MX/LM

Глава 14 MX/LM Паркет под куполом плексигласа гудел знакомой музыкой. Свист мячей, лязг клюшек, хриплые команды Ваймака, сдавленное ругательство Сета, сорвавшего удар, дурацкий смех Ники – обычный хаос рабочей тренировки "Лисов". Воздух пах потом, резиной и антисептиком, которым Эбби драила лавки после прошлой игры. Солнечные лучи, преломленные куполом, рисовали на паркете длинные, искаженные тени. Казалось, ничто не может нарушить этот накатанный ритм. Натаниель отрабатывал скоростной дриблинг вдоль борта. Лево-право-лево. Мяч послушно катился за клюшкой, как привязанный. Он старался сосредоточиться на ритме: вдох на два шага, выдох – на смену направления. Не на вчерашнем стыде от объятия Ники. Не на щемящем тепле под ребрами, которое все еще пугало. И уж точно не на призраке Лолы, чей запах лаванды иногда чудился в душах раздевалки. Просто мяч. Просто паркет. Просто игра. Но сосредоточиться становилось все труднее. Ваймак метался по краю поля, как бульдозер на маневре. Его потрепанный мобильник, валявшийся поверх папки с тактикой на лавке запасных, заскулил вибрацией. Первый раз. Тренер лишь хмыкнул, не отрывая взгляда от неуклюжей попытки Аарона и Ники сыграть в стенку. Звонок стих. Через тридцать секунд – снова. И снова. Настойчиво. Назойливо. Как оса, бьющаяся в стекло. Пятый вибрационный рывок заставил Ваймака вздрогнуть. — Да иди ты… — буркнул он, срываясь. Швырнул свисток на лавку так, что тот подпрыгнул и покатился. — Не сдохнете без меня пять минут! Дэн, следи за Гордоном, чтоб не уснул! — рявкнул он, уже поворачиваясь, и тяжело зашагал к своему кабинету, пристроенному под трибунами. Дверь захлопнулась с глухим, властным стуком. Тренировка продолжилась, но что-то изменилось. Воздух стал плотнее. Звонки были слишком навязчивыми, слишком… неотложными. Жан и Кевин переглянулись, короткий, ничего не значащий взгляд, но полный одинакового вопроса. Эллисон замедлила бег, сбив ритм. Даже Эндрю, стоявший вратарем в пустых воротах и лениво отражавший мячи от Рене, перестал зевать. Он выпрямился, его черные глаза сузились, потеряли рассеянность, сфокусировавшись на захлопнутой двери кабинета с хищной внимательностью. Тишины не было. Слышался приглушенный, но растущий гул голоса Ваймака за дверью. Сначала – ровный, деловой, сдавленный. Потом – резче, отрывистее. Слова не разобрать, но интонация била в натянутую тишину зала. И вдруг – оглушительный ГРОХОТ, как будто кулак изо всех сил врезал по тяжелому деревянному столу. Звук был таким громким, что эхом отозвался под плексигласовым куполом. Дверь кабинета распахнулась с такой силой, что отскочила от стены и снова захлопнулась, прежде чем ее отшвырнули окончательно. Ваймак вывалился на корт. Не вышел – выплеснулся. Его лицо было не просто красным – багрово-фиолетовым, как перезревшая слива. Жилы на шее надулись, как канаты под кожей. Глаза, обычно колючие, но с хитринкой, были дикими, налитыми кровью, выпученными. Он не кричал. Он ОРАЛ. Орал так, что свист мячей, смех Ники, все звуки корта были мгновенно сметены этим рёвом, гулким, как сирена воздушной тревоги, нацеленным в одного-единственного человека в пустых воротах: — ЭНДРЮ ДЖОЗЕФ МИНЬЯРД! В КАКОЕ ДЕРЬМО ТЫ ВЛЯПАЛСЯ? ПОЧЕМУ МНЕ ЗВОНЯТ ИЗ ПОЛИЦИИ  ОКЛЕНДА?! Звук удара мяча о борт оборвался на полуслове. Мяч, пущенный Дэн, беспомощно откатился к центру поля, замер. Сет замер с клюшкой на весу, рот открыт в немом "о". Ники вскрикнул от неожиданности, прижав ладонь ко рту. Все – Жан, Кевин, Эллисон, Рене, Мэтт, Аарон – застыли, как статуи, повернув головы к источнику ярости. Движение, дыхание – все остановилось. Воздух сгустился, стал вязким и тяжелым, как сироп. Эндрю не шелохнулся. Он стоял в воротах, метрах в двадцати от бушующего Ваймака, его поза – все та же расслабленная, почти небрежная вратарская стойка. Только пальцы, сжимавшие вратарскую клюшку, побелели на костяшках, впиваясь в резиновую обмотку. Он медленно, с преувеличенной неторопливостью, повернул голову. Его черные глаза, холодные и абсолютно пустые, как два куска антрацита, встретились с бешеным, невидящим от ярости взглядом тренера. Ни тени страха. Ни искры гнева. Лед. Чистый, непроницаемый лед. Затем его взгляд плавно скользнул по замершей команде, будто сканируя лица. Остановился на Аароне. Его брат стоял рядом с Ники, лицо – маска полного, обездвиживающего шока, глаза – огромные, испуганные блюдца, устремленные на Ваймака. Эндрю поднял руку. Не спеша. Спокойно, как будто потягиваясь. Вытянул указательный палец. Ткнул им в воздух, прямо в сторону Аарона, с хирургической, ледяной точностью. — Я уверен, — его голос прозвучал ровно, громко, отчетливо, резанув тишину как нож, — он виноват. Аарон лишь закатил глаза и махнул рукой, снимая напряжение смешком. Никакой истерики, никакого чувства предательства. Типичный Эндрю. Стандартная процедура. Нормально. Ники даже фыркнул. Ваймак, пыхтя яростью, как перегретый паровоз, жестом, полным звериной силы и нетерпения, приказал Эндрю следовать за ним. Тот не заставил себя ждать.  Бросил вратарскую клюшку на паркет с громким, пренебрежительным лязком – пусть валяется. Пошел к кабинету широкими, спокойными шагами, будто направлялся не на допрос, а на скучную лекцию. Дверь кабинета закрылась за ним, оставив зал в напряженной, но уже не гробовой тишине. Именно из-за этой тишины слова из кабинета были слышны так отчетливо. Первый разговор был коротким. Ровный, холодный голос Эндрю, без тени колебаний: — Привет, Хиггинс. — молчание. — Нет. Пауза. Звонок телефона, резкий, требовательный. Резкий щелчок сброса трубки на рычаг. Еще звонок. Тот же голос, тот же тон, та же лаконичность: — Нет. Ты же знаешь, что означает это слово?  Щелчок. Громче предыдущего. Третий звонок. Назойливый, настойчивый, не дающий забыть о себе. И голос Эндрю, все такой же ровный, но на этот раз в нем появилась стальная нить, несущая в себе абсолютную, неоспоримую серьезность и предупреждение: — Если ты еще хоть раз сюда позвонишь, этот звонок станет последним. Натаниель, стоявший ближе других к кабинету, мысленно отметил про себя: мог бы устроить. Вполне. Без лишнего шума. Команда молча переглядывалась. Ни паники, ни страха – чистое, неловкое любопытство. Что там происходит? Кто звонит? Что натворил Аарон? Или что натворил Эндрю, списав на брата? Интрига висела в воздухе гуще запаха пота. — Стой, — прошептал Ники, его брови поползли вверх, на лице мелькнуло внезапное узнавание. — А это разве не тот… — Да, — быстро, почти невольно, перебил его Аарон, голос тихий, но отчетливый в наступившей тишине. Он смотрел на дверь кабинета с легким недоумением. — Он. Тот самый Хиггинс. Который… который рассказал мне, что у меня есть брат-близнец. Натаниель смотрел на дверь кабинета, где только что прозвучала ледяная угроза Эндрю, но слова Аарона врезались в его сознание как нож. Рассказал? В смысле? Кто? Полицейский? Соцработник? Какая связь между человеком, нашедшим Аарону брата, и яростными звонками, заставившими Ваймака взорваться? Почему Эндрю так жестко отшивает его сейчас? Вопросы роем поднялись в голове Натаниеля, оттесняя на мгновение даже навязчивые мысли о Лоле и ее лаванде. Эта связь казалась неправильной, тревожной. Дверь кабинета распахнулась. Эндрю вышел. Лицо – все та же отполированная каменная маска, без единой трещины, без намека на только что произошедшее. Он не спеша прошел по паркету обратно к своим воротам, к брошенной клюшке. Наклонился, поднял ее, стряхнул невидимую пыль. Затем остановился, повернулся лицом к команде. Его черные глаза, холодные и нечитаемые, медленно скользнули по каждому лицу – задержались на Жане, на Кевине, на Эллисон, на Рене, на Мэтте, на Сете, на Ники, на Аароне, наконец, на Натаниеле. Взгляд был тяжелым, оценивающим, сканирующим. Он не искал объяснений, не требовал ответа. Он просто фиксировал. Констатировал их присутствие, их наблюдение. В воздухе повис немой, тяжелый вопрос: "Ну что, насмотрелись? Удовлетворены?" Паркет под куполом плексигласа снова гудел, но тише, натянуто. Воздух все еще вибрировал от крика Ваймака и ледяных угроз Эндрю. Команда медленно раскачивалась, пытаясь вернуться к тренировке, но взгляды то и дело скользили к Эндрю, застывшему у ворот, и к Натаниелю, который неотрывно наблюдал за ним. Натаниель видел. Видел то, что другие, ослепленные привычкой к странностям Эндрю или простым любопытством, пропустили. Каменная маска была на месте. Поза – все та же показная расслабленность. Но детали… Детали кричали. Напряженная линия плеч, чуть выше обычного. Дыхание – поверхностное, почти незаметное, но не естественное для только что стоявшего вратаря.  Пальцы, все еще сжатые на клюшке, – не просто держали, а впивались, белея на фалангах. И главное – глаза. Те самые глубокие карие глаза, обычно похожие на темный янтарь, сейчас были пустыми, устремленными куда-то в дальний угол зала, но невидящими. В них стояла та же ледяная ярость, что звучала в его последней фразе у телефона, но теперь сжатая, запертая внутри, и от этого еще более опасная. Он был на лезвии.  Готовый треснуть или взорваться. Светлые, почти невидимые брови были сведены в едва уловимую напряженную складку. Натаниель не раздумывал. Он отбросил свою клюшку, мяч, все. Шагнул через паркет, не обращая внимания на недоуменные взгляды. Подошел к Эндрю вплотную, блокируя его взгляд в никуда. — Миньярд, — его голос был низким, ровным, не терпящим возражений. — Пошли. Надо разобрать твою последнюю подачу. Ты снова слеп к ложному замаху вправо. Предлог был натянут, как струна. Но он звучал как команда. Как факт. Эндрю медленно перевел взгляд на Натаниеля. Пустота колыхнулась, в ней мелькнуло что-то – оценка, признание увиденного Натаниелем? Он не ответил. Не кивнул. Но одна светлая бровь медленно, едва заметно, поползла вверх, образуя высокую, вопросительную дугу на его бледном лбу. Микроскопический знак: Ладно. Интересно, куда это ты собрался? Он разжал пальцы на клюшке, позволив ей упасть на паркет со вторым за сегодня глухим стуком, и шагнул за Натаниелем, направляясь к выходу с корта. — Эй! — Дэн сорвалась с места, ее голос звонко прозвучал в натянутой тишине. Лицо выражало возмущение. — Куда вы намылились? У нас тренировка! Игра с Воронами на носу! Вы не можете просто взять и уйти! Это… Ее тираду прервал голос Натаниеля. Он не повышал тона. Не оборачивался. Просто бросил слова через плечо, ледяные и режущие, как стекло: — Можем. Мы с Эндрю готовы. Ты, кстати, тоже. Так что развлекайтесь. Взрослые скоро вернутся. Дэн захлопнула рот, покраснев. Возмущение боролось с обидой. Кевин закашлял. Сет открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал. Ваймак, стоявший у своего кабинета и смотревший на эту сцену с лицом, на котором смешались ярость, усталость и полное бессилие, тяжело вздохнул. Он провел рукой по лицу, смахивая невидимую грязь и раздражение. — Ладно! — рявкнул он, махнув рукой в сторону удаляющейся пары с таким видом, будто отмахивался от назойливых мух. — Если правда надо — идите! Но, Миньярд, Веснински! — его голос стал жестче, — Давайте без убийств. И чтобы к завтрашней утренней вы оба были здесь, целые и без новых сюрпризов из Окленда. Поняли? Ответа не последовало. Натаниель и Эндрю уже выходили из-под плексигласового купола, растворяясь в проходе, ведущем в раздевалки и дальше.  Натаниель – с целеустремленностью человека, знающего, куда ведет. Эндрю – с ледяной покорностью хищника, следующего за тем, кто вызвал его интерес, или за тем, кто просто оказался на пути, его карие глаза снова сфокусировались на спине Натаниеля, а светлая бровь все еще была чуть приподнята. Ваймак смотрел им вслед, его последний вздох был полон предчувствия новых, совершенно ненужных ему проблем. Тишина в бетонном коридоре за куполом корта была густой, звонкой после гвалта тренировки. Шаги эхом отдавались от голых стен. Натаниель шел чуть впереди, чувствуя на спине неотрывный, тяжелый взгляд карих глаз. Он знал, что ведет не просто игрока команды. Он вел бомбу с часовым механизмом, тикающей отголосками звонка из Окленда. — Куда? — спросил Натаниель, не оборачиваясь. Голос ровный, без давления. Простой вопрос. Он понимал. Понимал слишком хорошо, как прошлое может вцепиться в глотку и выбить почву. Эндрю сейчас был там – на краю, где контроль висит на волоске. За его спиной раздался короткий, резкий выдох, больше похожий на презрительный плевок. — Плевать. Натаниель не настаивал. Он знал цену таким словам. Его собственное прошлое шевелилось под рубцами на ребрах. Он скользнул взглядом по грязному окну в конце коридора, за которым маячили крыши кампуса. — Мы могли бы засесть на сегодня в пентхаусе, — хмыкнул он, почти невзначай, отводя взгляд куда-то за горизонт. — Там тихо. И высоко. Никто не достанет. — Предложение. Не приказ. Вариант. Ответа не последовало. Только шаги. Они вышли на парковку у заднего входа к спорткомплексу. Резкий запах асфальта и выхлопов сменил запах пота и резины. Эндрю, не замедляя шага, направился к своей черной «GS». Он щелкнул брелоком, дверь открылась. Он сел за руль, движение точное, без лишних жестов. Натаниель молча обошел капот и уселся на пассажирское сиденье. Пластик сиденья был прохладным. Салон пах сигаретным дымом, автомобильным освежителем с приторным ароматом «морской свежести» и чем-то металлическим, неуловимым. Эндрю вставил ключ, повернул. Двигатель заурчал низким, мощным басом. Одновременно он достал пачку сигарет, выбил одну, зажал губами. Щелчок зажигалки. Первая глубокая затяжка наполнила салон едким дымом. Он включил передачу, снял машину с ручника, тронулся с места резко, но плавно. Машина выехала с парковки, сливаясь с потоком. Натаниель смотрел в окно на мелькающие здания, студенческие общежития, газоны. Тишина в салоне была плотной, почти осязаемой. Только урчание мотора и шипение сигареты, когда Эндрю затягивался. — Как ты обычно… выпускаешь пар? — спросил Натаниель спустя пару минут. Тихо. Без нажима. Просто констатация факта потребности. Он не смотрел на водителя. Смотрел вперед, на дорогу. Эндрю молчал. Руки крепко держали руль на «без десяти два». Дым струйкой выходил из ноздрей. Он сделал еще одну затяжку, длинную, медленную, будто выкуривая вместе с табаком внутреннее напряжение. Светофор. Красный. Он остановился, нажал на педаль тормоза чуть резче, чем нужно. Сигарета была прикурена в пепельницу. Он снова затянулся. Натаниель не повторил вопрос. Не лез. Он сидел неподвижно, руки на коленях. Он знал – его слышали. Значит, ответ либо будет, либо нет. Давить – глупо. Опасно. Они уже подъезжали к высотке, где на верхнем этаже располагался пентхаус Натаниеля. Эндрю свернул на парковку у подъезда, ловко втиснув «Мазду» между двумя внедорожниками. Заглушил двигатель. Резкая тишина обрушилась в салон. Он вынул сигарету из пепельницы, сделал последнюю глубокую затяжку, держа ее между указательным и большим пальцем, затем раздавил о металл пепельницы с силой, говорящей о большем, чем просто тушение окурка. И только тогда, глядя прямо перед собой на кирпичную стену подъезда, он произнес, голос низкий, ровный, лишенный интонаций: — Мы с Рене устраиваем спарринги. С ножами. Натаниель замер. Не физически – тело осталось расслабленным в кресле. Но внутри все на мгновение остановилось. Его взгляд, скользивший по приборной панели, резко дернулся, цепляясь за вывеску небольшого круглосуточного продуктового через дорогу. Ярко-желтый свет витрины отразился в его глазах. Спарринги. С ножами. Рене. Образ вратаря «Лисов», обычно спокойного и рассудительного, столкнулся с этой новой, опасной гранью. Тишина в салоне после слов Эндрю о ножевых спаррингах с Рене повисла тяжелым, металлическим грузом. Натаниель кивнул, его взгляд, выхвативший яркий свет круглосуточного магазина через дорогу, задержался там на секунду дольше. В голове мелькнуло: Мороженое. Он вышел из машины – черного Lexus GS, мощного и неброского, как и его владелец. Натаниель не разбирался в марках, но линия кузова и тихий рык двигателя при трогании говорили о дорогой машине. Прохладный воздух обжег легкие после сигаретной духоты. Эндрю последовал за ним, его шаги бесшумны по асфальту. Натаниель не повернул сразу к подъезду своей башни. Он направился через дорогу, к ослепительно яркой вывеске «24/7 SuperSave». Эндрю, шедший чуть сзади, остановился у края тротуара. Светлые брови чуть сдвинулись, в карих глазах мелькнул немой вопрос: Куда? — Минуту, — бросил Натаниель через плечо, не объясняя. Он толкнул стеклянную дверь, впустив волну холода и искусственного света. Внутри было пусто, кроме сонного кассира-студента, уткнувшегося в телефон. Натаниель прошел мимо полок с чипсами и газировкой, прямо к морозильным ларям у дальней стены. Яркие упаковки кричали названиями и скидками. Он стоял, рассматривая ассортимент. Ваниль. Шоколад. Клубника. Печенье-крем. Фисташка. Его собственные вкусы были аскетичны – пища как топливо. Но он вспомнил. Несколько раз, поздно вечером, когда кампус затихал, он видел Эндрю у выхода из общаги «Лисов». Тот стоял в тени, опираясь на стену, и медленно, методично, почти медитативно, ел мороженое в вафельном стаканчике. Простое, ванильное. Казалось, это был единственный момент, когда его чертовски напряженные плечи хоть чуть-чуть опускались. Натаниель наклонился. Взял одну упаковку ванильного. Потом вторую. Третью. Взял шоколадное – на случай, если ваниль надоест. Фисташковое – для разнообразия. Пакет печенья-крем – почему бы и нет? Руки быстро наполнялись холодными коробками. Он не считал, просто брал, пока мог удержать. Абсурдное количество. Пластиковые углы впивались в пальцы. Подошел к кассе. Сонный кассир лениво начал сканировать коробку за коробкой, изредка бросая удивленные взгляды на покупателя и на гору мороженого. Натаниель расплатился наличными, не глядя на сдачу. Сунул купюры в карман. Взял два огромных пакета, набитых до отказа холодным грузом. Пластик натянулся, заскрипел. Вышел. Эндрю все так же стоял у края тротуара, спиной к магазину, курил, глядя куда-то поверх крыш. Дым струился в прохладный вечерний воздух. Он услышал скрип пакетов, обернулся. Его взгляд скользнул по перегруженным пакетам в руках Натаниеля, по торчащим из них разноцветным коробкам. Карие глаза, обычно такие нечитаемые, на миг расширились. Чистая, неотфильтрованная неожиданность. Светлая бровь снова поползла вверх, на этот раз выше, дугой настоящего недоумения. Он не сказал ни слова. Просто замер с сигаретой у губ, дым струйкой выходил из ноздрей. Натаниель прошел мимо него, направляясь к подъезду своей башни. Пакеты тяжело болтались, леденя пальцы. — В пентхаусе есть морозилка, — прокомментировал он сухо, как будто объяснял тактический ход. — И ложки. Думаю, хватит. Он не ждал ответа. Не нуждался в нем. Он просто шел, зная, что Эндрю последует. Тот действительно сделал последнюю затяжку, раздавил окурок о тротуар и пошел следом, его взгляд все еще прикован к набитым пакетам в руках Натаниеля. В его обычно каменном выражении читалось что-то новое – озадаченное, почти растерянное. Это было неожиданнее, чем любой ножевой спарринг. Высокоскоростной лифт взмыл бесшумно. Натаниель стоял, ощущая холод пакетов с мороженым сквозь тонкую ткань оранжевой игровой формы. Эндрю рядом – каменная статуя в форме вратаря, лишь легкое напряжение в челюсти выдавало бурю под поверхностью. Двери открылись прямо в гостиную пентхауса. Простор, панорамные окна на вечерний город, минимализм, кричащий о деньгах и отсутствии постоянного жильца. Воздух – стерильно чистый, холодный. Никакой чужой одежды. Только его пространство. Пустое. Натаниель направился к кухне-острову из белого мрамора. Швырнул пакеты на столешницу. Гулкий стук пластика. Открыл морозилку массивного холодильника. Струя ледяного пара. Методично укладывал коробки: ваниль, шоколад, фисташка, печенье-крем. Морозилка заполнилась яркими упаковками. Хлопнул дверцей. — Ложки в верхнем ящике справа, — бросил он через плечо Эндрю, уже отходя. Его взгляд скользнул по знакомой роскоши, останавливаясь на дверях, ведущих в спальни. Его спальни. Он знал Веснински. Знакомый холодный блеск, скрип идеального паркета под кроссовками. И знал их привычку прятать клыки за фасадом респектабельности. Оружие здесь было. Должно было быть. Эндрю не двинулся к ложкам. Он подошел к фальш-камину, голографическое пламя отражалось в его карих глазах. Прислонился к холодному мрамору каминной доски, скрестил руки на груди. Оранжевая форма резала глаз. Он смотрел на Натаниеля. Молча. Ожидающе. Светлые брови чуть сведены. Натаниель прошел мимо него, не в гостевую, а в свою спальню. Просторная, с огромной кроватью, почти нетронутая. Шкаф-купе во всю стену из темного матового дерева. Он распахнул створки. Внутри – пустота. Несколько вешалок с парой его черных толстовок и джинсами. Нижняя полка – несколько пар кроссовок, стопка новых, упакованных в пленку черных футболок и спортивных шорт. Видимо, Нейтон или служба побеспокоились о базовом гардеробе для призрачного хозяина. Бонус. Но не это он искал. Его пальцы, тонкие, обученные Лолой чувствовать невидимое, скользнули по гладкой внутренней стенке шкафа. Вниз. К нижней кромке. Правый угол. Там. Нащупал едва заметный выступ. Нажал. Тихий щелчок. Панель в дне шкафа, размером с крупную книгу, бесшумно отъехала. Внутри ниши – не пистолеты, не клинки. Четыре кожаных рулона, плотно скатанных. Натаниель вытащил один. Развернул. Внутри, на мягком ворсе, закрепленные кнопками – тренировочные ножи. Тяжелый, прочный полимер. Черный, матовый. Идеальный баланс настоящего клинка, но с тупым лезвием и закругленным кончиком. Для спарринга без летального исхода. Лола бы презрительно фыркнула. Веснински – предусмотрели. Он схватил два рулона. И с полки – две черные футболки и две пары черных шорт из новенькой стопки. Душ? Позже. Сейчас нужна была разрядка для хищника, замершего у его камина. Вернувшись в гостиную, Натаниель бросил рулоны с ножами на низкий стеклянный кофейный столик. Они развернулись, обнажив черные полимерные клинки. Рядом положил одежду. Эндрю перевел взгляд с ножей на шорты и футболки. Карие глаза – все та же пустота, но светлая бровь дернулась вверх на долю секунды. Недоумение? Или оценка находчивости? — Тренировочные, — пояснил Натаниель коротко. — И одежда. — Он кивнул на шорты и футболку. — Чистая. Переоденешься потом. Эндрю молча взял предложенную одежду, скомкал, отшвырнул на ближайшее кресло. Не сейчас. Его внимание было приковано к ножам. Он взял один полимерный клинок, взвесил в руке. Провел большим пальцем по тупому обуху. Ощутил баланс. Короткий, почти невидимый кивок. Себе. Признание. Затем взял второй нож, повертел, отложил обратно – один ему хватало. Его взгляд поднялся на Натаниеля. Тяжелый. Готовый. Натаниель уже отодвигал тяжелый стеклянный столик в сторону. Паркет блестел под потолочными светильниками. Он поднял оставшийся нож. Приятная тяжесть. Холод полимера. Знакомое чувство продолжения руки. Он принял стойку – низкую, сбалансированную, ноги чуть согнуты, вес на носках. Клинок – продолжение руки, направленное к Эндрю. — Правила? — голос ровный. Деловой. Они оба знали – это не игра. Способ вернуть контроль. Выпустить яд. Без крови. Но с яростью под кожей. Эндрю не ответил сразу. Он сбросил кроссовки, оставаясь в носках. Сделал шаг на очищенный паркет. Его карие глаза сузились, сфокусировались на Натаниеле с хищной интенсивностью. Он поднял свой нож. Короткий, резкий взмах – воздух свистнул. — До первой крови, — произнес он тихо, голос – лезвие бритвы. Не о настоящей крови. О первом чистом попадании. О потере контроля. О признании поражения. — Или пока не надоест. Натаниель ответил едва заметным кивком. Уголки губ дрогнули в подобии усмешки. — Надоесть, — парировал он так же тихо, — будет сложно. Эндрю двинулся первым. Бесшумный сгусток ярости и контроля. Его нож – черная молния – метнулся к предплечью Натаниеля. Танец с тупыми клинками начался под огнями Палметто, в стерильной роскоши пентхауса, где пахло мороженым, сигаретным дымом Эндрю и статическим электричеством неназванной угрозы. Оранжевая форма резала глаз, но в их движении уже была только смертельная грация и хрустальная ясность цели – вернуть себе эту ночь. Полимерные клинки свистели в тишине гостиной, рисуя в воздухе черные дуги. Стук тупых лезвий при блоке – глухой, упругий, как удар палкой по плотной резине. Они двигались по очищенному пространству перед окнами – два призрака в оранжевом, отбрасывающие длинные, искаженные тени на паркет. Эндрю атаковал первым, всегда первым. Его стиль был агрессивным, напористым, как таран. Короткие, резкие выпады, удары снизу вверх, целящиеся в корпус, руки, ноги. Каждое движение – экономичное, лишенное излишеств, но несущее в себе холодную ярость звонка из Окленда. Нож в его руке был продолжением воли. Натаниель парировал, отступал, уворачивался. Лола вбила в него инстинкты змеи – гибкой, терпеливой, смертоносной в контратаке. Он использовал пространство, заставляя Эндрю гоняться, выматывая его напор собственной яростью. Его блоки были четкими, отводящими силу удара в сторону. — Твоя Лола не учила смотреть под ноги? — Эндрю силой отбросил его блок, клинок промчался в сантиметре от бедра Натаниеля. Голос – ровный, но с лезвием сарказма. — Учила добивать упавших, — парировал Натаниель, делая резкий шаг в сторону, его нож метнулся к запястью Эндрю. Тот едва отвел руку. — Но ты пока на ногах. Они кружили, дыхание стало глубже, ровнее, несмотря на нагрузку. Пот стекал по вискам, пропитывая оранжевую ткань. Удар. Блок. Скольжение. Еще удар. Эндрю, развернувшись на пятке, послал мощный горизонтальный удар в ребра. Натаниель прыгнул назад, чувствуя, как ветер от клинка бьет по майке. — Медленно, Веснински, — процедил Эндрю, не давая передышки, снова сближаясь. Его карие глаза горели холодным огнем концентрации. — Или шрамы мешают? — Мешают только твои разговоры, — Натаниель парировал серию быстрых тычков, отступая к окну. Огни города пылали где-то далеко внизу, отраженные в стекле. В отражении мелькнули их фигуры – две оранжевые вспышки в полумраке огромной комнаты. Именно тогда Натаниель заметил. Заметил, как напрягаются мышцы предплечья Эндрю при ударе. Как играет бицепс под мокрой от пота тканью майки, когда он отводит мощный выпад. Силу, скрытую под кажущейся худобой. Контроль над каждым мускулом. Мысль пронеслась, ясная и нелепая посреди боя: Допустим, мне нравится. Он замер на долю секунды. Слишком долго. Мысль о тепле, о странном притяжении, о нравится– отвлекла. Эндрю не упустил шанс. Его нога – быстрая, как хлыст – зацепилась за щиколотку Натаниеля. Одновременно плечо врезалось в грудь, сбивая дыхание. Натаниель почувствовал, как теряет равновесие, как паркет уходит из-под ног. Он падал на спину, инстинктивно подняв руки, чтобы смягчить удар, но полимерный нож выскользнул из пальцев и отлетел в сторону с глухим стуком. Прежде чем он успел вдохнуть, Эндрю был на нем. Коленом прижал его запястье к полу. Другой рукой уперся ему в грудь, не давая подняться. И главное – тупой, холодный кончик тренировочного ножа уперся Натаниелю прямо в яремную ямку, под кадык. Давление было точным, не давящим, но неоспоримым. Натаниель замер. Лежал на спине, глядя в потолок, потом перевел взгляд вниз, на Эндрю. Тот сидел верхом на нем, дыша чуть чаще обычного, карие глаза прищурены, светлые волосы слиплись на лбу. Его лицо было каменным, но в глазах читалось удовлетворение охотника, настигшего добычу. Тишина повисла густая, звонкая после стука ножей и тяжелого дыхания. Натаниель чувствовал вес Эндрю на себе, тепло его тела сквозь мокрые майки, холод полимера на горле. И эту мысль: Допустим, мне нравится. Эндрю наклонился чуть ближе. Его голос был низким, хрипловатым от напряжения, но абсолютно спокойным, как будто констатировал погоду: — Тут ты должен сказать «сдаюсь». Иначе умрешь. После всех твоих побед, я был уверен, ты в курсе. Натаниель сглотнул. Кончик ножа слегка сдвинулся под кожей. Он посмотрел в эти карие глаза, так близко. Увидел в них свое отражение – растерянное, с глупо приподнятыми бровями. Он открыл рот. Закрыл. Сердце колотилось где-то в горле, но не от страха. От чего-то другого, более нелепого и неожиданного. Мысль о банкете, о вечере, который он ненавидел, всплыла сама собой, подогретая абсурдностью положения и теплом тела Эндрю на себе. Он снова открыл рот. Слова вырвались сами, тихие, чуть хриплые, но совершенно отчетливые: — Пойдешь со мной на Осенний банкет? Эффект был мгновенным. Каменная маска Эндрю треснула. Его карие глаза, всегда такие нечитаемые, резко расширились. Настоящее, чистое, немое потрясение. Светлая бровь взлетела почти до линии волос. Давление ножа на горло Натаниеля ослабло, кончик отъехал на сантиметр. Он не отвечал. Он просто смотрел. Смотрел на Натаниеля, как будто тот внезапно заговорил на древнем шумерском или вырос вторую голову. В гостиной повисла тишина, нарушаемая только их тяжелым дыханием и далеким гулом города. Оранжевая форма вдруг показалась Натаниелю невероятно нелепой, а полимерный нож у горла – совершенно неуместным в контексте только что заданного вопроса. Тупой кончик ножа все еще давил на яремную ямку. Карие глаза Эндрю, расширенные от шока вопроса, сузились до опасных щелочек. Недоумение сменилось холодным, аналитическим сканированием. Его голос, когда он заговорил, был низким, хрипловатым от напряжения, но пронизанным стальным скепсисом и... странным ожиданием: — Ты не интересуешься. — Он произнес фразу как приговор, как цитату из их прошлого разговора в Колумбии. Фразу, где Натаниель четко обозначил свою позицию: ни мужчины, ни женщины – просто выживание. Никакого места для этого. Никогда. — Банкеты? Кавалеры? Это про интерес, Веснински. Ты сейчас говоришь как человек, которому вдруг стало... интересно. — В его глазах читался вызов: Объясни. Сейчас. Натаниель почувствовал, как жар стыда и глупости смешался с новой волной – острой, пронзительной ясностью.  Он лежал под Эндрю, ощущая вес, тепло, силу. Городские огни за окном плыли. И сквозь абсурдность положения, сквозь стук собственного сердца, прорвалось осознание: Раньше – не интересовался. Вообще. Никем. Потому что интерес был роскошью. Потому что каждая мысль, каждое чувство были направлены на то, чтобы пережить следующий день, следующий удар. Потому что Лола выжгла в нем все, что могло отвлечь от ее "тренировок". Но здесь... В Пальметто... В этой странной, новой жизни, где было тепло под ребрами, где команда волновалась за него, где стоящий над ним хищник с ножом у горла вызывал не панику, а... что-то еще... Здесь было пространство. Пространство, чтобы наконец спросить себя: А что, если? Что, если попробовать? Что, если этот интерес... возможен? Для меня? Он встретился взглядом с Эндрю. Не отводя глаз. Голос его звучал тихо, хрипло от давления на горло, но абсолютно четко, без тени оправдания, просто констатация фундаментального сдвига: — Не интересовался. — Раньше. Слово висело в воздухе тяжелым, звонким колоколом. Прошлое. Выживание. Пустота. — Теперь… изучаю. — Настоящее. Возможность. Ты. Эндрю замер. Его карие глаза, такие близкие, пронзили Натаниеля. Он видел не ложь, не игру. Он видел оголенный нерв, первый шаг в абсолютно новую, неизведанную территорию. Видел риск, который Натаниель только что на себя взял. Давление ножа на горло ослабло. Кончик отъехал на пару сантиметров. Не отпуская, но давая пространство. Признание. Принятие смелости этого шага в неизвестность. Но контроль был важен. Всегда. Игра еще не закончена. — Если признаешь поражение, — произнес Эндрю, его голос потерял хрипотцу, стал ровнее, но не мягче. Он вернул нож в исходное положение у горла, подчеркивая правила их спарринга. — Скажи «сдаюсь». И точка. Натаниель почувствовал знакомый привкус азарта и отказа от капитуляции. Признать поражение здесь? Когда он только что сделал самый уязвимый шаг в своей жизни? Нет. Не в его правилах. Никогда. Уголки его губ дрогнули в едва уловимой усмешке. — Это не поражение, — прошептал он. И двинулся. Не назад, не для защиты. Вперед. Резко, используя минимальный зазор отодвинутого ножа. Его свободная рука (та, что не была прижата коленом Эндрю) метнулась не к ножу противника, а к его запястью, держащему нож. Не для того, чтобы отвести, а чтобы зафиксировать. Одновременно корпус Натаниеля извернулся с гибкостью змеи, бедрами создав рычаг. Колено Эндрю, прижимавшее его запястье, соскользнуло. И в следующий миг Натаниель, используя всю силу ног и спины, перевернул их. Теперь Эндрю лежал на спине на холодном паркете. Натаниель сидел верхом на его бедрах, его собственная свободная рука (та, что была прижата) теперь сжимала запястье Эндрю, прижимая его руку с ножом к полу в стороне. А его другая рука – та, что только что была свободна – держала свой отлетевший ранее тренировочный нож. И его тупой кончик теперь давил на яремную ямку Эндрю. Точь-в-точь как минуту назад. Натаниель дышал тяжело, капли пота падали с подбородка на оранжевую майку Эндрю. Его глаза горели не яростью, а вызовом и странной, почти лихорадочной уверенностью, рожденной его собственным признанием. Он наклонился чуть ниже. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Он чувствовал дыхание Эндрю, видел расширенные от неожиданности и адреналина карие зрачки. — Так ты пойдешь со мной? — повторил Натаниель свой вопрос, голос низкий, хриплый, но без тени сомнения. Он надавил кончиком ножа чуть сильнее, не причиняя боли, но подчеркивая серьезность момента. — Говорят, я хороший кавалер. Могу защитить. — В его глазах вспыхнула искра того самого черного, самоуверенного юмора, который был его щитом в «Гнезде». Но теперь в нем была и новая нота – азарт исследования. Исследования себя. Исследования Эндрю Миньярда. Исследования этой новой, пугающей и манящей возможности под названием «интерес». Эндрю лежал под ним, обездвиженный не столько физически (он мог бы вырваться, они оба это знали), сколько абсолютной неожиданностью поворота и оголенной дерзостью вопроса, заданного в такой позиции. Его каменная маска была окончательно снесена. На смену ей пришло выражение глубокого, неподдельного ступора, смешанного с тенью чего-то, что могло быть... уважением? Или просто шоком от того, что Натаниель Веснински, бывший инстинкт выживания в человеческой оболочке, только что прыгнул в бездну чувств с таким бесстрашием. Он молчал. Просто смотрел. Дыхание его участилось. Тишину гостиной разрезало хриплое дыхание. Натаниель чувствовал жар Эндрю под собой, вибрацию напряженных мышц, готовых к взрыву. Его собственный нож давил на яремную впадину Миньярда, но в карих глазах под ним не было страха – лишь ледяная ярость и вызов. Признание «изучаю» повисло между ними, как взведенный курок. — С чего ты взял… — начал Эндрю, голос был тихим, опасным, — …что я хочу быть частью твоего эксперимента? — Удар «эксперимента» был точным, язвительным. Натаниель не успел ответить. Эндрю рванулся. Не назад, не для защиты – в контратаку. Его свободная нога, согнутая в колене, ударила Натаниеля сбоку по корпусу, не больно, но достаточно, чтобы нарушить баланс. Одновременно запястье, которое Натаниель пытался прижать, вывернулось с змеиной гибкостью и силой. Полимерный клинок Эндрю вырвался. И в следующее мгновение Натаниель почувствовал знакомый холодок у собственного горла. Он инстинктивно отпрянул, но не отпустил запястье Эндрю, держащего его нож. Их тела, сплетенные в борьбе, качнулись, перевернулись еще раз, ударились о паркет. И замерли. Они лежали на боку, лицом друг к другу, в причудливом, смертоносном объятии. Правая рука Натаниеля все еще сжимала запястье Эндрю, чей тренировочный нож был прижат к горлу Натаниеля – тупой конец давил на яремную впадину. Левая рука Эндрю была вывернута, но его пальцы вцепились в запястье Натаниеля, чей собственный нож был направлен острием к горлу Эндрю. Одинаково. Симметрично. Пат. Нож у горла против ножа у горла. Взаимное гарантированное уничтожение. Или спасение. Ничья. Дыхание сбитое, в груди колотились сердца, пропитанные адреналином и яростью. Пот стекал по вискам, смешиваясь на паркете. Они смотрели друг другу в глаза, запертые в этом мертвом равновесии. Никто не мог двинуться без риска спровоцировать финальный акт. Никто не доминировал. Никто не контролировал. Они были равны. В силе. В ярости. В уязвимости. Впервые в их жизнях, где кто-то всегда пытался дергать за ниточки – Лола, Тецудзи, Мэри, система – здесь и сейчас контроль принадлежал только им двоим. И он был паритетом. Эндрю первым нарушил тишину. Короткий, резкий выдох, больше похожий на хмыканье. Его карие глаза, такие близкие, сканировали лицо Натаниеля. — С чего ты взял, — повторил он, голос хриплый, но уже без прежней ледяной ярости, скорее с усталым скепсисом, — что я хочу быть частью твоего эксперимента? Натаниель не дрогнул. Его взгляд, обычно такой острый и расчетливый, сейчас был открыт, странно беззащитен в своей решимости. Голос прозвучал тихо, но твердо, сквозь учащенное дыхание: — Потому что ты все еще не собрал пазл под названием Натаниель Веснински. Эндрю замер. Его губы, сжатые в тонкую линию, дрогнули. В глазах мелькнуло что-то – не усмешка, но почти. Горечь? Признание? Он медленно покачал головой, едва заметное движение. — О, Натаниель, — прошептал он, и в его голосе впервые прозвучала не саркастическая нотка, а что-то похожее на… усталую правду. — Ты не пазл. — Он сделал паузу, его взгляд скользнул по шрамам, видным на шее Натаниеля под отодвинутым воротником майки, потом вернулся к его глазам. — Ты хрусталь. Который разбился на миллион осколков. Очень тяжело собрать единый образ… — Он замолчал, будто подбирая слова, его пальцы непроизвольно чуть сильнее сжали запястье Натаниеля. — …не потеряв маленький кусочек. Слова повисли в воздухе, тяжелые и точные, как их ножи. Они отражали не только Натаниеля, но и его самого. Хрусталь. Осколки. Потерянные кусочки. Эндрю видел. Видел слишком много. Натаниель почувствовал, как что-то сжимается внутри. Не боль. Не страх. Признание. Грубая, режущая правда. Он был разбит. На осколки боли, страха, ярости, пустоты. И собрать их воедино, не потеряв ни одного – невозможно. Ужасающе, освобождающе невозможно. Он первым ослабил хватку. Его пальцы разжались на запястье Эндрю. Не сдался. Просто… отпустил. Его нож у горла Эндрю опустился на пару сантиметров, острие теперь смотрело в пустоту. Эндрю почувствовал это. Он не отдернул свой нож сразу. Его взгляд еще секунду держал Натаниеля, изучая, оценивая последствия его слов. Потом медленно, очень медленно, он убрал клинок от горла Натаниеля. Его пальцы разжали запястье Натаниеля. Он откатился на спину, лежа рядом, уставившись в потолок. Дыхание выравнивалось, но в груди все еще бушевало. Натаниель остался лежать на боку, глядя на профиль Эндрю. Горло саднило от давления ножа, мышцы горели от напряжения боя. А в голове звенели слова: Хрусталь. Осколки. Потерянные кусочки. Это было страшнее любой угрозы Лолы. И правдивее. Тишина снова заполнила комнату, но теперь она была другой. Не натянутой, а усталой. Разряженной. Напоминанием о взаимном уничтожении, которое не случилось. О равновесии, которое они нашли на краю. Эндрю первым поднялся. Мягко, как кошка, встал на ноги. Он не смотрел на Натаниеля. Прошел к кухонному острову, к морозилке. Распахнул дверцу. Холодный пар вырвался наружу. Он достал наугад коробку – ванильное. Разорвал упаковку. Достал два пластиковых стаканчика с мороженым внутри, без ложек. Вернулся в гостиную. Швырнул один стаканчик Натаниелю, который все еще лежал на паркете. Тот поймал его рефлекторно. Холод обжег пальцы. Эндрю уселся на пол, прислонившись спиной к отодвинутому дивану. Отломил кусок пластикового края стаканчика, используя его как импровизированную ложку. Зачерпнул мороженое. Сунул в рот. Смотрел куда-то в пространство перед собой. Его профиль на фоне огромных окон с мерцающими огнями города был резким, замкнутым. Натаниель медленно сел. Развернул свой стаканчик. Ванильное. Простое. Он отломил кусок пластика. Зачерпнул. Вкус холодной сладости разлился по рту, странно контрастируя с горечью слов Эндрю и адреналином боя. Он ел молча, глядя на спину Эндрю, на острые линии плеч под оранжевой тканью. Ничья. Равновесие. Хрусталь. И холодное ванильное мороженое посреди разбитого на осколки вечера. Это было все, что у них было. Пока. Тишина гостиной пентхауса была плотной, нарушаемой лишь скрежетом пластика ложек по дну стаканчиков и далеким гулом ночного города за панорамными окнами. Холодная сладость ванильного мороженого странно контрастировала с липким потом на коже и металлическим привкусом адреналина, все еще витавшим в воздухе после спарринга.  Натаниель сидел, прислонившись спиной к холодному стеклу кофейного столика, доедая последние крошки. Эндрю напротив, откинувшись назад и прислонившись к массивному дивану, прикрыл глаза. Острые черты его лица на мгновение сгладились, смытые усталостью и неестественным для него миром покоя. Казалось, он растворялся в этом редком моменте, подаренном холодным десертом и исчерпанной яростью. Затем веки приподнялись, открыв карие глаза, лишенные обычной ледяной пленки, но все еще глубокие и нечитаемые. Он заговорил. Голос был ровным, монотонным, лишенным интонаций, будто зачитывал сухой протокол, а не пересказывал осколки собственного ада. — Хиггинс был моим куратором. — Пауза. Короткая, тяжелая. — В той самой программе для «проблемных подростков». — Кавычки в его голосе висели горькими, ядовитыми крючками. — Он нашел Аарона. Пришел ко мне однажды, поставил перед фактом: «Эндрю, у тебя есть гребаный близнец!». Мне было четырнадцать. — Глубокая пауза. Он открыл глаза шире, резко повернув голову к Натаниелю. Карие зрачки сканировали его лицо, ища малейшую трещину – жалость, отвращение, ложное сочувствие. — Мать сдала нас с Аароном в систему сразу после того, как родила. Потом… — Губы Эндрю искривились в безрадостной гримасе. — Видимо, совесть сгрызла. Или просто захотелось игрушку. Решила забрать одного обратно. — Он замолчал, его взгляд впивался в Натаниеля, требуя понимания без лишних слов. — Как ты догадался, это был не я. Натаниель встретил этот пронзительный взгляд. Не отвел. Не моргнул. Его собственное лицо оставалось маской спокойствия, но в глубине глаз читалось лишь внимание и принятие. Он не задавал вопросов. Не копал глубже. Он просто слушал. Впитывал. Брал дарованную правду как драгоценность, не требуя большего. Эндрю видел это. Видел, как Веснински просто принимает. Это было… ценно. Он хмыкнул, звук был сухим, как осенний лист под ногой, и продолжил, уже глядя куда-то в пространство над головой Натаниеля. — Хиггинс завел дело на одного из приемных отцов. — Голос стал еще ровнее. — Кто-то… пожаловался. Тишина повисла густая, звонкая. Натаниель почувствовал тяжесть недоговоренности. Он не спросил «на кого?». Не потребовал имени. Он просто кивнул. Один раз. Коротко и ясно. Признавая факт. — Они найдут на него что-то? — спросил он тихо, почти шепотом. Вопрос был о деле. О его последствиях. Эндрю медленно перевел взгляд обратно на Натаниеля. Оценивающе. Взвешивая. Его губы тронула тень горькой усмешки. — На него? — Пауза. — Нет. — Слово прозвучало как приговор, а за ним в воздухе повисло неозвученное: Найдут на другого. — Ричард Спир… — Голос на мгновение изменился, стал чуть более плоским. — Обычный работяга. Дом. Семья. Футбол по воскресеньям с соседями. С ним проблем нет. — В тоне слышалось странное, почти защитное напряжение. Натаниель сжал пустой стаканчик. Вопросы горели на языке. Он подавил их. Принял границу. Но один вырвался, грубый, как его собственные шрамы: — Ты… — он запнулся, подбирая слова. — Ты был в хороших семьях? Когда… до Спира? В других местах? Эндрю сузил глаза до опасных щелочек. Взгляд стал острым, колючим. Он окинул Веснински медленным, оценивающим взглядом с ног до головы. Потом презрительно сморщил нос. — Я таких не помню. — Пауза. Он намеренно выдержал ее. — Иди в душ, Веснински. Ты воняешь потом, пылью паркета и глупыми вопросами. От тебя разит за километр. Натаниель неожиданно фыркнул. Короткий, резкий звук, похожий на сдавленный смех. Он ткнул смятым стаканчиком в сторону Эндрю. — Ты не ответил на мой вопрос, — повторил он, глядя ему прямо в глаза. Вызов без агрессии. Эндрю поднялся с пола одним плавным движением. Отряхнул невидимую пыль с оранжевых шорт. Подхватил черную футболку и шорты с кресла. — А ты не сдался,  — бросил он через плечо, уже делая шаг в коридор. Голос — низкий, плоский, как лезвие. Констатация. Напоминание об условии: признай поражение — и тогда поговорим. Натаниель не признал. Он перевернул столы. Натаниель поднялся на одно колено, взгляд прикован к спине Эндрю. Глупый вопрос о банкете висел между ними. Он вложил в слова всю свою новую решимость: — Но ты не сказал «Нет». Не вопрос. Контраргумент. Факт. Эндрю мог отвергнуть. Резко, ледяно. Он этого не сделал. Уклонился, спрятался за сарказм. Но не сказал нет. Эндрю замер на пороге коридора. Спина, окутанная оранжевой тканью, напряглась. Пауза растянулась, наполненная гулом их сердец. Он медленно, очень медленно, повернул голову ровно настолько, чтобы его профиль был виден Натаниелю. Не все лицо, только резкая линия скулы, уголок сжатых губ. Его голос, ровный, без тени колебаний, отчеканил в тишину: — Не сказал. — Коротко. Ясно. Факт. Подтверждение. И прежде чем Натаниель успел вдохнуть, Эндрю шагнул вглубь коридора. Голос донесся громче, с колючей небрежностью, но с ноткой обязательности: — Найди нормальный костюм. Не хочу, чтобы обо мне сплетничали из-за твоего ужасного вкуса. Представь, что у тебя есть чувство стиля. Хотя бы на один вечер. Дверь в ванную резко захлопнулась. Звук поворачиваемого крана, сильный напор воды, ударяющей по кафелю. Натаниель стоял на колене посреди гостиной. Скомканный стаканчик беззвучно упал на паркет. Плеск воды за стеной. Липкость пота. Привкус ванили. В голове звенели: Не сказал. Найди нормальный костюм. Он медленно опустился обратно на пол. Уголки губ дрогнули, потянулись вверх. Ясное понимание озарило лицо. Эндрю Миньярд плевать хотел на сплетни. Это был его шифр. Колючий, как терновник. Но кристально ясный: «Да, придурок. Я пойду с тобой.» Согласие. Добровольное. Добытое в спарринге, оплаченное осколками правды и закрепленное тупым лезвием полимерного ножа. Запечатанное звуком воды в ванной. Паркет под босыми ногами был прохладным. Натаниель стоял посреди гостиной, слушая, как за стеной ревел душ. Голос Эндрю – «Найди нормальный костюм» – все еще висел в воздухе, тяжелый и неоспоримый. Сдаваться? Никогда. Но действовать нужно было. Сейчас. Он схватил свой мобильник – черный, безликий, купленный за наличные в Аризоне. Пальцы пролистали контакты. Не Нейтон. Не служба. Приложение доставки. Он тыкал в экран с яростной концентрацией, будто разрабатывал тактику против «Воронов». Пицца? Да. Лапша? Обязательно. Суши? Почему нет. Бургеры? Парочка. Паста? Карбонара и болоньезе. Азиатский вок? Да. Десерты? Чизкейк, тирамису, пара порций того ванильного мороженого, что уже было в морозилке – на всякий случай. Корзина раздувалась, как пузырь. Он видел, как Эндрю ел – быстро, почти незаметно, поглощая калории как топливо, без разбора. Что он предпочитал? Загадка. Значит – все. Весь ассортимент в радиусе пяти километров. Он добавил еще один чизкейк и нажал «Оплатить». Плевать. Веснински могли себе позволить абсурд. Шум воды стих. Натаниель метнулся в свою спальню, в душ. Горячие струи смывали пот, пыль паркета, остатки адреналина и глупую липкость от стаканчика мороженого. Он тер кожу мочалкой, пока она не закраснелась, пытаясь стереть и ощущение ножа у горла, и смущающую теплоту под ребрами. Хрусталь. Осколки. Слова Эндрю жгли сильнее воды. Он вышел, натягивая свежие черные шорты и такую же футболку, когда в домофоне пронзительно заверещал звонок. Курьер. Нет. Курьеры. Натаниель тыкнул кнопку, открывая доступ на этаж и в квартиру. Через минуту в дверь гостиной постучали. Он распахнул. На пороге стояли два измученных на вид парня в униформе разных сервисов. Его глаза округлились при виде горы пакетов и сумок, которые они тащили. Запахи смешались в густую, абсурдную ауру – томатный соус, имбирь, жареное мясо, ваниль. — Ставьте на кухню, — бросил Натаниель, отступая. — На стол. Где поместится. Они засуетились, расставляя контейнеры, коробки, пакеты на огромной мраморной столешнице. Стол исчез под нашествием еды. Пицца соседствовала с суши, лапша – с бургерами, паста – с воком. Десерты теснились на краю. Курьеры переглянулись, явно решив, что владелец пентхауса либо устраивает оргию, либо сошел с ума. Получив щедрые чаевые наличными (Натаниель сунул купюры, не глядя), они ретировались. Дверь закрылась с тихим щелчком. Натаниель обернулся. Эндрю стоял в проеме коридора. Чистый. В новых черных шортах и просторной черной футболке, которая, вопреки ожиданиям, сидела на его широких плечах и узкой талии идеально, подчеркивая атлетичную фигуру без намека на мешковатость. Мокрые светлые волосы были взъерошены. Его карие глаза скользнули по Натаниелю, потом медленно, с ледяной театральностью, перевели взгляд на кухонный остров. На гору еды, которая могла накормить отряд голодных «Лисов» на неделю. Одна светлая бровь медленно, выразительно поползла вверх. Высокая дуга немого, убийственного вопроса: «Ты окончательно ебнулся? Нас здесь двое.» Натаниель почувствовал, как по спине пробежал знакомый холодок стыда. Он пожал плечами, стараясь выглядеть невозмутимым, но избегая прямого взгляда Эндрю. — Я не знал, что ты будешь, — произнес он ровно, глядя куда-то в район коробки с лапшой. Ложь была прозрачной, как плексиглас корта. Он заказал после того, как Эндрю ушел в душ. После его согласия. Эндрю закатил глаза с таким сокрушительным сарказмом, что Натаниелю стало физически жарко. — О да, — протянул Эндрю, его голос капал ядом. Он сделал шаг к кухне, его взгляд скользнул по пицце, суши, пасте. — Спросить: «Эй, Миньярд, что ты хочешь жрать?» Это же так чертовски тяжело. На грани человеческих возможностей. Надо быть гением уровня Кевина, чтобы осилить. Он потянулся через стол, схватил самый большой контейнер с дымящейся лапшой в остром соусе и палочки. Развернулся и направился к огромному дивану перед гигантским телевизором. Уселся в дальний угол, поджав под себя ноги. Открыл контейнер. Пар брызнул в воздух. Он воткнул палочки в лапшу, не глядя на Натаниеля. Натаниель замер на секунду. Затем двинулся к кухне. Взял наугад – коробку с пастой карбонара. Достал вилку. Подошел к дивану. Не сел рядом с Эндрю. Выбрал кресло под углом, на почтительном расстоянии. Уселся. Открыл коробку. Запах сливочного соуса и бекона заполнил пространство. Эндрю не повернулся. Он щелкнул пультом. Телевизор ожил, заливая гостиную мерцающим голубым светом. Какой-то старый боевик с погонями и взрывами. Звук был приглушен до фонового гула. Больше не было слов. Только хруст палочек Эндрю о картонный контейнер, звон вилки Натаниеля о пластик, приглушенные выстрелы и рев моторов с экрана. Они сидели в разных уграх большого, полутемного пространства пентхауса Веснински, разделенные морем мрамора и немой договоренностью не лезть друг к другу. Ели. Смотрели кино, которое ни один из них не воспринимал. Дышали одним воздухом, пропитанным запахом десятка блюд и невысказанной сложностью того, что только что произошло между ними. Вечер, начавшийся криком Ваймака и свистом полимерных клинков, закончился этим: тяжелым, насыщенным, неловким, но удивительно прочным молчанием. И хлюпаньем лапши в контейнере у Эндрю Миньярда. ******** Тишину комнаты 311 разрезал вибрирующий гудок телефона Натаниеля. Он отложил клюшку, которую чистил с почти медитативной концентрацией, и посмотрел на экран. *Нейтон.* Брат звонил редко, и почти всегда – по делу. — Веснински, — ответил Натаниель, голос ровный. — Нат, — голос Нейтона звучал деловито, без обычной для него попытки светской любезности. — Мне сказали, тебе нужен костюм. Для завтрашнего банкета. Натаниель замер. Как? Откуда? Он никому не говорил. Ни слова. Только Эндрю знал... Или думал, что знал. Мысль о том, что за ним следят даже здесь, в Пальметто, скользнула холодной змеей по спине. Но он подавил ее. Веснински имели ресурсы. И интересы. — Да, — коротко бросил он в трубку. — Хорошо. Черный, однобортный. Твой размер. Рубашка белая. Галстук... — Нейтон слегка запнулся, будто советуясь с кем-то невидимым. — ...черный шелк. Без узоров. Доставят в общагу сегодня к восьми. Подпишешь – оплачу. — Никаких вопросов зачем. Никаких "с кем идешь?". Просто решение. Эффективное. Дорогое. Натаниель молча кивнул, забыв, что брат не видит. — Хорошо, — повторил он. Пауза. Неловкая? Расчетливая? Натаниель уже хотел положить трубку, когда голос Нейтона снова зазвучал, на этот раз тише, с металлической ноткой, спрятанной под гладкой поверхностью: — Кстати... Приглядись завтра к спине Рико. Кажется, его осанка... заметно ухудшилась за последнюю неделю. Особенно когда он поворачивается спиной к камерам. — Еще одна микро-пауза. — Очень некрасиво смотрится. Ледяная волна прокатилась по Натаниелю. Он понял. Сразу. Без сомнений. Слова "осанка", "некрасиво", "камеры" сложились в жуткую, кристально ясную картину. Рико. Его публичное разоблачение Нейтона на ток-шоу. Его грязный намек на связь с Ичиро Мориямой. Наследником. Главной ветви. И вот плата. Быстрая. Неотвратимая. По законам семьи Морияма, которые Веснински знали слишком хорошо. Не пуля. Не нож. Клеймо. Выжженное раскаленным металлом прямо на спине. Предупреждение. Первое. Или второе. Но не третье. Третьего не дано. Только смерть. Прошла всего неделя. Рико, привыкший к боли трости Тецудзи, но не к этому... Не к вечной метке позора и смертельной опасности. Натаниель знал этот запах. Горелой кожи. Знакомый ужас. Знакомую пустоту после. Натаниель чуть не рассмеялся. Коротко, хрипло, без звука. Ирония была черной, как уголь. Рико, пытавшийся унизить его, Натаниеля, своими намеками на шрамы, сам получил клеймо. На всю жизнь. На всю короткую, возможно, жизнь. — Хорошо, — произнес он в третий раз, и в этом слове был лед, и понимание, и что-то почти... благодарное брату за информацию. За предупреждение. За молчаливую солидарность крови. — Удачи завтра, — сказал Нейтон, и в его голосе впервые прозвучало что-то, отдаленно напоминающее тепло. Или просто удовлетворение от исполненного долга. Трубка отключилась. Натаниель опустил телефон. Смотрел в стену, но видел не ее. Видел спину Рико. Воображал аккуратный, уродливый знак, выжженный на коже между лопатками. Символ падения. Символ того, что он осмелился. И символ того, что часы его жизни теперь тикают громче. Завтра на банкете он найдет Рико. Обязательно. Подойдет сзади. С самым холодным, самым Веснински выражением лица. И обнимет его. Нежно. Как брата по несчастью. Как собрата по клейму. И похлопает ладонью именно по тому месту. Твердо. Чтобы боль пронзила снова. Чтобы Рико понял: Я знаю. Я вижу. И я знаю, что это только начало твоей агонии. Это будет не сочувствие. Это будет признание. И предупреждение. Он поднял клюшку. Продолжил чистить. Движения стали еще точнее, еще спокойнее. Воздух в комнате казался гуще, пропитанным запахом далекого пепла и обещанием завтрашней встречи. Костюм привезут. Он наденет его. И пойдет на банкет. Не просто с Эндрю. С новым знанием. С новым оружием. С клеймом прошлого на ребрах и знанием о клейме врага на спине. Игра продолжалась. На новом уровне.