ты в порядке? — В его голосе сквозила тревога. Натаниель закрыл глаза. Глупость идеи достигла космических масштабов. Но он уже не мог остановиться. Слова вырвались сами, тихие, быстрые, по-детски прямолинейные, как удар ножом: — Как ты понял… что Ичиро тебе нравится? Тишина на другом конце провода стала абсолютной. Густой. Давящей. Натаниель представлял лицо брата – шок, недоумение, может, даже смех. Он сжал телефон так, что трещали костяшки. Готовый бросить трубку. Готовый провалиться сквозь землю. Ждущий хоть какого-то ответа из этого оглушительного молчания. Натаниель уже собрался бросить трубку, готовый сгореть от стыда здесь и сейчас, как вдруг в динамике раздался звук. Сначала – приглушенный выдох. Потом – тихое, сдержанное, но совершенно отчетливое… хихиканье. — О-хо-хо, — донесся голос Нейтона, явно пытающегося подавить смех и не слишком в этом преуспевающего. — Натаниель… Боже мой. Кто-то засел в голове у моего младшего братишки, да? Основательно так засел? Мне интересно увидеть этого человека! Ледяной взгляд? Опасная аура на милю? — Голос Нейтона звучал теплее, живее, чем за все последние недели. Старший брат, поймавший младшего на чем-то очень личном и очень смешном. Натаниель ощутил, как жар мгновенно заливает его лицо и шею, сползает под футболку (которую он натянул после звонка). Он сжал телефон так, что пластик затрещал. — Просто ответь на чертов вопрос, Нейт, — он выдавил слова сквозь зубы, голос низкий и опасный. — И заткнись со своими догадками. Хихиканье на другом конце стихло. Воцарилась пауза, теперь уже серьезная, тяжеловатая. Когда Нейтон заговорил снова, в его голосе не было ни капли насмешки. Только… задумчивость. И что-то вроде усталой мудрости. — Натаниель… это не «просто» вопрос, — сказал он мягко, но твердо. — Это один из самых тяжелых вопросов на свете. И самый простой одновременно. Я не… не сидел с карандашом и бумагой, не взвешивал «за» и «против». Не анализировал его походку или цвет глаз. Это… — Он снова замолчал, ища слова. — Это просто случилось. Как удар молнии в ясный день. Как… как боль. Ты просто чувствуешь это. Вдруг. Остро. Необъяснимо. И понимаешь, что назад пути нет. Понимаешь? Натаниель слушал, и каждая фраза брата обжигала сильнее, чем антисептик на запястьях. Чувствуешь. Понимаешь. Пустые слова. Бессмысленные. Как описать слепому цвет? Как объяснить, что такое боль, тому, кто ее никогда не знал? Он не чувствовал. Он не понимал. Он анализировал, взвешивал угрозы, просчитывал варианты – это был его язык. Чувства были вражеской территорией, минным полем. — Не понимаю, — его голос прозвучал тихо, сдавленно, почти по-детски потерянно. Он чувствовал себя глупым. Безнадежно глупым. Зачем он вообще позвонил? Зачем подверг себя этому унижению? Он хотел ударить себя по лицу. По голове. Вырвать эти дурацкие мысли. — Ната… — голос Нейтона стал еще мягче, почти нежным. — Не кори себя. Это нормально – не понимать. Особенно в первый раз. Особенно… после всего, что с тобой было. Чувства – они как дикие звери. Их не приручишь логикой. — Пауза. Натаниель слышал на фоне тихий шорох – возможно, Ичиро перевернулся рядом. — Единственный совет, который я могу дать… Поговори с ним. С этим человеком… тем, о ком ты думаешь. Без дурацких игр и ультиматумов. Просто спроси. Или… прислушайся к себе. К своему телу. К тому, что происходит у тебя внутри, когда он рядом. Когда он смотрит на тебя. Когда… прикасается. — Нейтон запнулся на последнем слове, словно вспомнив о шрамах и интервью Рико. Прикасается. Слово как нож. Натаниель вспомнил пальцы Эндрю на своем запястье. Холодные. Твердые. Без отвращения. Без паники. Нейтральные. Что он чувствовал тогда? Облегчение? Да. Удивление? Да. А что-то еще? Что-то… такое? Он не знал. Не помнил. Туман паники и стыда был слишком густым. — Спасибо за… ничего, — пробормотал Натаниель, раздражение и смущение клокотали в нем. Это было глупо. Безнадежно. Он не получил ответа. Только еще больше тумана. — Спокойной ночи, Нейт. — Натаниель, подожди… — начал Нейтон, но было поздно. Натаниель ткнул в экран, сбрасывая вызов. Звук прерванного соединения прозвучал как хлопок двери. Он швырнул телефон на кровать, как горячий камень. Откинулся на подушки, закрыв лицо забинтованной рукой. Холодная ткань бинта приятно касалась горячей кожи щеки. Просто чувствуешь. Прислушайся к себе. Поговори с ним. Советы Нейтона кружили в голове, как назойливые мухи. Бесполезные. Раздражающие. Как и сам Эндрю Миньярд. Со своими шрамами-тайнами. Со своим "допустим, мне нравится". Со своей способностью влезать в голову и устраивать там хаос. Натаниель потянулся и щелкнул выключателем на стене. Спальня погрузилась в темноту, освещенную лишь мерцанием города за огромным окном. Он зажмурился, пытаясь прогнать образ черных глаз, оценивающего взгляда, циничной полуулыбки. Пытаясь не думать о том, что значит – просто чувствовать. И к кому именно эти чувства могли бы относиться. Сон не шел. Только вопросы. Глупые, безнадежные, детские вопросы, на которые у Натаниеля Веснински не было никаких ответов. Утро после. Солнечный свет, льющийся в панорамные окна пентхауса, резал глаза. Натаниель вышел из своей спальни позже всех. Тупая боль в бедре напоминала о "Шакале", но куда острее горели воспоминания ночи: шрамы под футболкой, бинты на запястьях, ледяные пальцы Эндрю, его "Допустим, мне нравится", идиотский звонок Нейтону… Стыд закипал под ребрами. Он направился к просторной кухне-столовой, откуда доносились приглушенные голоса и запах кофе. И на пороге наткнулся на стену. Не физическую. Воздушную. Из ледяной вежливости и нервной осторожности. Разговор вполголоса оборвался. Ники и Аарон, сидевшие на барных стульях, буквально замерли, кружки в руках. Ники чуть отодвинулся, освобождая неестественно широкий проход. Аарон потупил взгляд в свою кашу. Рене, возившаяся у кофемашины, резко выпрямилась и сделала шаг в сторону, как будто Натаниель был радиоактивным. Эллисон и Дэн за столом замолчали, их взгляды скользнули по нему и быстро отвели. Эллисон даже слегка отодвинула свою тарелку. В воздухе повисло напряжение, густое и неловкое. Хрустальная ваза. Мысль ударила, острая и ядовитая. Они слышали Рико. Слышали про "непереносимость прикосновений". И решили "помочь". Помочь, избегая любого резкого движения, любого случайного касания, любого громкого слова рядом с ним. Помочь, превратив его в прокаженного в своей же команде. Жалость. Самая ненавистная ему вещь на свете, замаскированная под заботу. Его пальцы непроизвольно сжались, больно ткнув в свежие бинты на запястье. Исключения были только два. Жан. Сидел в дальнем углу, спиной к стене – привычная позиция стража. Поднял глаза на Натаниеля, коротко кивнул – обычный, ежеутренний кивок. Никакой лишней суеты. Никаких изменений. Просто Жан. Их молчаливое понимание не нуждалось в корректировках из-за слов Рико. И Эндрю. Стоял у окна, спиной к комнате, курил, глядя на город внизу. Не обернулся на вход Натаниеля. Не дернулся. Не изменил позы. Как будто ничего не случилось. Как будто вчера не было ни шрамов, ни бинтов, ни его "Допустим, мне нравится". Его присутствие было… нейтральной константой. Точкой опоры в этом внезапно шатком мире. Натаниель прошел к кофемашине, чувствуя, как пространство вокруг него расступается шире, чем нужно. Рене молча отступила еще на шаг. Натаниель налил себе черного кофе. Горячая кружка обожгла пальцы – реальная, простая боль. Он повернулся, облокотившись о стойку спиной к команде, и встретился взглядом с Жаном. Надежным. Стабильным. Безопасным. Почему? Вопрос всплыл неожиданно, резко, как удар клюшкой. Почему Жан? Почему он никогда…? Жан был рядом. Всегда. Без осуждения. Без страха. Без жалости. Без… всего того дерьма, что было сейчас в глазах остальных. Жан видел его худшее. Видел шрамы. Видел срывы. И оставался. Надежным щитом. Надежным партнером. Надежным… другом? Человеком, с которым можно молчать и понимать все? Нет. Ответ пришел мгновенно, четко, без колебаний. Как щелчок предохранителя. Просто нет. Не то чувство. Не та… вибрация. Не то сжатие под ребрами. Жан был скалой в бурном море. Необходимым. Важным. Но… не тем, от кого сбивался ритм сердца и путались мысли. Его взгляд сам потянулся к окну. К спине Эндрю. К струйке дыма, поднимающейся над его плечом. И в этот момент Эндрю повернулся. Не спеша. Его черные глаза скользнули по комнате, мимо напряженных фигур "Лис", мимо Жана, и остановились на Натаниеле. Всего на долю секунды. Без выражения. Без вопроса. Просто фиксация. Констатация его присутствия. И вот оно. Щелчок. Натаниель почувствовал, как что-то резко качнулось у него под грудной клеткой. Сердце? Оно вдруг отчетливо застучало где-то в горле. Раз-два. Раз-два. Слишком громко. Слишком быстро. Он замер, сосредоточившись на этом странном ритме, на странной тяжести в груди, на тепле, разлившемся по шее и щекам. Он следил за ощущениями, как за игрой на корте – анализируя, фиксируя. Пульс учащен. Дыхание поверхностное. Тепло в лице. Физиологические реакции. Объективные данные. Но что за ними стояло? Страх? Нет, Эндрю не угрожал. Стыд? Отчасти, за вчерашнюю уязвимость. Но было что-то еще. Что-то… щекочущее. Тревожное. Притягательное. Эндрю уже отвернулся, снова глядя в окно, будто ничего не произошло. Но щемящее чувство под ребрами, этот сбившийся ритм сердца – остались. Натаниель отвел взгляд, уставившись в черный кофе. Он пытался понять. Сравнить. Жан смотрит – спокойно. Сердце бьется ровно. Эндрю смотрит – пульс скачет. Глупо. Почему? Ответа не было. Только вопросы. Глупые, безнадежные, как вчерашний звонок Нейтону. И яснее ясного: мысли о Жане он отметал мгновенно, без сомнений. Просто нет. А мысли о Миньярде… они застревали. Запутывались. Вызывали эту дурацкую физиологическую реакцию. Он отпил глоток кофе. Горячая горечь обожгла язык, но не прогнала смятение. Он стоял, опираясь о стойку, слушая, как его сердце постепенно замедлялось до привычного ритма, и чувствовал себя идиотом. Полным идиотом, который не понимал собственного тела и чужих взглядов. Особенно взглядов одного конкретного, черноглазого идиота у окна. Входная дверь распахнулась с грохотом, разрезая напряженную тишину. — Утро, засранцы! — прогремел голос Ваймака. Тренер ввалился в пентхаус, сдувая снег с плеч (или воображаемый снег – на улице было сухо, но Ваймак всегда входил так, будто прошел через бурю). — Выглядите, как дерьмо после вчерашнего шоу у Кэти. Тренировку отменяю. Разбор полетов – через час в гостиной. Без опозданий. И кто-нибудь, черт побери, накормите Веснински, он бледный, как простыня. — Ваймак бросил тяжелый взгляд на Натаниеля, потом на остальных, застывших в своих позах избегания. Его глаза сузились. — И перестаньте ходить вокруг него, как вокруг гранаты с выдернутой чекой. Он не взорвется от вашего дуновения. На корте вы жметесь к нему ближе. Вот и здесь ведите себя нормально. Идиоты. Ваймак швырнул куртку на ближайший стул и направился к кофемашине, грубо расталкивая замершую атмосферу своим присутствием. Команда зашевелилась, забормотала, пытаясь вернуть подобие нормальности под тяжелым взглядом тренера. Но Натаниель уже не смотрел на них. Его взгляд снова был прикован к фигуре у окна. Эндрю затянулся, выпустил дымное кольцо и, кажется, едва заметно покачал головой. То ли над Ваймаком. То ли над всей этой ситуацией. То ли над Натаниелем, все еще пытающимся сосчитать свой пульс. Холод мрамора под босыми ногами – не освежал, а леденил до костей. Роскошь пентхауса – не убежище, а клетка с позолотой. Слишком высокие потолки давили пустотой, слишком большие окна открывали вид на чужой, мерцающий город. Команда «Лисов» застряла здесь, словно в стеклянной ловушке после ток-шоу. Воздух густел от невысказанного. Разбор игры с «Шакалами» прошел под аккомпанемент ворчания Ваймака – слова о дисциплине и провокациях бульдожьим рычанием резали тишину. Пицца на обед остыла нетронутой на черном столе – яркие пятна томатов и сыра казались кощунством на фоне всеобщего оцепенения. Натаниель двигался по пространству, как призрак. Каждый шаг отдавался эхом в тишине. Ники и Аарон замолкали у пианино, их пальцы замирали над клавишами, едва он входил в гостиную. Дэн и Эллисон у карты поля резко отворачивались, делая вид, что изучают несуществующую деталь. Рене пыталась встряхнуть атмосферу предложением игры – ее голос звенел фальшиво, натыкаясь на скупые кивки и потухшие взгляды. Только Жан в дальнем углу сохранял привычную каменную сдержанность, его молчание – единственная твердая почва. И Эндрю. Всегда Эндрю. У окна, спиной к комнате, сигаретный дымок струйкой поднимался к потолку. Его ледяное безразличие было странным якорем. Натаниель ловил себя на том, что ищет его силуэт каждый раз, выходя из спальни. Это бесило. Попытки оживить обстановку – музыка Аарона, спор Ники о комиксах – разбивались о стену напряжения. Слова Рико о «непереносимости прикосновений» висели незримым смогом. Все ходили на цыпочках. Говорили шепотом. Оставляли вокруг него метра два свободного пространства. Хрустальная ваза.  Жалость, замаскированная под заботу. Самое ненавистное. Он сжимал кулаки, ногти впивались в ладони, стараясь заглушить ярость унижения. Запирался в спальне, слушая, как жизнь течет за дверью, осторожно обтекая его остров изоляции. Запах лаванды от дорогих свечей Нейтона смешивался с привкусом горечи на языке. **** Яркий свет прожекторов резал глаза после полумрака пентхауса. Оранжевые формы мелькали, как языки пламени на темном паркете. Воздух гудел от ударов клюшек, свистков, криков Ваймака. Но что-то было не так. Игра шла вяло, прерывисто. Натаниель чувствовал себя не игроком, а миной замедленного действия, которую все боялись задеть. Он получил пас от Кевина, рванул к воротам. Мэтт, его прямой оппонент, столб надежности в защите, увидев его на пути – резко дернулся в сторону. Намеренно. Словно перед ним была запретная зона, а не партнер по команде. Глупая, смертельно опасная в реальной игре ошибка. Натаниель проскочил образовавшуюся брешь, чувствуя, как жар стыда заливает шею под воротником оранжевой формы. — Пасуй, Дэн! — рявкнул он, выходя на ударную позицию. Дэн, ловкая и обычно безжалостная в пасах, замешкалась. Ее взгляд – быстрый, оценивающий – скользнул по нему. Вместо резкого, режущего паса в ноги, под прессинг – она откатила мяч издалека. Мягко. Предсказуемо. Давая ему и защите соперника лишние секунды. Темп атаки умер. Потом рейд Аарона. Натаниель пошел в отбор, готовясь к жесткому, честному столкновению. Аарон, обычно не чуравшийся силовой борьбы, заметно сбавил ход на подкате, буквально пропуская его. Путь к воротам Рене снова был открыт. Унизительно открыт. Натаниель вколотил мяч в сетку пустых ворот. Рене лишь махнула перчаткой в бессилии – даже не прыгнула. Не триумф. Позор. Он отбил мяч от сетки с такой силой, что тот отлетел к центру поля. Лицо – каменная маска. Но в глазах, в резком движении челюсти – страдальческая нотка, которую заметил только один человек. Тот, кто всегда видел слишком много. Эндрю Миньярд стоял в воротах. Неподвижный. Ледяной идол в оранжевом. Его черные глаза, обычно скользящие по полю с отстраненным безразличием, были прикованы к Натаниелю. Видели ярость. Видели унижение. Видели эту невыносимую осторожность, превращавшую игру в фарс. Ваймак дал свисток. Новая атака. Мяч снова у Натаниеля. Он рванул вперед, обходя вялую защиту – Мэтт опять не до конца вступил в борьбу. Вышел один на один с Рене. Штрафная. Ударная позиция. Рене приготовилась, сосредоточилась. И тогда Эндрю сорвался с линии ворот. Не шагнул. Ринулся. Как черная молния в оранжевом. Вратари экси так не делают. Они – последний рубеж, ловят, отражают, но не бросаются навстречу нападающему в штрафной. Это против всех правил. Это чистая, расчетливая провокация. Он преодолел расстояние за два мощных шага. Без подката. Без клюшки. Чистый силовой прием. Плечом в корпус Натаниеля, чуть ниже ребер. Точный. Жестокий. С расчетом на массу и инерцию.  Воздух с хрипом вырвался из легких Натаниеля. Мир опрокинулся. Он рухнул на паркет спиной, клюшка выскользнула из ослабевших пальцев. Мяч беспомощно откатился в сторону. Эндрю, не сумев погасить инерцию полностью, рухнул сверху, их тела сплелись на мгновение. Тяжесть. Давление. Запястья – забинтованное Натаниеля и свободное Эндрю – пересеклись. Шершавая ткань бинта на коже Эндрю. Холодный металл часов Эндрю на чувствительной коже Натаниеля выше бинтов. Гул корта стих. Оглушительная тишина. Все замерли. Жан застыл в полушаге, лицо – маска напряжения. Кевин уставился, открыв рот. Дэн и Эллисон переглянулись, глаза огромные. Рене замерла в воротах. Мэтт и Аарон оцепенели. Даже Ваймак перестал жевать жвачку – его взгляд стал острым, как лезвие. Эндрю поднялся первым. Резко. Отряхнул ладони о оранжевые шорты. Его карие глаза, холодные и абсолютно ясные, медленно обвели застывшую команду. Голос прозвучал низко, ровно, режуще ясно, как удар ножом по натянутой струне: — Да, меня вам легко не трогать, я вратарь. — Взгляд скользнул по Мэтту, Дэн, Аарону. — Но этот кретин скоро задохнется от ваших нежностей. Видите? — Он кивнул в сторону Натаниеля, все еще лежащего на паркете. — Не рассыпался. Не закричал. Не сломался. Встает. Под ним Натаниель хмыкнул. Звук был неожиданным – не злорадным, не сдавленным болью. Почти… живым. Он лежал на спине, глядя в плексигласовый потолок, чувствуя знакомую боль в ушибленном бедре, тяжесть недавнего падения и… отсутствие паники. Только адреналин. Только давление ушедшего веса Эндрю. И снова – никакого отвращения. — О, — выдохнул он, голос слегка хриплый (воздух еще не вернулся полностью), но с новой, странной ноткой. — Но ты буквально выбил меня из колеи, Миньярд. Чудо, что кости целы. Надо внести в протокол: «Устойчив к тарану вратаря». Особенно когда тот играет не по правилам. Эндрю фыркнул – короткий, беззвучный выдох. Отвернулся, делая вид, что поправляет вратарскую перчатку. Натаниель медленно поднялся, потирая бок. Ощупывая ребра – целы. Он встряхнулся, отряхиваясь от несуществующей пыли. Чувствовал на себе вес всех взглядов – шок, страх, недоумение. Прикосновение Эндрю. Падение. Давление его тела. И снова – тишина внутри. Ни паники, ни волны тошноты. Только ярость на эту дурацкую ситуацию и… ледяное облегчение. Он повернулся к команде. Его голубые глаза, обычно холодные как глубинный лед, горели сейчас не яростью. Вызовом. Ледяным и острым. Голос прозвучал ровно, но каждое слово падало на паркет, как камень: — Я играю здесь с июня. — Пауза. Взгляд прошелся по Мэтту, Дэн, Аарону, Рене, замершей в воротах. — И я хоть раз, хоть один чертов раз, попросил вас не трогать меня на поле? Пожаловался? Заорал? Забился в угол? — Он отчеканил последнее слово. — Нет. Потому что я – игрок. Потому что я был в курсе, что играть в нападении - это контакт. Потому что я выдержу ваш подкат. Я не ваза. Не хрусталь. — Он выпрямился во весь рост, уперся клюшкой в паркет. Поза – открытая. Готовая к удару. — Так что хватит ходить вокруг. Хватит бояться разбить. Играйте. По-настоящему. Как играете друг с другом. — Голос упал, стал тише, опаснее. — Иначе… я здесь лишний. А лишних… — он бросил взгляд на Ваймака, — выбрасывают. Или ломают. Решайте. Он не ждал ответа. Развернулся. Пошел на свою позицию, спиной к замершей команде. Воздух сгустился, но теперь это было напряжение выбора, а не страха. Ваймак свистнул – резко, требовательно. Игра возобновилась. Не сразу. Следующая атака началась робко. Но когда мяч снова пришел к Натаниелю, Дэн, получившая пас на фланге, на мгновение замерла. Ее взгляд встретился с его – холодным, ожидающим. Она стиснула зубы – и отдала резкий, режущий пас прямо ему под ноги, в самое пекло, под прессинг Жана. Натаниель принял мяч корпусом, почувствовав крепкий, честный толчок плечом от Мэтта, который на этот раз не отпрянул. Не дружба. Не объятие. Контакт. Игра. Настоящая. Эндрю у ворот отвернулся к сетке, будто проверяя крепление. Но уголок его губ, скрытый перчаткой, дрогнул. Почти неуловимо. ******   Желтый свет лампы лип к оранжевым стенам, делая воздух густым и спертым. Натаниель сидел, вжавшись в угловое кресло, карандаш мертвой хваткой сжимая в пальцах. Тетрадь с тактикой была лишь ширмой. Эллисон Рейнольдс кружила перед ним, как ястребица над добычей. Ее духи — клубника и металл — въедались в носоглотку. — Натаниэль, серьезно, — голос ее звенел, как надтреснутое стекло. — Ты не можешь прийти один. Это Осенний Банкет, а не похороны! Сет будет со мной, Дэн с Мэттом... Рене вообще с Жаном? Странно, но... — Она махнула рукой, браслеты звякнули. — Кто-то должен быть с тобой! Хочу переломать ей пальцы. Один за другим. Мысль пронеслась чисто, как лезвие. В «Воронах» он всегда был один. Тецудзи презирал привязанности. Лола выжигала их каленым железом. — Элли, — он откинул голову на спинку кресла, веки тяжелые. Голос — битый лед под сапогом. — Отвали. Я приду один. Как всегда. Эллисон замерла, губы сложились в бантик обиды. Но тут же ожила, ткнув пальцем в сторону кухни, где Эндрю молча наливал кофе в мертвой тишине:   — О, кстати! Ты в курсе, что наш Эндрю… — шепот стал театральным, — …буквально приказал Рене идти с Жаном? А наш француз, представляешь, сразу согласился! Ни звука!   На диване Ники Хеммик всхлипнул в подушку с принтом единорога. Гитара валялась на полу, как убитая птица.   — Эрик опять не прилетит… — голос дрожал, слезы оставляли блестящие дорожки на щеках. — Работа… Чертова Германия, его дурацкая контора…   — Чем он занимается? — Натаниель спросил, не открывая глаз. Вежливость резала горло, как ржавая проволока. — Юрист! — Ники вытер лицо рукавом свитера. — В огромной фирме. Срочный проект, отпуск нельзя, бла-бла…   Тишина. Только бульканье кофе из кружки Эндрю.   — Давай я найму его, — сказал Натаниель в потолок. Голос ровный, будто диктовал счет за электричество. — На выходные. Для «консультации по делам семьи Веснински». Оплачу перелет, гонорар. Только заткнись. От твоих соплей меня тошнит.   Ники замер. Глаза округлились. Потом лицо расплылось в ослепительной, дурацкой улыбке.   — Правда?! Натаниэль, ты… ты спас мою жизнь! — Он вскочил, забыв про гитару.   Натаниель не успел среагировать.   Ники прыгнул на него, как щенок. Грубый свитер впился в щеку. Руки — цепкие, теплые — обвили шею. Давление. Чужой вес. Чужой запах кокоса и слез.   Ощущения:  - Колючая шерсть на коже — мелкие иглы.   - Тепло дыхания на шее — чуждое, навязчивое.   - Сердцебиение Ники у самого уха — гулкий, быстрый стук.   Но: Никакого удушья. Ни дрожи в руках. Ни вспышки ярости. Только… глухое раздражение. Как назойливый комар. Слезь. Идиот. Надоел. — Господи, Ники, ты идиот?! — Резкий голос Дэн прорубил воздух. Она вскочила с дивана, глаза — круглые от ужаса. — Он же не любит, когда его трогают! Отлипни немедленно!   Ники дернулся, как от удара током. Объятия ослабли. В его глазах мелькнул чистый, животный страх — не перед Натаниелем, а перед тем, что он натворил. Перед возможной яростью, которую все ждали. Он замер, не решаясь отпрянуть полностью, лицо побледнело.   Натаниель медленно поднял руки. Не для толчка. Просто вставил ладони между собой и Ники. Легко отстранил.   — Я… в порядке? — он выдохнул фразу скорее как вопрос. Голос хриплый, но без дрожи. Глаза — не суженные от ненависти, а широко открытые от искреннего недоумения. Он тронул пальцами место на шее, где секунду назад было чуждое дыхание. Кожа горела, но не горела стыдом. Просто… горела.   Тишина в комнате стала ватной. Даже Эллисон замерла с открытым ртом. Эндрю у кухонной стойки медленно допивал кофе, его черные глаза — два бездонных колодца — были прикованы к Натаниелю. Видели не агрессию. Видели растерянность. — Я… я правда не хотел… — Ники запинаясь, отступил на шаг, руки дрожали.   — Договорились? — Натаниель перебил его, вставая. Голос вернул ледяную ровность. Он поправил мятую футболку на плече, где осталось тепло Никиного прикосновения. — Скажешь ему. Пусть готовится.   — Да! Конечно! Я… я напишу! — Ники кивнул, слишком часто, и рванул к своей комнате, по пути чуть не снося вазон с кактусом.   Натаниель стоял посреди оранжевой комнаты. Кожа под тканью пылала — не от прикосновения, а от осознания. Он выдержал. Не сломался. Не ударил. Терпел Элли с ее духами. Терпел Ники с его липкой благодарностью. Терпел эту душащую, шумную, человечную нормальность.   Привыкаю. Мысль ударила в висок, холоднее стали.   Он посмотрел в окно. За черным стеклом — мрак кампуса. Где-то в этом мраке, или за океаном, или в подворотнях Балтимора… Лола жива. Он знал. Костяным знанием под клеймом «LM». Она не отпустит. Она почует эту слабину. Потребует свое «идеальное оружие» обратно. А он…   Он провел ладонью по запястью поверх бинта. Там, под марлей, ныли свежие царапины — его ночной якорь.   Привыкание — ржавчина на клинке. Ржавчина — смерть. Но когда из комнаты Ники донесся сдавленный визг радости, а Элли фыркнула, говоря Дэн: «Видела? Он его не прибил! Прогресс!», Натаниель не смог подавить странное, щемящее тепло под грудиной. Оно пугало больше, чем Лола.   Он резко развернулся и ушел. Захлопнул дверь своей комнаты. Прислонился к ней спиной. Дышал рвано, как после спринта.   В тишине звенели голоса:   «В порядке?» (его собственный, удивленный).   «Он его не прибил!» (Эллисон, смеясь).   И один, ледяной, выжженный в памяти:   «Мое идеальное оружие всегда вернется в ножны, Натаниэль. Кровью или болью — не важно» (Лола, шепотом, запах лаванды и паленой плоти).   Телефон лежал на столе. Надо звонить Нейтону. Оформлять вызов юриста. Думать о банкете.   Он сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Тепло под грудиной не уходило. Оно было страшнее любой паники. Потому что напоминало — он начинает забывать вкус стали на языке.