MX/LM

Утро после вечеринки в пентхаусе висло в комнате 311 тягучей, нездоровой тишиной. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь жалюзи, казался серым. Натаниель сидел на краю кровати, склонившись над листом бумаги, лежавшим на коленях. Его рука двигалась быстро, почти яростно, заполняя строчку за строчкой. Не раздумывая. Не смягчая. Реальное все.  Каждое унижение. Каждый страх. Каждая идиотская мелочь, способная превратить его в дрожащее животное или взведенную пружину агрессии. Запах дешевого одеколона. Скрип определенной подошвы по паркету. Звон вилки о тарелку. Публичные прикосновения. Шепот за спиной. Упоминание Лолы. Вид Мориямы. Попытка жалости в глазах. Ограниченное пространство. Всё. Его рука не дрожала. Челюсть была сжата так, что болели виски. Он писал отчет о собственной неадекватности, как составлял бы досье на опасного противника. Только противником был он сам. И ставка была выше любой игры. Жан, завязывавший шнурок на другом конце комнаты, бросил осторожный взгляд. Он видел напряжение в спине Натаниеля, слышал яростный скрежет ручки по бумаге. Он знал, что произошло на террасе. Чувствовал ледяную волну гнева, исходившую от Эндрю по пути в раздевалку. Но спрашивать не стал. Границы Натаниеля были священны, особенно когда дело касалось Эндрю Миньярда. Он просто встал, потянулся. — Домашка? — спросил Жан нейтрально, кивнув на лист. Вопрос был ширмой, попыткой дать выход напряжению, не нарушая запретной темы. Натаниель поднял глаза. Взгляд был острым, как осколок стекла, лишенным обычной насмешливой маски. Глубокие синяки под глазами выдавали бессонную ночь. — Что-то вроде этого, — ответил он коротко. Голос хриплый, но ровный. В нем не было ни извинений, ни объяснений. Только констатация факта:  Да, я занят чем-то важным и болезненным. Не лезь. Жан кивнул, приняв это как данность. — Кевин уже внизу. Дохнет на беговой дорожке. Эллисон пытается его оживить кофе. — Он направился к двери. — Будешь готов — спускайся. Натаниель не ответил. Его внимание уже вернулось к листу. Он дописывал последние пункты, не щадя себя. "Паника в супермаркетах. Ощущение пристального взгляда незнакомца со спины. Шум воды в душе, если слишком громко...”Он поставил точку. Ручка чуть не сломалась в его пальцах. Лист был исписан с двух сторон. Карта минного поля его психики. Полная. Без купюр. Потому что он не хочет портить отношения с Эндрю. Это его способ сказать: «я дебил, но я хочу чтобы ты понимал, что ты важен. Я готов дать это тебе. Только тебе.» Он резко встал, сложил лист пополам, сунул в карман шорт. Бумага жгла кожу сквозь ткань. Он не думал о том, что Эндрю сделает с этой информацией. Использует против него? Пожалеет? Насмехнется? Риск был огромен. Но альтернатива – потерять хрупкое, едва наметившееся доверие, эту тихую, опасную опору в лице Эндрю – была неприемлема. Хуже любой паники. Хуже Лолы. *** Тренировка была стерильной по напряжению. Воздух трещал от невысказанного. Натаниель играл с убийственной точностью, но его движения были механическими, лишенными обычной язвительной искры. Он чувствовал взгляд Эндрю – тяжелый, неотрывный, как прицел. Эндрю не приближался. Не заговаривал. Он наблюдал. Оценивал надежность потенциально сломанного инструмента. Ваймак заметил ледяную волну между ними. Его взгляд скользнул от Натаниеля, чье лицо было маской концентрации (слишком жесткой, слишком хрупкой), к Эндрю, чье выражение не читалось вовсе. Даже Кевин, погруженный в отработку удара, чувствовал гнетущую атмосферу и украдкой поглядывал на них. — Перерыв! — скомандовал Ваймак резче обычного. — Воды. Воздуха. И выбросьте из голов весь тот ментальный мусор, что мешает вам играть, а не просто бить по мячу! Команда рассыпалась к скамейкам. Натаниель остался стоять у прозрачной стены куба, глядя куда-то в пустоту за пределами поля. Его рука сжала смятый лист в кармане. Ладонь была влажной. Эндрю подошел беззвучно. Тенью. Он остановился в метре, не нарушая дистанцию, но перекрывая пути к отступлению. Его глаза, плоские и темные, уставились прямо в Натаниеля. — Ну? — Одно слово. Голос низкий, лишенный интонации. Вызов и обещание. Натаниель повернул голову. Взгляд их встретился. Никаких оправданий. Никаких предисловий. Он вытащил лист из кармана. Бумага была помята, исписана до краев, некоторые строки были подчеркнуты с яростной силой. Он протянул его.  Вот. Возьми. Весь я. Весь мой ужас. Эндрю взял лист. Его пальцы лишь слегка коснулись бумаги, избегая контакта с кожей Натаниеля. Он развернул его. Его глаза скользнули по строчкам. Быстро. Методично. Ни одна мышца на его лице не дрогнула. Ни тени шока, жалости или отвращения при виде каталога кошмаров. Только холодный анализ. Как чтение технической спецификации на нестабильное взрывчатое вещество. Он читал долго. Молча. Воздух вокруг них сгущался. Наконец, он дочитал. Сложил лист вдвое, затем еще раз – аккуратно, точно. Сунул в карман своих черных спортивных штанов. — Принято, — произнес он ровно. Ни похвалы, ни порицания. Просто констатация. Факт принят к сведению. Информация получена. — Будут вопросы – задам. Он развернулся, чтобы уйти. Натаниель не удержался. Не для оправдания. Для признания. — Эндрю. Тот остановился, не оборачиваясь. Спина – прямая, непроницаемая. — Скрывать охрану… — Натаниель сделал паузу, подбирая слова, которые не звучали бы как жалкое оправдание. — Это была моя стена. Моя ошибка. Больше не повторится. — Я доверяю. Только тебе. Эндрю замер на секунду. Совсем чуть-чуть. Потом слегка кивнул – почти незаметное движение, больше похожее на тень. — Ошибки дорого стоят, — сказал он тихо, но так, что слова легли между ними четко, как ножевые удары. — Особенно сейчас. Особенно здесь. Следи за спиной. — Он не обернулся, пошел к скамейке, где Рене молча протянула ему бутылку воды. Он взял ее, отпил глоток, глядя поверх голов команды куда-то вдаль. Натаниель остался у стены. Сжатые кулаки медленно разжались. Лист был у Эндрю. Карта мин. Реальное все. Эндрю не отшвырнул ее. Не рассмеялся. Не потребовал большего. Он сказал "Принято". Это не было прощением. Это было перемирием. Возможностью. Хрупкой, как первый лед, но возможностью. Ценой полной откровенности. Ваймак дал резкий свисток. Натаниель оттолкнулся от стены. Он чувствовал взгляд Эндрю, когда вышел на паркет – все тот же тяжелый, оценивающий. Но теперь это был взгляд стратега, знающего слабые места своего самого опасного орудия, чтобы использовать его с максимальной эффективностью. И защитить от сбоя. Мяч прилетел к нему с левого фланга. Натаниель поймал его на ракетку, развернулся в прыжке и послал сокрушительный пас через половину поля – точно в зону пустоты, куда уже мчался Кевин. Движение было резким, точным, лишенным сомнений. Он видел, как Эндрю следил за траекторией. Молча. Но это был взгляд союзника. Надежного. Пока карта мин в его кармане не превратилась в оружие против давшего ее. Игра продолжилась. Война тоже. Но теперь Натаниель знал: его самая страшная слабость была в руках единственного человека, кому он мог позволить это знать. И в этой страшной откровенности была новая, хрупкая сила. Доверие, купленное кровью правды. ********* Октябрь обрушился с быстротой подлого удара в спину. Листья только начали желтеть, а на календаре уже стояло второе число. Второе октября. До матча с "Воронами" оставалось сорок восемь часов. Сорок восемь часов, за которые нужно было совершить чудо, потому что "Лисы", как прекрасно знал Натаниель, были разбиты. Не физически – духом. Страх перед "Воронами", особенно у Кевина и Жана, витал над кортом густым, липким туманом. А Сет... Сет ходил с нелепой синей повязкой на плече, лицо искажено от боли и злости. Вывих не проходил. Натаниель стоял у прозрачной стены куба, наблюдая, как команда вяло отрабатывает стандарты под пристальным взглядом Ваймака. Его собственные мысли были далеко. Не на поле. Не на Рико. Даже не на Лоле, тень которой снова сгущалась где-то за горизонтом. Его мысли были прикованы к фигуре у ворот. К Эндрю Миньярду. Эндрю был островком ледяного спокойствия в этом море нервов. Он стоял, опершись на перекладину, клюшка безвольно висела в руке. Его взгляд, пустой и всевидящий, скользил по игрокам, фиксируя каждую ошибку, каждое проявление слабости. Натаниель чувствовал этот взгляд на себе чаще других. Эндрю наблюдал.  С тех пор как тот смятый лист перешел в его карман, что-то изменилось. Не в словах – слов между ними почти не было. В... внимании. В почти невероятной, бесшумной заботе, которая выражалась не в жалости, а в контроле. Эндрю запомнил. Каждый пункт. Каждую идиотскую мелочь. Натаниель видел это по тому, как Эндрю незаметно перекрывал ему путь, когда в раздевалку вваливалась слишком шумная группа новичков (громкий смех в толпе – пункт 7б). Как он резко отводил взгляд и менял тему, если кто-то неосторожно ронял вилку в столовой (звон металла о керамику – пункт 3а). Как он молча отодвигал стул, если Натаниелю требовалось больше пространства (узкие пространства – пункт 5). Ни слова. Ни намека. Только действие. Предупреждение угрозы до ее появления. Это было... потрясающе. Ужасающе. Невыносимо важное. Их ритуалы тоже изменились. Теперь они чаще пропадали вдвоем. Недалеко. На задворках кампуса, за спортзалом, где вьется старая, облезлая скамейка. Эндрю курил. Натаниель сидел рядом, молча, спиной к стене, глазами в темнеющее небо. Иногда Эндрю протягивал сигарету. Натаниель отказывался мотанием головы. Не в этом было дело. Дело было в тишине, которая не была пустой. Она была наполнена невысказанным пониманием. Присутствием. Эндрю был его маяком в этом сгущающемся хаосе. Твердой точкой опоры. Его светом. И Натаниель бился о этот свет, как глупый, ослепленный мотылек, не в силах оторваться, даже зная, что пламя может обжечь дотла. Иногда они шли к Рене. Натаниель не участвовал в их ножевых спаррингах – слишком много триггеров, слишком близко к краю. Но он наблюдал. Стоял в тени, прислонившись к стене, и следил за их стремительным, смертоносным танцем. Эндрю двигался с гибкой, хищной грацией, его лицо – каменная маска концентрации. Рене – точная, неумолимая. Звон полимерных клинков был резким, почти музыкальным. Это был еще один язык, на котором Эндрю говорил. Язык силы. Контроля. И Натаниель жадно впитывал его, как губка. Сегодня вечером они снова пропали. Ненадолго. Всего на полчаса. На ту самую скамейку. Эндрю выпускал клубы дыма в прохладный октябрьский воздух. Натаниель сидел, подтянув колени к груди, подбородок на сцепленных руках. В голове крутились схемы игры, слабые места "Воронов", больное плечо Сета. И страх. Глухой, гнетущий страх не успеть, не справиться, подвести... — Чем вы вообще занимаетесь, когда пропадаете? Голос прозвучал резко, неожиданно. Аарон. Он стоял в нескольких шагах, засунув руки в карманы худи, лицо напряженное. Его взгляд метался между Эндрю и Натаниелем, полный подозрения и чего-то еще... Ревности? Беспокойства? Натаниель не стал вникать. Эндрю даже не повернул головы. Он медленно выдохнул дым. — Не твое дело. — Очень даже мое, — Аарон шагнул ближе. Его голос дрогнул. — Ты постоянно с ним. Ты... ты другой. С того вечера. С пентхауса. Что происходит, Эндрю? Натаниель почувствовал, как внутри все сжалось. Список. Доверие. Свет. Все это было хрупким, личным, их. Он не хотел объяснений. Не хотел, чтобы Аарон, или кто-либо еще, лез в это пространство между ним и Эндрю. Оно было куплено слишком дорогой ценой. — Аарон, — начал он, голос звучал ровнее, чем он ожидал. — Мы... — Мы ничего, — перебил Эндрю. Он наконец повернул голову, его плоский взгляд уставился на брата. — Тренируемся. Дышим. Готовимся к тому, чтобы не облажаться против тех ублюдков через два дня. Это все, что тебе нужно знать. Иди домой. Ники ждет. Аарон замер. Его лицо покраснело от обиды и бессилия. Он посмотрел на Натаниеля – долгим, тяжелым взглядом, полным немого вопроса и обвинения. Потом резко развернулся и зашагал прочь, плечи напряжены. Тишина повисла снова, но теперь она была колючей. Натаниель смотрел на профиль Эндрю, освещенный тлеющим кончиком сигареты. — Он волнуется, — пробормотал он. Не оправдывая Аарона. Просто констатация. Эндрю фыркнул, коротко, беззвучно. — Он дурак. Думает, я сломаюсь. Или ты сломаешь меня. — Он бросил окурок, раздавил его каблуком. — Не понимает, что некоторые вещи просто... есть. Как стена. Или якорь. Бесполезно волноваться. Якорь. Слово повисло в воздухе. Натаниель почувствовал странный толчок где-то под ребрами. Не боль. Нечто теплое и неуместное. Эндрю считал его... якорем? Твердой точкой? В этом безумии? Он не ответил. Просто смотрел, как Эндрю поднимается. — Пошли. Ваймак устроит истерику, если его новое секретное оружие простудится, сидя на заднице в сырости. Натаниель встал. Он последовал за Эндрю по темной аллее обратно к огням общаг. Спина Эндрю перед ним была прямая, уверенная. Его свет. Его стена. Его якорь в надвигающемся шторме. И Натаниель, этот вечный мотылек, обожженный и глупый, знал только одно: куда бы ни вел этот свет, он последует. Даже если это вело прямиком в пасть к "Воронам". Потому что альтернатива – снова остаться в кромешной тьме – была хуже любой Лолы, любого Мориямы, любой боли. Два дня. Игра жизни. И он был готов. Потому что не был один. ************* Третье октября. Три часа ночи. Воздух в коридоре общаги был тяжелым, влажным, пахнущим грозой и бессонницей. Натаниель вышел из 311 беззвучно, как тень. Спать было невозможно. Образы «Воронов», Рико, Лолы, и особенно – больное плечо Сета – метались за закрытыми веками. Он направился к кухне на первом этаже, надеясь, что холодная вода заглушит гул тревоги. Гостиная, примыкающая к кухне, была погружена в полумрак, освещенная лишь настольной лампой в дальнем углу. За столом, уткнувшись в развернутый учебник и исписанные листы, сидел Аарон. Его поза говорила об отчаянии: спина сгорблена, пальцы вцепились в волосы, лицо, освещенное снизу лампой, было бледным и напряженным. Рядом валялась открытая пачка энергетиков и пустая кружка. Медицинский факультет плюс экси на уровне «Лисов» – это был путь мазохиста. Натаниель прошел мимо к раковине, налил стакан воды. Его взгляд машинально скользнул по разбросанным листам Аарона, по схеме в учебнике. Метаболизм гликогена при экстремальных нагрузках. Регуляция фосфофруктокиназы. Сложно. Для первокурсника-медика – ад. Но для Натаниеля Веснински, чье детство было непрерывным экзаменом на выживаемость под присмотром Мэри Хэтфорд и Лолы Мальком, где знание биохимии, семи языков и тактики спецназа считалось базовой нормой к десяти годам – это было... очевидно. Он поставил стакан. Звук был тихим, но Аарон вздрогнул, как от выстрела. Он резко поднял голову, глаза дикие от усталости и раздражения. — Чего? — буркнул он, сразу насторожившись при виде Натаниеля. Его пальцы нервно скомкали угол страницы. Натаниель не ответил. Он подошел к столу, его взгляд был не оценивающим, а аналитическим. Он взял верхний лист с Аароновыми каракулями – расчетами какого-то коэффициента. Просмотрел. Потом посмотрел на схему в учебнике. Молчание длилось секунд десять. Аарон уже открыл рот, чтобы сказать что-то колкое. — У тебя ошибка в формуле активации PFK-1, — произнес Натаниель ровно. Его голос в тишине гостиной звучал непривычно громко. Он взял карандаш, лежащий рядом с Аароном. — Ты не учел ингибирующий эффект высоких концентраций АТФ при одновременном падении pH. Вот здесь. — Он быстро, уверенными штрихами исправил часть уравнения, подчеркнул ключевой параметр. — И связь с уровнем фруктозо-2,6-бисфосфата тут нелинейная. Аарон уставился на исправления, потом на Натаниеля. Его рот был слегка приоткрыт. Гнев сменился шоком, затем недоверием. — Ты... ты это откуда знаешь? — выдохнул он. — Ты же на бизнес-менеджменте... Натаниель усмехнулся коротко, без юмора. Он положил карандаш. — Моя мать считала, что невежество – смертный грех. Лола полагала, что знание – это власть. Они соревновались, кто вбьет мне в голову больше фактов, формул и языков, прежде чем сломает что-нибудь другое. Биохимия была... развлечением. По сравнению с протоколами допросов или тактикой ближнего боя. — Он отодвинул исправленный лист. — Открой тему и проверь. Аарон машинально листал учебник. Нашел страницу. Нашел график. Посмотрел на свои исправленные расчеты. Сопоставил. Его плечи слегка обвисли. — Черт... — пробормотал он. — Ты прав. Я тупил. Спасибо. — Слово "спасибо" далось ему с трудом, но было искренним. Натаниель кивнул. Он выпил остатки воды. Потом посмотрел в темное окно, за которым маячили силуэты деревьев, колышущихся на предгрозовом ветру. — Пойдем, прогуляемся, — сказал он неожиданно. Не приказ. Не просьба. Констатация. — Воздух спертый. Голова не работает. Аарон колебался секунду. Усталость брала верх над подозрительностью. Он вздохнул, потушил лампу. — Ладно. Только недолго. Завтра... сегодня... адский день. Они вышли через черный ход. Воздух снаружи действительно был тяжелым, насыщенным электричеством надвигающейся грозы. Они шли молча вдоль освещенной дорожки, ведущей к спорткомплексу. Тишина была неловкой, но не враждебной. Напряжение витало, но теперь оно было другого рода. — Ты не спишь, — констатировал Аарон наконец. Не вопрос. Факт. — Ты тоже, — парировал Натаниель. — Завтра игра, — сказал Аарон. В его голосе снова зазвучала тревога. Не за себя. За команду. За Сета. За... брата. — А мы... не готовы. Сет еле руку поднимает. Кевин... Жан... они видят призраков. Натаниель остановился. Они были в тени большого дуба, в двадцати метрах от освещенного входа в спортзал. — Они не пострадают, — произнес Натаниель тихо, но с такой ледяной, абсолютной уверенностью, что Аарон невольно повернулся к нему. — Ни один из команды. Ни на поле. Ни за его пределами. Аарон фыркнул скептически. Горькая усмешка тронула его губы. — Обещания? От тебя? Ты же сам ходячая мишень, Веснински. Лола... Рико... Мориямы... Как ты их остановишь? Своим умом? Или ножом? Натаниель не ответил сразу. Его глаза, адаптировавшиеся к темноте, были прикованы не к Аарону, а к точке в глубине парковой зоны, за кустами сирени. Он поднял руку и тыкнул указательным пальцем в темноту. — Видишь того мужика в серой куртке? Что делает вид, что чистит обувь у скамейки вон там? В три ночи? Аарон прищурился, всматриваясь. В свете далекого фонаря действительно угадывалась фигура человека, сидящего на корточках у скамейки метрах в сорока. — Чистильщик обуви? — неуверенно предположил Аарон. — Ночью? — Охранник, — поправил Натаниель. Его голос был ровным, деловым. — Один из шести. Смена – круглосуточно. Внешний периметр кампуса. Особое внимание – общежития «Лисов», корты, маршруты передвижения команды. Вооружены. Лицензированы. Инструктаж – стрелять на поражение при явной угрозе жизни охраняемых лиц. Отчет напрямую мне и Нейтону. Каждые два часа. Аарон замер. Он снова уставился в темноту, но теперь уже видя не просто человека, а детали: стойку, скрытую навязчивость наблюдения, сумку определенного типа у ног. — Ты... ты нанял охрану? — прошептал он, пораженный. — На весь кампус? Для... команды? — Для угроз, — поправил Натаниель. Его взгляд наконец встретился с Аароновым. В нем не было ни хвастовства, ни страха. Только холодный расчет. — Лола не полезет в лоб. Она хитра. Но у нее нет ресурсов Мориям. Охрана – фильтр. Первый рубеж. Чтобы у «Лисов» было время среагировать. Чтобы у меня было время их прикрыть. Чтобы у Эндрю... — он чуть запнулся, — ...был чистый обзор для действий. Никто не пострадает, Аарон. Я гарантирую это. Не словами. Системой. Он повернулся и пошел обратно к общежитию. Аарон стоял еще несколько секунд, глядя то на удаляющуюся спину Натаниеля, то на невидимую теперь в темноте фигуру охранника. Скепсис на его лице медленно сменялся... изумлением? Осознанием? Натаниель Веснински не просто цеплялся за его брата. Он выстраивал крепость. Холодную, расчетливую, безжалостную. Чтобы защитить то, что считал своим. Команду. Эндрю. Свой хрупкий шанс. Предгрозовой ветер резко рванул листву. Аарон вздрогнул и побежал догонять Натаниеля. Вопросов больше не было. Было только тяжелое, новое понимание: этот «проблемный тип» с клеймами на ребрах был гораздо опаснее и сильнее, чем кто-либо мог предположить. И, возможно, именно такой человек был нужен Эндрю Миньярду в преддверии войны с «Воронами». Даже если это все еще безумно пугало. 10:15 утра. Аудитория 307. Монотонный гул профессора Дорцена о ценовой дискриминации сливался с гулом в висках Натаниеля. Он сидел у окна, лоб прижат к прохладному стеклу, пытаясь хоть как-то заглушить пульсирующую боль от недосыпа. Три часа сна после ночи, заполненной кошмарами о Рико и беспомощном плече Сета, плюс утренняя тренировка, где Сет едва удерживал клюшку, оставили его в полубессознательном состоянии. Мир плыл: звуки – приглушенные, свет – режущий. Открытый блокнот и ручка лежали нетронутыми – записывать очевидные ошибки Дорцена не было сил. — Натаниель! Эй, Натаниель! Настойчивый шепот справа пробился сквозь туман. Натаниель медленно, словно сквозь вязкую смолу, повернул голову. Девушка с каскадом каштановых кудрей (Стелла? Саманта? Бессмысленно) придвинулась так близко, что ее колено впилось в его ногу – контакт, резкий и нежеланный, как удар током. Он вздрогнул и отпрянул, отодвигаясь к стене, разрывая прикосновение. Его тело напряглось инстинктивно. Она не заметила или проигнорировала его реакцию. Улыбнулась слишком ярко, подчеркивая ямочки, и подмигнула. — Ты такой сосредоточенный, а блокнот пустой, — прошептала она, наклоняясь так, что ее дыхание, пахнущее мятой и дешевыми духами, обожгло его щеку. Ее палец легонько ткнул в его предплечье. Натаниель замер, как камень. — У меня супер-конспект. Очень… детальный. Дам после пары. Или… — она прикусила нижнюю губу, взгляд скользнул с его губ на ворот рубашки, — …может, встретимся в библиотеке? Попозже? Ты поможешь мне разобраться… — голос снизился до интимного шепота, — …а я тебя… отблагодарю. Очень приятно. Намек витал в воздухе, густой и неуклюжий. Для любого другого – кристально ясен. Натаниель медленно моргнул. Его усталый мозг, отфильтровавший физическое вторжение, зарегистрировал только слова: *   Предложение конспекта. *   Запрос на совместную работу в библиотеке. *   Запрос на помощь в разборе материала. *   Упоминание "благодарности" (неопределенный термин, низкий приоритет). Он видел ее растерянность пять минут назад при вопросе о ценовой эластичности. Вывод: ей срочно требуется академическая помощь. Его внутренний хронометр щелкнул, сверяясь с жестким графиком. — Сегодня, — произнес он ровно, голос прозвучал громче в неожиданно притихшей аудитории. Дорцен прервался, бросив неодобрительный взгляд. — С 14:45 до 15:25. Библиотека. Южный зал. Там тише. Разберем Тироля и асимметрию информации. — Он подчеркнуто посмотрел на часы, затем прямо на нее, взгляд остекленевший, но требовательный. — Не опаздывай. У меня мало времени. Потом встреча. Он сказал это как ультиматум. Четкие координаты. Жесткие временные рамки. "Встреча" (с Эндрю, где бы тот ни был – курил, дрался с Рене или просто молчал) была священна и не подлежала обсуждению. Он отвернулся, уткнувшись лбом обратно в стекло, мысленно уже вычисляя угол отскока мяча от борта при слабом блоке Сета. Девушка застыла. Улыбка сползла, сменившись полным, оглушающим недоумением. Ее палец повис в воздухе. Она ждала флирта, намека, интриги. Получила строгое расписание репетиторства по микроэкономике и выговор за возможное опоздание. — Я… э-э… 14:45? Южный зал? — пробормотала она, краснея до корней волос. Натаниель не ответил. Он уже ушел в свои расчеты, оставив ее в аудитории, где шепотки и хихиканье поползли по рядам. Ее попытка флирта разбилась вдребезги о его усталую невосприимчивость и железную дисциплину, где Эндрю Миньярд занимал неприкосновенный временной слот. 12:30. Столовая Шум столовой обрушился на Натаниеля, как волна. Звон посуды, громкие голоса, смех – каждый звук впивался в перегруженные нервы. Он сидел за столиком у стены, уставившись в тарелку с салатом, который казался абстракцией. Руки чуть дрожали от истощения. Яркий свет бил по глазам. — Натаниель? Можно? Он поднял тяжелую голову. Кейтлин стояла с подносом, ее обычная, спокойная улыбка – островок в хаосе. Она просто появлялась. Константа. Связанная с Аароном. Связанная с Эндрю. Допустимая. Тактичная. Никаких прикосновений. Никаких неловких взглядов. Он кивнул, едва заметно. Она села напротив, начала есть сэндвич, не нарушая тишину сразу. Натаниель вернулся к салату. Мир сузился до зеленых листьев и гула в ушах. — Он сводит меня с ума, — сказала Кейтлин негромко, отложив сэндвич. Голос ровный, но под поверхностью – давнее раздражение. — Аарон. Может разобрать печень до митохондрий, а сказать «давай встречаться» – язык отнимается! Мы везде вместе! Весь кампус считает нас парой! Но официально? Ни-ни! Будто слова его сглазят! Смешно! Я не хочу кольцо! Просто… чтоб знать. Чтоб не быть «девчонкой Аарона» в кавычках! Она говорила спокойно, но в глазах искрилась досада. Натаниель слушал. Фоновый шум. Данные об Аароне. Косвенно – о системе Эндрю. Он перевел взгляд на нее. Усталость сняла фильтры. Всплыл образ. Дым. Холодный воздух. Плоский голос: «Ярлыки – дерьмо.» Натаниель усмехнулся. Коротко, сухо, но с искоркой тепла в уголках губ. Редкая тень улыбки. Не ей. Ему. Эндрю. И его кристальной, бескомпромиссной правоте. Натаниель соглашался. Что такое «встречаться»? Ярлык. Пустышка. Его… необходимость быть рядом с Эндрю не имела названия. Не влезала ни в одну коробку. Была молчанием, пониманием триггеров, пространством без необходимости быть Веснински. И это было реальнее любой пометки. Он посмотрел на Кейтлин, и в его усталых глазах мелькнуло усталое понимание. — Зачем называть это, — произнес тихо, голос хриплый, почти мягкий, — если вам хорошо вместе? Кейтлин замерла. Кусочек помидора упал с сэндвича. Она уставилась на него, глаза – круглые от изумления. Она видела его разным. Но улыбающимся? Говорящим что-то… простое? Почти мудрое? Сюрреализм. — Я… — сглотнула она. — Ну… чтоб понимать? Чтоб не гадать, что мы… значим? Натаниель пожал плечом. Улыбка растаяла, сменившись глубокой усталостью, но отблеск мысли об Эндрю оставался. — Гадать – пустая трата сил, — пробормотал он, отводя взгляд. Мир поплыл. — Если хорошо… слова испортят.  — Он с трудом поднялся. Тело гудело. — Удачи… с Аароном. Он пошел прочь, слегка пошатываясь, оставив Кейтлин в тихом шоке. Его мозг уже искал единственную точку отсчета. До тренировки – три с половиной часа. Найти Эндрю можно будет примерно к 15.30. Координаты? Не важны. Важно – рядом. В его нерушимой, безярлычной реальности Натаниель мог перестать вычислять, защищать, быть. Просто существовать. Уставшим мотыльком у единственного света, не требующего коробок. Он шагнул в шумный коридор, шатаясь, но с ясной целью: найти свой свет. Тишина Южного зала библиотеки была густой, как смоль, нарушаемой лишь шелестом страниц и мерным тиканьем старых часов высоко под потолком. Натаниель сидел за массивным дубовым столом, погруженный в учебник Тироля. Перед ним лежал безупречно структурированный конспект с графиками, который он подготовил за десять минут до встречи – эффективно. Напротив, нервно перебирая каштановый локон, сидела Хлоя. Она пришла в 14:47 – почти вовремя, что он мысленно отметил как допустимое отклонение. — …следовательно, — Натаниель методично водил кончиком карандаша по сложной диаграмме, его голос был ровным, без интонации, как аудиогид, — асимметрия информации здесь создает стимул для недобросовестного поведения, даже при видимости конкурентного равновесия. Видишь пересечение здесь? Это точка… Хлоя кивала, но ее взгляд блуждал. Не по графику. По его рукам. По линии скул. Она попыталась перевести разговор: — Это так… сложно. Ты так легко это понимаешь. Должно быть, у тебя какой-то особый склад ума. — Она наклонилась ближе через стол, уронив локти на столешницу, демонстрируя декольте. — Может, перейдем к чему-то… менее напряжному? Расскажи о себе? Чем увлекаешься, кроме экономики и… экси? Ее рука потянулась через стол, явно намереваясь коснуться его руки, лежащей рядом с конспектом. Натаниель не глядя отдернул руку, как от раскаленного утюга. Движение было резким, автоматическим. Он даже не прервал объяснение, лишь слегка нахмурился, словно от помехи. — Увлечения нерелевантны. Фокус на Тироле. Смотри сюда. — Он снова ткнул карандашом в учебник, полностью игнорируя ее маневр. — Этот график иллюстрирует… Хлоя отдернула руку, покраснев от досады. Она вздохнула, откинулась на спинку стула, сдаваясь. Последующие полчаса прошли в монотонном разборе формул и графиков. Натаниель был безжалостно точен, краток и абсолютно глух ко всем ее попыткам сбить курс на личное. Он сверялся с часами каждые пять минут. 15:25. — Время, — Натаниель закрыл учебник с решительным щелчком, как только стрелка коснулась отметки. Он начал собирать свои вещи. — Основное ты поняла. Остальное – в конспекте. Удачи с контрольной. Хлоя открыла рот, явно собираясь что-то сказать – может, пригласить на кофе, может, выразить разочарование. Но тут тень упала на их стол. Натаниель поднял взгляд. И немедленно расслабился, плечи слегка опустились, исчезло напряжение вокруг глаз. В проходе между стеллажами стоял Эндрю Миньярд. Черная футболка, черные джинсы, лицо – каменная маска, но в глазах – знакомое, ледяное, оценивающее спокойствие. Он опирался плечом о стеллаж, наблюдая за сценой. — Эндрю, — произнес Натаниель, и в его голосе прозвучало что-то вроде облегчения. Он не улыбнулся, но все его существо смягчилось. Хлоя обернулась, увидела Эндрю, и ее глаза округлились от смеси страха и любопытства. Эндрю Миньярд был легендой, и не самой приятной. Эндрю не спеша подошел к их столу. Его плоский взгляд скользнул по Хлое, потом остановился на Натаниеле. — Телефон выключен. Опять. — Голос был низким, без эмоций, но знакомый упрек прозвучал ясно. — Искал тебя. Ты вне зоны видимости. — Он кивнул в сторону библиотеки. — Предсказуемо. Натаниель потянулся к карману, машинально проверяя. Да, телефон мертв. Он пожал плечами – мол, бывает. Эндрю перевел взгляд на Хлою, затем обратно на Натаниеля. На его губах появился едва уловимый, холодный изгиб – не улыбка, а насмешка. — Я тут что, мешаю свиданию? — спросил он, голос нарочито ровный, но в нем явно звучал сарказм. Он прекрасно знал Натаниеля и его абсолютную слепоту к подобным вещам. Натаниель нахмурился, искренне не понимая подтекста. — Нет. Это была академическая консультация по микроэкономике. С 14:45 до 15:25. Как и планировалось. — Он посмотрел на Эндрю. — Ты не мешаешь. Мы закончили. Хлоя, видя шанс хоть как-то спасти лицо или втянуть красивого, пугающего парня в разговор, нервно улыбнулась и протянула руку к Натаниелю, будто для дружеского похлопывания по плечу или прощального жеста: — Да, спасибо тебе огромное, Натаниель! Ты просто спас… — Ее пальцы были в сантиметре от его рукава. Два события произошли одновременно. 1.  Натаниель: Его тело мгновенно окаменело. Все легкое настроение, вызванное появлением Эндрю, испарилось. Глаза стали стеклянными, острыми, как лезвие. Дыхание замерло. Он не отдернулся – он замер, превратившись в статую ожидающего удара. 2.  Эндрю: Он не просто среагировал – он взорвался. Быстрее, чем Хлоя успела коснуться ткани. Он шагнул вперед, его рука молниеносно схватила ее запястье в воздухе, не давая пальцам опуститься. Хватка была стальной, не причиняющей боли, но абсолютно не позволяющей двигаться. Его лицо приблизилось к ее лицу, глаза, обычно пустые, горели холодным, опасным огнем. Голос упал до ледяного, змеиного шипа, слышного только им троим: — Не трогай его. — Каждое слово было отчеканено из льда. — Новости не читала? Хлоя побледнела как полотно. Ее глаза стали огромными от ужаса. Она вспомнила. Вспомнила ту статью, те леденящие душу цитаты, тот вызов, который бросил Натаниель всему миру в студии. Она кивнула, едва заметно, не в силах вымолвить ни слова. Эндрю отпустил ее запястье, как будто отбрасывая грязь. Его лицо снова стало каменным. Он повернулся к Натаниелю, который все еще стоял, замерший, но напряжение в его плечах уже начало спадать под взглядом Эндрю. — Пошли. Тренировка через полчаса. — Эндрю кивнул к выходу, его голос снова стал обычным, плоским. Натаниель кивнул, взял свою сумку. Он бросил последний, совершенно бесстрастный взгляд на Хлою, все еще прилипшую к стулу в ужасе. — Конспект. Не потеряй. Он пошел за Эндрю к выходу. Хлоя осталась сидеть одна за большим столом, дрожа, глядя им вслед. Эндрю шел чуть впереди. И в тот момент, когда они миновали последний стеллаж, прежде чем выйти в коридор, Хлоя увидела. Край его профиля. Уголок рта. Тот самый, холодный, едва уловимый микро-подъем. Почти улыбка. Быстрая, как вспышка, и тут же исчезнувшая. Как будто вся эта сцена – ее попытки, ступор Натаниеля, ее унижение – была для него чертовски забавным спектаклем. Зная этого придурка Веснински, возможно, так оно и было. Натаниель, шагая рядом, этого не видел. Он просто чувствовал, как ледяной ком тревоги в груди растаял, уступая место знакомому, безмолвному спокойствию рядом со своей стеной. Система защиты сработала. График соблюден. Свет был рядом. Все было в порядке. 2:17 ночи. Кухня Fox Tower. Ледяная тишина кухни резалась только тиканьем часов и навязчивым гудением холодильника. Натаниель стоял у раковины, залпом выпивая стакан ледяной воды, пытаясь смыть привкус кошмаров – Рико, смеющийся Лола, Сет, падающий под ударом... Завтра. Игра. А они не готовы. Тень в дверях. Натаниель резко обернулся, тело напряглось. Аарон Миньярд. Точная копия Эндрю внешне – острый профиль, темные глаза, черные волосы – и разбитый внутри. В руках – замусоленная тетрадь по биохимии, кружка остывшего чая. Выглядел так же вымотанно. — Снова? — хрипло бросил Аарон, голос сорванный. Поставил кружку, не включая свет. Лунный свет из окна лежал холодными пятнами на линолеуме. — Мозг кипит. Как ты это все держишь в голове? — Он ткнул пальцем в аккуратно исправленную Натаниелем страницу. Натаниель поставил стакан в раковину с глухим стуком. — Дисциплина. Отсутствие выбора, — ответил монотонно. Подошел, скользнул взглядом по формулам. Палец уперся в строку. — Ошибка. Не константа диссоциации. Коэффициент активности. Зависит от ионной силы. Формула Дебая-Хюккеля. Приложение. Аарон вздохнул, потер виски. — Черт. Спасибо. — Он замолчал, но его взгляд висел на Натаниеле. Тяжелый, полный чего-то невысказанного. Не о науке. Тишина сгустилась. Натаниель почувствовал, как возвращается знакомое напряжение. Аарон собрался спросить. О чем-то опасном. — Пойдем, прогуляемся? — резко предложил Натаниель, сам удивившись своим словам. Не хотел этой тишины с его вопросами. — Душно. Аарон удивленно поднял брови, потом кивнул. — Ага. Они вышли в ночь. Холодный, предгрозовой ветер рвал последние листья. Шли молча к пустым кортам. Тишина между ними гудела, как натянутая струна. Натаниель чувствовал вопрос, зреющий в Аароне. Ждал удара. И Аарон не выдержал. Остановился, повернулся. Его лицо в свете фонаря было искажено болью и странной надеждой. — Натаниель… — голос сорвался. — Вчера ты сказал… что если тебя растили Мэри Хэтфорд и Лола Мальком, у тебя не было вариантов. Но… — он сделал шаг ближе, глаза, темные как у Эндрю, но наполненные мукой, впились в него. — Твоя мать… Она была хорошей? Хоть когда-нибудь? Неужели она всегда была… такой? Вопрос повис в морозном воздухе, острый и неожиданный. Натаниель замер. Аарон не лез. Никогда. Боялся, злился, но в самое пекло не совался. А теперь спросил. О Мэри. Усталость навалилась свинцовой плитой. Стены внутри дрогнули. Он был слишком измотан, чтобы врать. — Если она когда-то и была… любящей, — голос прозвучал тихо, безжизненно, — то я этого не застал. — Пауза. Ветер выл в проводах. — Помню только инструкции. Наказания. Клейма. — Рука машинально легла на ребра под худи. Молчание. Холод ночи проникал под кожу. Натаниель медленно повернул голову, его усталые, но острые глаза нашли Аароновы. — А ваша мать? — голос был тихим, но каждое слово било, как молот. — Как она оправдывала то, что сдала Эндрю в систему? Разделила вас? Какой "вариант" был у нее? Аарон остолбенел. Лицо стало абсолютно белым, глаза – огромными, полными ужаса и… чего-то еще. Глубокой, старой ярости. Он отшатнулся, будто получил пощечину. — Она… — голос Аарона стал хриплым, ледяным, совсем как у брата. — Она не оправдывалась. Она.. сдохла. И мы не успели как-то сесть за круглый стол и обсудить все это. Мы прожили втроем всего пол года.  Слова рухнули, как камни. Натаниель замер. Сдохла. Не бросила. Умерла.  — Два года назад, — продолжил Аарон, его голос дрожал от сдерживаемой бури. Он смотрел не на Натаниеля, а куда-то в темноту за его спиной. — Машина. Эндрю был за рулем. Шел дождь… или нет. Не знаю. Не помню. Помню только – скрежет металла, тишину после… и его лицо. Абсолютно пустое. Как всегда. — Он сглотнул ком, его кулаки сжались так, что костяшки побелели. — Он убил ее. Намеренно? Случайно? Никто не знает. Он не сказал. Никогда. Он просто… сел за руль, и она умерла. А мы… — голос Аарона сорвался в горький, беззвучный смех, — …остались с Ники. Наш кузен. Который пытается быть нормальным. Заменой. — Он резко вытер лицо рукавом. — Так что спрашивать не у кого, Веснински. Она не оправдывалась. Она просто умерла. А он… — Аарон посмотрел прямо на Натаниеля, и в его глазах была бездонная боль и ненависть, перемешанные воедино, — …он просто продолжил быть пустотой. Как и до этого. Как и сейчас. Он резко развернулся и зашагал обратно к общежитию, не оглядываясь, плечи напряжены до предела. Натаниель остался стоять один на холодном ветру. Ответ был страшнее, чем он мог предположить. Не предательство. Смерть. И Эндрю... за рулем. Убийца. Не только матери Аарона. Своей собственной.  Правда, вырванная усталостью, обожгла сильнее любого клейма. Он смотрел на удаляющуюся спину Аарона – точную копию того, кто был его светом и стеной. И впервые за долгое время Натаниель Веснински почувствовал абсолютную, леденящую пустоту. Даже рядом с Эндрю. ****** Фойе стадиона "Лисов". 45 минут до игры. Бетонные стены фойе дрожали от гула трибун сверху. Воздух был густым от адреналина, пота и резкого запаха разогревающей мази. Оранжевые неоновые полосы бросали резкий свет на напряженные лица. Натаниель стоял в тени уступа, спиной к прохладной стене, наблюдая. Его пальцы бессознательно проверяли защиту на ребрах под джерси – жест, ставший рефлексом. Спокойствие. Оружие. Эбби копошилась у аптечки. Ваймак рассекал пространство короткими, нервными шагами, выкрикивая отрывистые напутствия. Ники и Аарон помогали друг другу затягивать наплечники. Рене молча перебирала вратарские перчатки рядом с Эндрю, который, прислонившись к стойке ворот (принесенной для разминки), курил свою электронную сигарету – единственная уступка правилам стадиона. Его глаза, пустые и всевидящие, скользнули по Натаниелю. Контроль. В эпицентре бури был Кевин. Он сидел на скамейке, трясясь мелкой дрожью, лицо мертвенно-бледное. Его взгляд был прикован к полу, пальцы судорожно мяли край шорт. Жан стоял рядом, массивный и непроницаемый, но Натаниель видел, как напряжены его плечи. Бывшие "Вороны". Бывшие узники. — Дэй! — Ваймак резко остановился перед Кевином, блокируя свет. Голос – как удар хлыста. — Трясешься как первокурсник перед первым матчем! Собери эту хлипкую задницу в кулак! Они ждут твоей слабости! Это подарок для Воронов? Для Рико? Ты им это преподнесешь? Кевин вздрогнул, вжав голову в плечи. Его глаза, полные паники, метнулись к Натаниелю. Не за поддержкой. За подтверждением кошмара. За зеркалом его собственного ужаса. Натаниель встретил его взгляд. Не ледяным спокойствием, а абсолютной пустотой. Без осуждения, без жалости. Только факт: Ты здесь. Играешь. Выживаешь. Он кивнул, едва заметно. Кевин сглотнул ком, выпрямил спину. Пальцы перестали дрожать, сжавшись в белые кулаки. Жан молча положил тяжелую руку ему на плечо – редкий, красноречивый жест солидарности. Кевин кивнул, закрыв глаза на секунду. Бой. — Тактика, — голос Мэтта, изучавшего планшет, разрезал напряжение. Он поднял экран. — "Вороны" пересмотрели подход к Веснински. Смотрите записи их закрытых тренировок. Они отрабатывают уклонение от прямого контакта. Зоны давления смещены. Боятся его провокаций, его "языка", его... репутации. Хотят изолировать, лишить влияния на игру. Натаниель усмехнулся про себя, холодно и беззвучно. Боятся. После месяцев ожидания грубых захватов, попыток вывести его из себя через прикосновения, триггеры, боль – "Вороны" выбрали тактику избегания. Горькая ирония. Он потратил столько сил, чтобы научиться терпеть контакт, сжимать зубы и играть через адскую боль, а они... отступали. Держали дистанцию. Как перед заразным. Может, так и есть, подумал он, вспоминая клейма "MX" и "LM" под тканью. — Хорошо, — проскрипел Ваймак. — Значит, Веснински – их психологическая дыра. Используй это, Натаниель. Лезь в их зоны, дави, провоцируй. Заставь нервничать, заставь ошибиться. Кевин, Жан – вы знаете их изнутри, как никто. Найдите слабину. Эллисон, Дэн – вы щит для защиты. Не лезем на рожон – держим оборону крепче гранита. Эндрю, — Ваймак повернулся к вратарю, — включайся наконец. Они будут палить по тебе, как по мишени. Покажи им, что такое настоящий ад. Эндрю медленно выдохнул струйку пара. Его плоский взгляд скользнул по Натаниелю – мгновенный, но Натаниель почувствовал оценку. Готов? Он ответил едва заметным кивком подбородка. Всегда. Сирена завыла за тяжелой дверью – сигнал к выходу. Воздух сгустился до предела. Дэн, капитан команды, с короткими темными волосами, собранными в практичный хвостик, встала. Ее лицо было сосредоточенным, без тени улыбки. — Пора, Лисы, — ее голос, низкий и твердый, перекрыл гул. — За себя. За друг друга. За этот проклятый, оранжевый ад! Вперед! Она толкнула дверь. Гул трибун обрушился, как физическая волна, когда они ступили в узкий, освещенный красным светом тоннель, ведущий к полю. Звук нарастал, превращаясь в оглушительный рев. Оранжевое море. Помпоны. Крики. Грохот барабанов студенческого оркестра, тонущий в общем хаосе. Натаниель втянул воздух, фильтруя шум, отодвигая его на периферию сознания. Фокус. Поле. Мяч. Цель. Они вышли на край паркета. Прожекторы били в глаза. Натаниель окинул взглядом арену. Море оранжевого. Пятна "нейтралов" с татуировками "1", "2", "3" на щеках – Рико, Кевин, Жан. Легендарное трио "Гнезда". И напротив – огромная, безмолвная черная пропасть. Фанаты "Воронов". Трепещущая тьма. Пугающе тихая. Под мрачный, давящий гимн "Воронов" – тот самый, с похоронным ритмом – черно-красная река выплеснулась на противоположную сторону. Натаниель сканировал фигуры с холодной точностью. Рико Морияма – центр вселенной, холодный и незыблемый. И... он. Грейсон. Номер 14. Высокий, гибкий, с волчьей осанкой. Насильник Жана. Тот, кто превращал "Гнездо" в личный ад для его друга. Тот, чей смех звучал в кошмарах Жана. Кровь ударила в виски Натаниеля. Весь мир сузился до этой одной фигуры в черно-красном. Пальцы вцепились в рукоять клюшки.  Сломать. Наказать. Стереть. Голоса Мэри и Лолы зашипели о слабости, о контроле, но их заглушил чистый, холодный гул ярости. Ярости за Жана. За его молчание. За его шрамы – не только на коже. — Веснински! — Резкий окрик Ваймака врезался в сознание. Натаниель не вздрогнул, лишь медленно перевел взгляд на тренера. Глаза Ваймака бурили его. — Красная – смерти подобна. Сет не играет. Замены на тебя нет. Вылетаешь – мы тонем. Держи себя в руках. Любой ценой. Чистая игра. Понял? Натаниель кивнул, один раз, резко. Воздух обжег легкие. Любой ценой. Даже если эта цена – терпеть присутствие Грейсона. Позволить ему дышать. Пока. Он поймал взгляд Жана. Тот стоял как вкопанный, лицо под маской – каменная маска воина. Но Натаниель увидел мгновенную, дикую вспышку паники, когда взгляд Жана на долю секунды зацепился за Грейсона. Натаниель кивнул ему. Коротко. Жестко. Он мой. Я разберусь. Чисто. Объявление команд потонуло в адском грохоте. Капитаны вышли для жеребьевки. Дэн и Рико – два идеальных солдата, их рукопожатие было быстрым, безличным. Подача – у "Воронов". Рико развернулся и направился не к своей позиции, а прямо к... Кевину. Натаниель почувствовал, как рядом с ним Жан напрягся, как струна. Кевин выпрямился во весь рост, пытаясь влить в позу уверенность, но бледность под маской выдавала его. Рико остановился перед ним. Снял шлем. Сказал что-то. Губы шевельнулись. Слова потерялись в гуле, но по насмешливому изгибу губ Рико было ясно – они кололи, как нож. Кевин ответил. Коротко. Резко. Снял и свой шлем, будто бросая вызов. Его лицо было искажено не страхом, а яростью и отчаянной попыткой держаться. Рико не уходил. Его темные глаза, лишенные всякого тепла, изучали Кевина, как образец. Наслаждаясь его попыткой казаться сильным. Весь стадион затаил дыхание, наблюдая за дуэлью. Оранжевый сектор загудел угрожающе. Рико шагнул вперед. Быстро. Неожиданно. Его рука потянулась не для удара, а для объятия. Он резко притянул Кевина за плечо, прижал к себе на долю секунды – жест властный, фамильярный, демонстративный. Жест хозяина, напоминающего о клейме собственности. Трибуны взорвались. Оранжевое море взревело яростью и отвращением. Черная пропасть ответила торжествующим, дисциплинированным ревом. Фотоаппараты щелкали, ловя "трогательное воссоединение". Рико оттолкнул Кевина, как отработанный материал, и направился к центру поля. На его губах – тонкая, презрительная усмешка. Кевин стоял, окаменевший. Шлем болтался в его ослабевшей руке. Весь его ложный каркас уверенности рухнул. В глазах – чистый, животный ужас и унижение. Жан, стоявший рядом в оранжевом джерси защитника, сделал шаг вперед, его массивная фигура напряглась, как перед ударом. Глаза, видимые сквозь решетку шлема, горели немой яростью. Его боль, его унижение в "Гнезде" отражались в этом жесте Рико. Треск! Резкий, как выстрел, удар клюшки о перекладину ворот. Эндрю. Он не кричал. Не жестикулировал. Он просто стучал. Металлический звон эхом отразился от прозрачных стен куба, перекрыв на мгновение гул толпы.  Треск!  Еще громче. Ледяной, не терпящий возражений приказ: Очнись. Сейчас. Кевин вздрогнул, как от удара током. Его взгляд метнулся к Эндрю. Пустые глаза вратаря буравили его. Потом – к Жану. К его сжатым кулакам, к немому обещанию поддержки. Кевин резко, почти яростно, натянул шлем. Под маской его челюсть сжалась. Он выпрямился. Дрожь ушла, сменившись хрупкой, но опасной решимостью. Выжить. Отплатить. Он кивнул Жану. Вместе. Судья вручил мяч подающему «Воронам». Выходы захлопнулись с металлическим стуком. Гул трибун слился в сплошной, оглушающий вой. Натаниель закрыл глаза. *Отсечь все.* Отца. Мориям. Лолу. Унижение Кевина. Ярость за Жана. Оставить только паркет. Клюшку. Мяч. Ворота. Пять очков. Выжить. Он не Натаниель Веснински. Он – Лис №11. Оружие. И Грейсон – цель. Сирена! Натаниель рванул с места, как спущенная тетива. Его опекун, «Ворон» с номером 7, не пошел на силовой контакт. Он отступил на полшага, блокируя траекторию рывка к воротам, но избегая столкновения. Уклонение. Тактика страха. Натаниель проигнорировал его, сфокусировавшись на мяче. Подача «Ворона» – резкий удар в стену у их ворот. Эллисон, единственная, кто не рванул вперед, поймала рикошет. Быстрый взгляд – и пас Эндрю. Эндрю не стал задерживать мяч. Один мощный взмах – и снаряд понесся длинной, высокой «свечой» через все поле, прямо в зону, где уже мчались Натаниель и Кевин. Идеальный пас. Расчетливый. Холодный. Натаниель почувствовал, как номер 7 снова отступает, создавая буферную зону. Боятся. Натаниель использовал это пространство, резко увеличив скорость. Мяч приземлился перед ним. Он поймал его на ракетку, не сбавляя хода. Краем глаза отметил Кевина, которого уже атаковал высокий, неизвестный "Ворон" – явно новый игрок, занявший место Жана в обороне соперника. Кевин пошел на силовой прием. Грохот скрещенных клюшек. Кевин толкнул защитника плечом. Мяч выскочил из-под контроля. Кевин, не целясь, из неудобной позиции рванул бросок сквозь заслон. И тут же – удар! Сбоку, как тень, врезался другой "Ворон", сбивая Кевина с ног грубым, явным нарушением. Судья… промолчал.  Мяч отскочил от борта – прямо в зону Натаниеля. Его опекун, номер 7, снова не бросился в подкат. Он занял позицию, блокируя пас вперед. Натаниель поймал мяч, мгновенно оценил ситуацию. Путь к воротам перекрыт. Его взгляд метнулся в поисках варианта... и застыл. Грейсон.Он стоял чуть в стороне, не в прямой опеке, но его позиция была не случайной. Он смотрел не на мяч. Он смотрел сквозь поле – прямо на Жана, который, выполняя свою роль защитника, занимал позицию рядом с Аароном. И на лице Грейсона, под решеткой шлема, расползлась та самая волчья, знакомая ухмылка. Ухмылка насильника. Ухмылка, которая говорила: "Я вижу тебя. Я помню. Ты мой." Жан замер на мгновение, его клюшка дрогнула – микроскопическая, но для Натаниеля кричащая реакция на этот взгляд. Ярость. Черная, всепоглощающая, знакомая до боли ярость Мэри и Лолы хлынула через край. Натаниель забыл про мяч. Забыл про пять очков. Забыл про запрет Ваймака. Он видел только Грейсона. И шрамы Жана – невидимые, но кричащие. И слышал сдавленные звуки, доносившиеся когда-то из-за закрытых дверей в «Гнезде». Он рванул вперед. Не к воротам. На Грейсона. Клюшка занесена не для удара по мячу, а как дубина... — ВЕСНИНСКИ! — Оглушительный, рвущий глотку рев Ваймака с трибуны тренеров пробился сквозь гул. Как удар кнута. И одновременно – резкий, пронзительный свисток главного арбитра. Предупреждение. Желтый свет зажегся на табло у его номера – 11. Натаниель споткнулся, едва не выронив клюшку. Он замер в шаге от Грейсона. Их разделял лишь паркет и ненависть. Грейсон не отпрянул. Его ухмылка стала шире, торжествующей. Он медленно, демонстративно, провел пальцем по горлу – жест, скрытый от судей телом Натаниеля. Потом так же медленно отступил. Натаниель стоял, дрожа. Не от страха. От невыплеснутой ярости. Пальцы вцепились в рукоять клюшки. Привкус крови на языке – он прокусил щеку. Любой ценой. Чистая игра. Слова Ваймака бились в висках. Он заставил себя вдохнуть. Глубоко. Выдохнул. Ледяное спокойствие накрыло ярость, как броня. Он заставил опустить клюшку. Заставил разжать челюсти. Он поднял взгляд. Эндрю у ворот смотрел на него. Не пустота. В глубине плоских глаз – понимание. И молчаливое напоминание: Не сейчас. Не так. Играй умнее. Натаниель кивнул. Один раз. Резко. Принято. Он развернулся, его движения стали резкими, отточенными, безупречно контролируемыми. Он подобрал мяч. Его глаза, холодные как арктический лед, нашли Грейсона. В них не было бешенства. Была абсолютная, расчетливая ярость. И обещание, понятное только им двоим. Твои кости будут моими погремушками, ублюдок, подумал Натаниель, выводя мяч на ракетке с хищной грацией. Но не сегодня. Сегодня я сломаю тебя изнутри. Без прикосновения. До гудка. Игра продолжилась. Но в воздухе висел ледяной вызов. И Натаниель Веснински только что поклялся уничтожить Грейсона. Чисто. Без красной карточки. Используя единственное оружие, которого боялись "Вороны" – его холодный, беспощадный разум. ...Игра продолжилась. Но в воздухе висел ледяной вызов. И Натаниель Веснински только что поклялся уничтожить Грейсона. Чисто. Без красной карточки. Используя единственное оружие, которого боялись "Вороны" – его холодный, беспощадный разум. Он развернулся к своему опекуну, номеру 7, который все еще держал дистанцию, как от прокаженного. Натаниель не стал прорываться силой. Он резко качнулся влево, заставив защитника инстинктивно сместиться, затем мгновенно развернулся на опорной ноге и послал мяч не вперед, не Кевину, а назад. Резкий, точный пас через поле – туда, где Жан, все еще застывший в микроскопическом оцепенении после ухмылки Грейсона, только что отобрал мяч у зазевавшегося "Ворона". Жан поймал пас, машинально. Его взгляд метнулся к Натаниелю. Тот стоял, клюшка опущена, лицо под маской – ледяная маска. Но в его глазах, видимых через решетку, горел не бешеный огонь минуту назад, а абсолютный холод. Он кивнул Жану. Коротко. Понятно. Играй. Я вижу. Я знаю. Он мой. Жан сглотнул. Его пальцы сжали рукоять клюшки крепче. Он рванул вперед, прорываясь через центр, увлекая за собой защитников "Воронов". Натаниель остался на месте, наблюдая. Его опекун, номер 7, колебался – преследовать Жана или держать дистанцию от Веснински? Он выбрал второе. Натаниель позволил себе микро-улыбку. Невидимую под шлемом. Тактика страха работала в обе стороны. Они боятся не только моих триггеров. Они боятся моего мозга. Судья свистнул. Первый тайм закончился нулями. Грохот трибун сменился нервным гулом. "Лисы" потянулись к выходу в раздевалку, оранжевые джерси слипшиеся, лица под масками – усталые, напряженные. Натаниель шел последним. Он чувствовал взгляд. Грейсона. Тот стоял у своего выхода, сняв шлем. Его глаза, хищные и самоуверенные, ловили Натаниеля. На губах – все та же волчья ухмылка. Вызов. Натаниель остановился. Не поворачиваясь к Грейсону полностью. Он лишь медленно повернул голову. Их взгляды встретились через паркет, залитый светом прожекторов. Натаниель не моргнул. Не нахмурился. В его глазах не было ни ярости, ни страха. Только пустота. Глубокая, бездонная, как космос. Пустота, в которой тонули ухмылки, угрозы и даже память о боли. Пустота, за которой скрывалось абсолютное обещание уничтожения.  Он выдержал этот взгляд ровно три секунды. Достаточно, чтобы ухмылка Грейсона сползла, сменившись мимолетным, едва уловимым замешательством. Что он видит? Натаниель развернулся и пошел к выходу, не оглядываясь. Его спина была прямой, движения – точными, выверенными. Обещание было дано. Не кулаком. Не криком. Взглядом. Самым страшным оружием Натаниеля Веснински. В раздевалке его ждали крики Ваймака, запах мази, стоны Сета, пытавшегося размять больное плечо, и тяжелый, оценивающий взгляд Эндрю, ждавшего его у двери. Натаниель встретил его глаза. Ни слова не было нужно. Эндрю видел желтую карточку. Видел его рывок. Видел взгляд Грейсону. И видел решение в его глазах сейчас. Эндрю микро-кивнул. Почти незаметно. Принято. Играй умнее. Натаниель прошел мимо, направляясь к своему шкафчику. В его кармане жгло не клеймо "LM". Жгло список триггеров, который Эндрю знал наизусть. И жгло новую цель. Не Рико. Не Морияму. Грейсона. Его сломают. Не прикосновением. Не нарушением. Словами. Тактикой. Холодным расчетом. До гудка. Война только началась. И Натаниель Веснински, наконец, знал, какую битву он выиграет сегодня. Чисто. Для Жана. Для себя. Для хрупкого доверия, купленного кровью правды и лежащего в кармане Эндрю Миньярда. Он открыл шкафчик. До второго тайма – пятнадцать минут. До конца Грейсона – сорок пять. Воздух гудел от адреналина и резкого запаха льда и мази. Ваймак метался как тигр в клетке, его голос, хриплый от крика, разбирал каждый эпизод первого тайма. — ...и ты, Веснински! — он резко остановился перед Натаниелем, тыча пальцем в воздух. — Желтая – это предупреждение с большой буквы! Следующая – красная! И мы тонем без тебя! Твоя ярость – их оружие! Холод! Лед! Используй то, что у тебя в башке, а не то, что кипит в груди! Грейсон – мишень? Отлично! Сломай его игрой! Унизь пасом! Заставь выглядеть идиотом без единого нарушения! Понял?! Натаниель сидел на скамейке, сжимая бутылку с изотоником до хруста пластика. Он кивнул, не глядя на тренера. Его взгляд был прикован к точке на полу, но не пустой. В нем горел холодный, расчетливый огонь. Чисто. Для Жана. Для себя. Он слышал сдавленное дыхание Жана рядом, чувствовал его напряжение. Грейсон коснулся раны. Теперь Натаниель коснется его гордости. — Кевин! — Ваймак повернулся. — Они давят на твою память! На страх! Не дай им! Ты здесь не беглец! Ты – Лис! Игрок года! Покажи им, кто здесь король экси! Жан, прикрой его спину! Аарон, Ники – вы щит! Не пропустите никого к Эндрю! Эллисон, Дэн – прессинг в середине! Не давайте им дышать! Эндрю... — Ваймак посмотрел на вратаря, который стоял чуть в стороне, поправляя перчатку, лицо – каменная маска. — …проснись наконец. Они будут бить. Жди. Эндрю медленно поднял взгляд. Его плоские глаза встретились с Ваймаком, потом скользнули к Натаниелю. Я жду. Всегда. Ни слова не прозвучало, но Натаниель почувствовал это. Гарантию. Твердую точку. Его стена была на месте. Сирена. Второй тайм. Первые минуты второго тайма.  "Вороны" вышли с удвоенной агрессией. Их игра стала жестче, быстрее. Они давили на Кевина и Жана, пытаясь спровоцировать ошибку, воспользоваться тенью прошлого. Рико, как паук в центре черно-красной паутины, дирижировал атаками с ледяной эффективностью.  Его пасы были остры как бритва, видение поля – безупречным. Он был мастером. Но не гением. Не тем, кем был Кевин в лучшие дни в "Гнезде" или кем становился Натаниель здесь, на оранжевом паркете, где страх уступил место ярости под контролем. Натаниель играл иначе. Его движения были резкими, точными, но лишенными прежней демонстративной агрессии. Он видел поле, как шахматную доску. Видел страх своего опекуна, номер 7, который держал дистанцию, как от чумы. Видел Грейсона, который, почувствовав слабину после желтой карточки, стал наглеть – его взгляд все чаще цеплялся за Жана, а позиции становились агрессивнее, провокационнее. 52-я минута. Первый гол. Натаниель Веснински. Мяч у "Лисов" после удачного перехвата Аарона. Быстрый пас Дэн в центр. Эллисон получила мяч под прессингом двух "Воронов". Она не растерялась – резко развернулась и отдала назад, в зону, где, казалось, никого не было. Но там уже мчался Натаниель. Он прочел игру на три хода вперед. Он поймал мяч на ракетку. Его опекун, номер 7, инстинктивно рванулся вперед, забыв о тактике уклонения – мяч был слишком лакомым. Ошибка. Натаниель не пошел на прорыв. Он мгновенно развернулся спиной к воротам соперника и сделал вид, что ищет пас. В его периферийном зрении – Грейсон, который, уверенный в своей безнаказанности, слишком далеко выдвинулся вперед, пытаясь перекрыть потенциальную передачу на Кевина. Натаниель взглянул прямо на Кевина, стоящего на краю атаки. Его тело развернулось для паса. Защитники "Воронов" инстинктивно сместились в сторону Кевина и Жана. Даже Грейсон сделал полшага влево. Натаниель ударил. Не по мячу. Он ударил ракеткой по паркету рядом с мячом – резкий, громкий щелчок. Финт. Идеальный. Весь сектор обороны "Воронов" дрогнул, ожидая паса или удара. Но мяч остался на ракетке Натаниеля. В тот момент, когда защитники замерли в ожидании, он резко качнулся вправо, обходя ошарашенного номер 7, который уже потерял равновесие, рванувшись на финт. Перед Натаниелем открылся узкий коридор к воротам. Не идеальный. Грейсон, осознав обман, бросился наперерез, его лицо исказила злоба. Натаниель видел его боковым зрением. Видел его клюшку, занесенную для подката. Нарушение. Желтая? Красная? Неважно. Цена – его гол. Натаниель не замедлил. Не пошел на силовой прием. Он использовал Грейсона. В последний момент, когда тот уже бросался в подкат, Натаниель легко подбросил мяч ракеткой чуть вверх и вперед буквально перепрыгнув через бьющуюся в бессильной злобе ногу Грейсона. Мяч опустился обратно на ракетку уже за спиной ошеломленного "Ворона". Теперь перед ним – только вратарь "Воронов" и чистая зона. Натаниель рванул вперед. Два шага. Вратарь попытался сократить угол. Натаниель не стал бить. Он сделал обманное движение на бросок в левый угол, заставив вратаря рвануться туда. Затем, с хищной грацией, мягко перевел мяч на ракетке вправо и точно, почти нежно, вкатил его в пустой правый нижний угол сетки. Свисток! Гол! Оранжевый сектор взорвался от восторга. Гул трибун достиг небес. Натаниель замер на секунду, глядя на мяч в сетке. Не триумф. Холодное удовлетворение. Он обернулся. Его взгляд миновал бессильно сжавшего кулаки Грейсона, миновал оцепеневшего номер 7. Он нашел Жана. И кивнул. Коротко. Для тебя. Чисто. Жан, стоявший на своей позиции, медленно кивнул в ответ. За решеткой шлема его глаза блестели. Не от слез. От ярости, наконец-то направленной не внутрь, а на врага. И от благодарности. Рико стоял в центре поля. Его лицо под маской было бесстрастным. Но его пальцы сжали рукоять клюшки так, что побелели костяшки. Он не ожидал такого. От "проблемного новичка". От того, кого считали хрупким, сломанным. Этот гол был не силовым прорывом, не удачей. Это был мастер-класс видения поля, хладнокровия и технического совершенства. Того, чему учили с детства. Но Натаниель учился у других мастеров боли. И это сделало его опаснее. 58-я минута. Ответный удар. Гол Рико Мориямы. "Вороны" вышли из центра с яростью раненого зверя. Рико получил мяч у средней линии. Его игра изменилась. Стала жестче, быстрее, безжалостнее. Он не просто дирижировал – он вел мяч сам, рассекая оборону "Лисов" как горячий нож масло. Его дриблинг был не таким ослепительно-техничным, как у Кевина в лучшие времена, но смертельно эффективным. Короткие, резкие касания, идеальный контроль, тело, работающее как единый механизм. Аарон попытался перекрыть путь – Рико сделал молниеносный финт корпусом и проскользнул мимо, оставив защитника не у дел. Эллисон бросилась в подкат – Рико в последний момент легко перебросил мяч через его клюшку и продолжил движение, не сбавляя темпа. Перед ним оставался только Жан. Бывший партнер. Бывший узник одной тюрьмы. Рико не стал идти на силовой прорыв. Он резко остановился, заставив Жана затормозить. В его глазах – холодное презрение. Он знал слабость Жана. Знает и сейчас. — Помнишь, щенок? — Рико бросил сквозь зубы, звук едва слышный за ревом трибун, но Жан услышал. — Как ты скулил? Как просил? — Его голос был как лезвие. Жан замер. На долю секунды. Но этого хватило. Рико не пошел вперед. Он сделал резкий пас в сторону, казалось бы, в пустоту. Но оттуда, как тень, вынырнул Грейсон, полностью свободный. Он получил мяч и с ходу нанес удар по воротам Эндрю. Удар был сильным, но неидеальным. Эндрю среагировал молниеносно. Его тело метнулось в нужный угол. Перчатка вытянулась. Мяч ударился в ладонь... и выскочил! Рико, предугадав отскок, как ястреб, уже мчался к этому месту. Он не бил. Он добил мяч в сетку, пока Эндрю пытался встать после броска. Холодно. Расчетливо. Без эмоций. Свисток! Гол! Черная пропасть трибун "Воронов" взорвалась торжествующим ревом. Рико не стал кричать, не стал праздновать. Он просто развернулся и пошел к центру, его спина была прямой, жест победы – лишь легкий кивок капитану "Воронов". Он доказал. Мастерство. Хладнокровие. Воля к победе. Он ответил Веснински. Но не гением. Дисциплиной. Солдата системы. Натаниель стоял на своем месте. Его взгляд встретился с взглядом Рико через поле. Не ярость. Уважение. К опасному противнику. Рико был мастером. Но Натаниель знал: Кевин был лучше. До перелома. До страха. И он сам, Натаниель Веснински, воспитанный в аду Мэри и Лолы, где экси был не игрой, а вопросом выживания, тренированный до изнеможения с детства – был другим типом оружия. Более острым. Более непредсказуемым. Более смертоносным. Счет 1:1. Воздух накалился до предела. Война гениев и солдат вступила в решающую фазу. Эндрю у ворот медленно поднялся, отряхивая перчатку. Его пустой взгляд скользнул по Натаниелю. Вызов. Покажи, что ты лучше. Чисто. Натаниель кивнул. До гудка оставалось меньше тридцати минут. Этого хватит. Чтобы сломать Грейсона. Чтобы обыграть Рико. Чтобы доказать Эндрю, что его доверие и его стена стоят этой победы. Он был оружием. И оружие было готово к бою. «Вороны» давили. Свежие ноги против выдохшихся «Лисов». Грейсон, хоть и морально покалеченный Натаниелем, как загнанный зверь, рвался в бой, пытаясь хоть что-то доказать. Он получил мяч у центральной линии после быстрого паса Рико. Перед ним – Жан. Бывшая жертва. Символ его безнаказанности. Сейчас – каменная стена в оранжевом. Грейсон рванул вперед, не глядя по сторонам, ослепленный яростью и остатками агонизирующего эго. Он пошел на силовой прием, пытаясь протаранить Жана плечом, как делал это бесчисленное количество раз в «Гнезде», зная, что Жан инстинктивно отпрянет, вспомнив боль и унижение. Но Жан не отпрянул. Он встал, как скала. Его массивное тело приняло удар. Раздался глухой стук пластика о пластик. Грейсон отшатнулся, ошеломленный – его удар не сработал! Жан стоял непоколебимо, его глаза за решеткой горели холодной, новой силой. В этот момент, как тень, появился Натаниель. Он не атаковал мяч. Он атаковал момент.Пока Грейсон был дезориентирован отскоком от неподвижного Жана, Натаниель сделал одно молниеносное движение. Он не толкал. Не бил. Он аккуратно подставил конец своей клюшки под катящийся мяч у ног Грейсона и легко подбросил его вверх, прямо перед лицом ошеломленного «Ворона». Грейсон инстинктивно запрокинул голову, следя за мячом. Его вес сместился назад. Ноги, и без того не уверенные после столкновения с Жаном, поехали по гладкому паркету. Он отчаянно замахал руками, пытаясь удержать равновесие. Натаниель шагнул в сторону, освобождая пространство. Это было не уклонение. Это был расчет. Грейсон, потеряв точку опоры, понесся назад. Его ноги подкосились. Он упал не просто на спину. Он упал неуклюже, с перекрутом, пытаясь смягчить падение вытянутой рукой. Раздался громкий, отвратительный хруст, перекрывший на мгновение шум трибун. Запястье. Или ключица. Суть была ясна по его дикому, животному воплю, вырвавшемуся из-под шлема. Судья засвистел, останавливая игру. Медики «Воронов» уже мчались к месту падения. Грейсон корчился на паркете, хватаясь за руку или плечо, его крики были полны настоящей, физической агонии. Натаниель стоял в метре. Он не уходил. Не праздновал. Он медленно присел на корточки, как хищник, изучающий раненую добычу. Его лицо под маской было непроницаемым. Он наклонился так близко к Грейсону, что решетки их шлемов почти соприкоснулись. Шум арены, стоны Грейсона – все это отступило. В этом коконе боли остались только они двое. Голос Натаниеля был тише шепота. Ледяные, отточенные слова прорезали воздух, как скальпель, предназначенные только для ушей сломанного человека: — Ты умрешь. Скоро. — Пауза. Глаза Натаниеля, видимые через решетку, были пусты, как космос. — И это будет прекрасно. Он встал, не дожидаясь реакции. Медики уже оттеснили его, склонившись над Грейсоном. Натаниель отошел на пару шагов. Его взгляд скользнул по трибуне, где сидели хмурые люди в черном – представители Мориям. Их лица не выражали ни сочувствия, ни гнева. Только холодную оценку сломанного инструмента. Натаниель знал: его слова не были пустой угрозой. Мориямы не терпят слабости. А Грейсон был сломан вдвойне – морально и теперь физически. Он стал обузой. Расходным материалом. Судья показал желтую карточку... Жану. За "грубую игру" в момент столкновения, спровоцировавшего падение. Абсурд. Но правила "Воронов". Натаниель лишь усмехнулся про себя. Карточка Жана была мелкой платой за уничтожение Грейсона. Чисто. Выверено. Без единого нарушения с его стороны. Он поймал взгляд Эндрю у ворот. Вратарь стоял, опершись на перекладину. Его плоские глаза встретились с Натаниелем. Ни слова. Только едва уловимый кивок. Чисто. Грейсон был стерт с доски. Цель достигнута. Ценой, которую Натаниель считал справедливой. Финальный свисток застал «Лисов» с разгромным счетом 4:2. Но Натаниель Веснински, выходя с паркета, шел с прямой спиной. Он выиграл свою войну внутри войны. Он сломал врага. Он защитил Жана. Он оправдал доверие Эндрю. И он знал: Лола, Рико, Мориямы – они почувствовали его холодное дыхание на своей шее. Игра была проиграна. Но настоящая битва только начиналась. И Натаниель был готов. Любой ценой. Чисто. Воздух гудел, пропитанный адреналином, потом и горечью домашнего поражения. Репортеры жадно ловили Дэн и Мэтта, но их микрофоны резко развернулись, когда к проходу подошли Натаниель Веснински и Эндрю Миньярд. Последний, к всеобщему шоку, не растворялся в тени, а шел рядом с Натаниелем, которого тот явно тащил за собой легким, но настойчивым рывком за мокрый рукав майки. — Повеселимся? — прошептал Натаниель Эндрю, его усталые глаза горели лихорадочным блеском сарказма. Эндрю ответил лишь микро-гримасой презрения, направленной в сторону журналистской толпы. Как на дерьмо смотреть. Микрофоны ткнулись в них, как щупальца. — Натаниель! Поражение дома! Где ошибки? "Вороны" просто сильнее? — выпалил первый репортер. Натаниель улыбнулся. Широко, неестественно, глаза ледяные. — Сильнее? В ротации составов? Безусловно. У них игроки меняются, как перчатки у мага. У нас? — Он кивнул на еле стоящих на ногах Кевина и Жана, которых вели к душевым. — Ноги отваливаются после полного матча против свежих орд. А вот в искусстве бить мимо ворот... — Он театрально повернулся к Эндрю, который смотрел куда-то в пространство над головами, будто считал трещины в бетоне. — Семьдесят четыре удара по нашим воротам, друзья мои! Семьдесят четыре!И знаете, сколько Эндрю пропустил? Два. — Он сделал паузу для драматизма. — Два из семидесяти четырех! Остальные семьдесят два? Видимо, тренировали нашу болельщицкую выносливость в оранжевом. Почти как тир, только вместо мишеней – сетка. И наш вратарь – непробиваемая стена. Скучновато для него, наверное. Только два раза пошевелиться пришлось по-настоящему. Эндрю не шевельнулся. Только бровь, та самая, дернулась микроскопически. Рядом Рене, задетую микрофоном, фыркнула – ее статистика (2 пропущенных) тоже была неплоха. — Желтая Жану! — вклинился другой. — Это отголоски "Гнезда"? Нервы не выдержали против бывших? Натаниель нахмурился, изображая глубокую мысль. — Желтая? Ах, тот момент, когда Грейсон вдруг открыл для себя фундаментальные законы физики? Трение, гравитация? — Голос стал сладким, как яд. — Видите ли, паркет в "Лисьей норе" иногда... скользкий. Особенно если ты морально неустойчив и забыл шипы проверить. Жан просто стоял. Неподвижно. Как гора. Разве горы виноваты, если на них налетают? — Грейсон сломал руку! Случайность? — крикнули сзади. — Трагическая нелепость, — Натаниель покачал головой без тени сожаления. — Искренне надеюсь, у него хорошая страховка и толковый агент. Контракты с Мориямой... такие хрупкие для игроков, которые вдруг становятся хрупкими. — Он многозначительно поднял бровь. — Натаниель! — Голос провокатора из желтой прессы. — Ваши слова в студии Кэти о "пепле" и шрамах... Шокировали многих. Сегодняшнее поражение – шаг назад? Натаниель не моргнул. Улыбка сползла, сменившись ледяной маской. Эндрю медленно перевел пустой взгляд на говорящего. — Шаг назад? — переспросил Натаниель, голос стал резким, как стекло. — Я уже говорил это в августе у Кэти, скажу и сейчас. — Он сделал паузу, смотря прямо в камеры, его слова падали четко, как удары клюшки. —  Мы бы просто не успели подготовиться к игре с "Воронами" так быстро. Их ростер в два раза больше, их игроки буквально живут на корте. Они первые из года в год не просто так. Но... — Он выдержал паузу, окинув взглядом оранжевые трибуны, где еще теплился дух болельщиков. — Мы с ними еще встретимся. В финале. Тишина. Даже репортеры замерли, переваривая прямой вызов. Натаниель выдержал паузу, оглядел толпу. — Вопросы есть? Нет? Чудесно. Наш автобус ждет. А вам... — он жестом указал на уходящих "Воронов", — ...лучше поторопитесь к Рико. Спросите, не пора ли ему новые очки – столько пасов мимо цели... больно смотреть. До финала! Не дожидаясь реакции, Натаниель развернулся и пошел прочь. Эндрю, не меняя выражения лица, двинулся за ним тенью. Репортеры завороженно смотрели им вслед, потом рванули к Рико. Дэн и Мэтт стояли как вкопанные. — Он только что... — начала Дэн. — ...добровольно пошел к журналистам, объявил войну "Воронам" в финале, и... похвалил Эндрю заодно, — закончил Мэтт, качая головой с смесью ужаса и восхищения. — А Миньярд... — Стоял, — констатировала Дэн. — Как скала. Смотрел на них, как на назойливых мух. И молчал. Как всегда. Эндрю догнал Натаниеля у выхода на парковку. Холодный вечерний воздух ударил в лицо после духоты арены. — Ну? — Натаниель скинул маску, усталость легла синяками под глазами. — Развлеклись? Эндрю посмотрел на него. Его плоское лицо было непроницаемым. Но в уголке губ – тот самый неуловимый изгиб, который Натаниель научился читать как одобрение. — Болтун, — произнес он ровно. Голос был низким, без эмоций. — Но... в цель попал. Финальная. Натаниель хмыкнул. Поражение висело в воздухе, мышцы горели, но вызов был брошен. Чисто. Ясно. Перед камерами. А рядом стояла его стена, выдержавшая семьдесят четыре удара. И это значило больше, чем четыре пропущенных гола. До финала. До Рико. До настоящей войны. Натаниель Веснински был готов.