MX/LM

Дым от сигарет Эндрю стелился сизой пеленой в холодном осеннем воздухе. Они стояли на своем обычном месте – бетонная скамейка за стадионом, подальше от шума общежитий. Натаниель чувствовал усталость, въевшуюся в кости после матча и последующего разбора полетов у Ваймака, но это было привычное состояние. Как и молчаливое присутствие Эндрю рядом. Эндрю сделал последнюю затяжку, раздавил окурок о бетон и, не глядя на Натаниеля, бросил слова в пространство: — Хэллоуин. Едешь с нами в «Сумерки». Это не было вопросом. Это был факт. Как смена времен года или необходимость дышать. Натаниель кивнул, автоматически. Колумбия, машина Эндрю, хаос «Лисов» – это уже стало частью его новой, странной географии. «Райские Сумерки» были просто еще одной точкой на этой карте, о которой он слышал только в восторженных (и сомнительных) пересказах Ники. Но почти сразу его лоб нахмурился. Мысли, острые и неотвязные, как всегда, вернулись к единственному, что имело значение сейчас. — А команда? — спросил он, поворачивая голову к Эндрю. Эндрю поднял бровь, встретив его взгляд. В его глазах читалось лишь легкое, привычное раздражение на необходимость объяснять очевидное. — Что «команда»? — его голос был плоским, как лезвие ножа. — Не маленькие уже. Найдут себе развлечение. Без тебя. Без меня. Натаниель отвернулся, его взгляд уперся в огни кампуса вдалеке. «Развлечение». Слово казалось таким легкомысленным, таким… не относящимся к делу. — Финала не будет, — произнес он тихо, но с ледяной твердостью. — Без сильной команды. Сильная команда… — он сделал паузу, подбирая точное, несущее вес слово, — сплоченная. Они должны быть вместе. Там. — Он кивнул в сторону воображаемого клуба. — Все. Он чувствовал, как Эндрю изучает его профиль. Молчание повисло плотным, напряженным клубком. Натаниель знал, что Эндрю считает его одержимость командой иррациональной, возможно, даже глупой. Но он пообещал «Воронам» финал. Обещание Веснински – не пустой звук. И для этого нужны были не только навыки, но и что-то большее. Что-то, что он сам только начинал смутно понимать. — Значит, берем их, — заключил Натаниель, уже выстраивая план. Его мысли скакали с капитанской скоростью. — Всех. И… — он чуть скривился, осознавая неизбежность, — Кейтлин. Прихватим. Чтобы Аарон не кукурузил морды первому, кто на него косо посмотрит в толпе. Ее присутствие… снижает его боевой пыл на сорок семь процентов. Он бросил быстрый взгляд на Эндрю, ожидая саркастичного комментария насчет точности процентов или абсурдности всей затеи. Но Эндрю лишь фыркнул, коротко и почти неразличимо. Это могло значить что угодно – от «Ты идиот» до «Ладно, попробуем». Он уже доставал новую сигарету, его внимание скользнуло к темной фигуре охранника, замершей в тени дальнего фонаря – еще один пункт в списке «обязательств» Натаниеля, который Эндрю теперь молчаливо терпел. Поездка в «Райские Сумерки» перестала быть просто вылазкой. Она превращалась в очередную миссию по сплочению хрупкого, нелепого механизма под названием «Лисы». И Натаниель Веснински был готов ее возглавить. Ради финала. **** Тишина ночной кухни в общежитии нарушалась только мерным гулом холодильника и тиканьем часов над раковиной. Натаниель сидел на столе, свесив ноги, его пальцы медленно обводили край пустого стакана. Аарон расположился напротив на стуле, доедая последний кусок холодной пиццы с подноса. Это стало их ритуалом – недолгие, часто молчаливые встречи здесь, когда сон не шел, а мысли требовали хоть какого-то выхода. — Так вот, — Натаниель нарушил тишину, его голос был низким, чтобы не разбудить спящих в комнатах. — Мы берем всю команду. В «Сумерки». На Хэллоуин. Аарон прожевал, кивнул, не глядя. Очевидное решение после сегодняшнего поражения и ледяного вызова «Воронам». Сплочение любой ценой. — И Кейтлин, — добавил Натаниель, словно проговаривая логическое продолжение. — Возьмем. Чтобы ты… знаешь. Не искал повода кому-то вломить в толпе. Она тебя… успокаивает. Статистически. Аарон замер с куском пиццы на полпути ко рту. Он медленно поднял голову, уставившись на Натаниеля. Его бровь поползла вверх, почти до линии волос, выражая чистый, немой скепсис. — Кейтлин, — повторил он, растягивая слово. — В «Райские Сумерки». В Колумбию. Со всей бандой «Лисов». — Он отложил пиццу, отодвинул поднос. — И это… твое решение? Или… — Он сделал паузу, его взгляд стал острым, изучающим. — …или это решение Эндрю? Натаниель пожал плечами, избегая прямого взгляда. Он снова провел пальцем по краю стакана. — Он сказал ехать. В «Сумерки». Я сказал — берем команду. И Кейтлин. Он… — Натаниель слегка поморщился, подбирая слова, которые не звучали бы как полный бред. — …не стал спорить. Аарон фыркнул, коротко и невесело. — Не стал спорить? — Он наклонился вперед, опершись локтями о стол. Его голос упал до шепота, насыщенного недоверием. — Мой брат. Эндрю Миньярд. Который ненавидит толпу громче трех человек. Который считает само существование Кейтлин личным оскорблением. Который, я напомню, в прошлый раз, когда она попала в его поле зрения на пять минут дольше обычного, начал точить нож за столом… Этот Эндрю просто… «не стал спорить»? — Аарон покачал головой. — Подозрительно. Странно. Он что, собирается… — Аарон сделал многозначительную паузу, его глаза сузились, — …избавиться от нее там? В темном переулке Колумбии? Типа несчастный случай? Потому что это единственное объяснение, которое приходит мне в голову, Веснински. Единственное. Натаниель нахмурился. Он понимал логику Аарона. Со стороны это выглядело абсурдно. Даже для него самого это было смутно, необъяснимо. — Нет, — сказал он твердо, наконец посмотрев Аарону в глаза. — Не это. Он не… не стал бы. Так. Не сейчас. Не из-за этого. — Он снова замолчал, борясь с невозможностью выразить то, что он понял в тот момент на скамейке. — Он просто… в общем, он невербально согласился. Аарон уставился на него, будто Натаниель только что заговорил на древнешумерском. — Невербально… согласился, — медленно повторил он, растягивая каждое слово. — Ты хочешь сказать, он кивнул? Моргнул? Пошевелил мизинцем? Что именно из его богатого арсенала невербальных сигналов, которые обычно означают «убью», «заткнись» или «отвали», на этот раз означало «да, конечно, бери и эту назойливую чирлидершу, только пусть она не дышит в мою сторону»? Натаниель вздохнул, раздраженно. Он чувствовал, как защищает не столько решение, сколько свое странное, новообретенное понимание Эндрю. Это понимание было хрупким, интуитивным, построенным не на словах, а на взглядах, паузах, едва уловимых изменениях в напряжении воздуха вокруг него. — Он просто… — Натаниель махнул рукой, сдаваясь под напором скепсиса Аарона. — Я не знаю, как объяснить. Я его просто понимаю. В тот момент. Он… принял это как неизбежность. Как часть плана. Без лишнего шума. Потому что… потому что это было нужно. Для команды. Для… финала. — Последнее слово прозвучало как ключ, отпирающий все двери. Аарон долго смотрел на него. Скепсис в его глазах медленно уступал место сложной смеси недоверия, удивления и чего-то еще – возможно, легкой, неосознанной ревности к этому странному, безмолвному взаимопониманию, возникшему между его братом и Натаниелем Веснински. — Понятно, — наконец произнес он, откидываясь на спинку стула. Он взял стакан с водой, сделал глоток, его взгляд скользнул куда-то в сторону коридора, где находилась их комната. — «Просто понимаю». Звучит жутко, Веснински. Жутко и подозрительно. Но… — Он поставил стакан со стуком. — Ладно. Берем Кейтлин. А я… я буду держать Эндрю в поле зрения. И ножницы для колки льда подальше от него. На всякий случай. Ради статистики. Натаниель лишь кивнул, снова уставившись на свой пустой стакан. Он «просто понимал». И это понимание, такое же хрупкое, как стекло в его руках, было одновременно и самым ценным, и самым опасным, что у него было сейчас. **** Холодный вечерний воздух встретил их, как только они вышли через тяжелые двери стадиона на парковку. Подсветка фонарей уже зажглась, отбрасывая длинные тени. Натаниель подошел к группе старших, задержавшихся у скамеек у стоянки. Запах пота и льда сменялся запахом асфальта и осенней листвы. Рене, ее короткие пепельно-белые волосы с радужными прядями еще влажными от душа, энергично стряхивала воду с полотенца. Эллисон, опершись о фонарный столб, с хирургической точностью заплетала и расплетала одну косичку. Дэн и Мэтт стояли рядом, тихо сверяя что-то в телефонах. Сет сидел на скамейке, его левое плечо в жесткой ортезной повязке, лицо осунувшееся от постоянной боли. Выражение было замкнутым. В нескольких шагах, прислонившись к капоту своей черной машины, курил Эндрю. Струйка дыма растворялась в прохладном воздухе. Ники и Аарон уже подходили к машине Эллисон, устало перебрасываясь редкими словами. Натаниель остановился перед группой. Звук его шахов по гравию затих. — Хэллоуин, — заявил он без предисловий, голос звучал хрипло. — Едем в Райские Сумерки. Колумбия. Вся команда. Ваймак в курсе. Реакции последовали каскадом. Рене замерла, затем ее лицо озарилось яркой улыбкой, от которой радужные пряди казались еще ярче. — Да! — воскликнула она, подпрыгнув. — Я там была с Ники! Там потрясающе! Танцпол как космический корабль, коктейли с жидким азотом – дымятся! Я покажу всем лучший уголок! — Она схватила рюкзак, явно намереваясь что-то срочно проверить или сообщить. Эллисон замерла, пальцы застыли в косе. Ее острый взгляд метнулся от Натаниеля к Эндрю, курящему у машины, затем обратно. На губах расплылась торжествующая улыбка. — Вся команда? — переспросила она, нарочито растягивая слова. — В том самом клубе? На наших машинах? — Она отбросила косу, выпрямилась. — Совершенно необходимая инициатива для командного духа. И для... — ее взгляд скользнул к Эндрю, сверкнув азартом, — ...наблюдения за уникальными социальными взаимодействиями в естественной среде. — Натаниель лишь глубже нахмурился. Дэн повернулась, скрестив руки, лицо серьезное. — Райские Сумерки? — в ее голосе была тревога. — Натаниель, это же... сенсорный ад. Грохот, толпа, мигалки. Ты уверен? — Ее взгляд скользнул по Натаниелю, затем остановился на Мэтте с удвоенной заботой. Мэтт вздрогнул, услышав название. Пальцы непроизвольно сжались. Год назад. Оглушающий бас, стробоскопы, липкий пол. Эндрю, призрак из толпы, положивший перед ним таблетку. Он взял. Провал. Больница. Плач Дэн. "Перезагрузка". Чист. Но тень. Он посмотрел на Эндрю. Тот медленно выпускал дым, лицо в тени фонаря. Взгляд скользнул через парковку, задержавшись на Мэтте на миг. Не вызов. Констатация. "Живой." — Я... — голос Мэтта сорвался. Он выпрямился. — Да. Поеду. — Взгляд на Дэн. — Просто клуб. Вместе справимся. — Он снова глянул на Эндрю. Тот сделал затяжку. Почти незаметный кивок. "Твой выбор." — Мэтт... — начала Дэн, беспокойство не уходило. — Все в порядке, Дэн, — мягко, но твердо сказал Мэтт, улыбаясь ей. — Правда. Нам всем это нужно. Сплотиться. — Он кивнул Натаниелю. — Мы с Дэн в деле. Дэн вздохнула, изучая лицо Мэтта. Она видела тень, но видела и решимость. Взяла его руку. — Ладно, — согласилась она, глядя на Натаниеля. — Значит, едем. Все. Надеюсь, Ваймак готов к последствиям. Сет поднял голову. Он слышал все. Усталое лицо исказила гримаса боли и недоверия. Он осторожно поправил повязку на плече. — Веселье? — пробурчал он, голос сиплый. — В этом клубище? С этой толпой? — Он бросил колкий взгляд в сторону Аарона и Ники у машины. — Звучит как адская пытка для моего плеча. И нервов. — Он резко, но осторожно поднялся, держась за поясницу. — Но ладно. Похоже, семейного ада не избежать. — Он кивнул Натаниелю коротко, почти не глядя, и заковылял к машине Рене, явно считая разговор оконченным. Натаниель кивнул в ответ на общее согласие, его взгляд скользнул к Эндрю. Тот стоял, дымя сигаретой, казалось, совершенно отрешенный от происходящего, наблюдая за тем, как Ники пытался запихнуть клюшку в багажник Эллисон. Но Натаниель знал – он слышал каждое слово. И его молчание, как всегда, было ответом. Миссия "Сплочение" была запущена. ******* Торговый центр гудел, как разъяренный улей. Неон, попкорн, гул голосов – все сливалось в один навязчивый фон. Натаниель стоял у входа в огромный магазин костюмов, его поза выдавала предельную степень недовольства и недоумения.  Он смотрел на пеструю толпу внутри – Ники в каком-то фиолетовом уродстве с резиновыми мускулами уже размахивал пластиковым топором, Рене примеряла крылья феи с искрящимися блестками, Аарон с отчаянием держал костюм зеленого мутанта, а Сет, бледный и придерживающий повязку, брезгливо ковырял ногтем дешевый пластик зомби-набор. Дэн и Мэтт осторожно перебирали стойки подальше от шума. — Это абсолютно идиотизм, — заявил Натаниель, обращаясь не к кому-то конкретно, а скорее к вселенной. — Тратить время на синтетические робы, когда есть схемы игры «Воронов» и… — Надо, — перебил его Эндрю. Он стоял рядом, руки в карманах черной куртки, взгляд скользил по витринам с костюмами вампиров и демонов без тени интереса. Его присутствие здесь было единственной причиной, по которой Натаниель вообще терпел это место. Натаниель резко повернулся к нему. — Надо? Серьезно? Объясни логику. Какое тактическое преимущество дает… — Надо, — повторил Эндрю ровным, не терпящим возражений тоном. Его взгляд на секунду остановился на Натаниеле, пустой и непроницаемый. Этого было достаточно. Натаниель сжал челюсти, подавив очередную волну протеста. Если Эндрю сказал «надо» – значит, это было частью плана. Хрупкого, необъяснимого плана по сплочению этой разношерстной банды ради финала. Он кивнул, коротко и резко. — Ладно. Но только быстро и без идиотских перьев. Что-нибудь… темное.  — Он брезгливо ткнул пальцем в сторону стойки с плащами и масками. Аарон, слышавший обмен, фыркнул, отбрасывая костюм мутанта. — Темное? Оригинально, Веснински. А я вот возьму мешок для картошки. Тихий призрак. Мир праху его. — Не позволю! — Ники материализовался рядом, тыча пальцем в грудь Аарона. — Командное сплочение! Эпичность! Бесплатный шот в «Сумерках» за лучший костюм! Я договорился с барменом! Натаниель, уже протягивавший руку к черному плащу, замер. Он медленно повернул голову к Ники. — Бесплатный шот? — переспросил он, голос абсолютно ровный, но в глазах мелькнул острый, почти хищный интерес. — Ага! — Ники сиял. — Только для тех, кто в костюмах! Лучший – два шота! Натаниель отвел руку от плаща. Его лицо оставалось непроницаемым, но уголок губ дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем усмешку. — Оу, — произнес он с ледяной, абсолютно мертвой интонацией. — Ну тогда ладно. Разберемся с этим.  Ирония висела в воздухе плотным облаком: человек, который мог купить весь этот гребанный клуб, включая бармена и его запас текилы, вдруг заинтересовался бесплатным шотом. Но для него это был не вопрос денег. Это был вызов. Еще один пункт в миссии «Хэллоуин». Он направился к стойке с более сложными костюмами, его взгляд стал аналитичным, оценивающим, как будто он выбирал не наряд, а стратегию нападения. Эндрю, наблюдавший за этой сценой, лишь поднял одну бровь на долю миллиметра – его версия смеха. Он потянулся к черной маске в стиле Гая Фокса. В этот момент в кармане Натаниеля зажужжал телефон. Обычный звук, но он заставил его застыть на месте. Он медленно достал аппарат. Экран светился незнакомым номером. И код… код был британским. Вся легкая напряженность, вся ирония, все игровое «разберемся с этим» испарились в одно мгновение. Лицо Натаниеля превратилось в абсолютно пустую, холодную маску. Камень. Ни тени эмоции. Глаза стали плоскими, как лезвия. Даже воздух вокруг него, казалось, замерз.  Он оторвал взгляд от костюмов, от команды, от Эндрю. Весь его мир сузился до светящегося экрана с этим зловещим кодом. Он поднес телефон к уху. Палец завис над кнопкой ответа на долю секунды, а затем нажал. — Алло, — его голос был низким, ровным и абсолютно безжизненным. Никакого «Веснински слушает». Просто пустота, ожидающая заполнения. Все веселье, весь натянутый командный дух – исчезли. Осталось только ожидание. И холод. Холодное "Алло" Натаниеля повисло в воздухе, резко контрастируя с гаммой магазина. Его лицо было пустым, как полированный камень, но все тело застыло в напряжении. Голос в трубке был знакомым, с британскими интонациями, слишком громким, слишком эмоциональным для того, что он слышал годами. — Натаниель? Боже милостивый, наконец-то! Это Стюарт. Дядя Стюарт, — голос дрожал от натужного энтузиазма. — Ты даже не представляешь, как долго я выпрашивал у Нейтона этот номер! Месяцы! Он просто ужасно охраняет твои контакты, этот мальчик, хоть и… Натаниель стиснул зубы так, что челюсть свело судорогой. Голос был как нож по стеклу. — О, — перебил он ледяным, ровным тоном, все еще на американском английском. — Можешь передать брату, что этот номер ему больше не понадобится. Я его сменю. — Палец потянулся к кнопке отбоя. — Нет, подожди! — почти взвизгнул Стюарт. — Он не разговаривает со мной! Уже больше месяца! Из-за моих… настойчивых просьб поговорить с тобой. Я взял номер не у него. У… у одного из ваших старых управляющих. У Роджера, помнишь? Он все еще хранит верность семье… Болтун, пронеслось в голове Натаниеля. Он закатил глаза, раздражение клокотало под ледяной маской. — Чего тебе, Стюарт? — спросил он резко, голос все еще сдержан, но в нем появились стальные нотки. — Говори быстро. Я занят. — Я… я здесь, Натаниель. В торговом центре. Прямо за тобой. Натаниель резко обернулся. И замер. В нескольких метрах, вытесняя собой пестрый фон покупателей и манекенов, стоял мужчина. Высокий, с начинающей седеть шевелюрой, в дорогом, но слегка помятом твидовом пальто. Черты лица – смягченное, усталое эхо Мэри Хэтфорд. Стюарт Хэтфорд. Дядя. Предатель. Человек, который помог его матери сбежать от Натана, поверив в ее сказки о тирании. И тут в Натаниеле что-то сломалось. Годы сдержанности, контроля, ледяной расчетливости испарились в одно мгновение. Когда он заговорил в следующий раз, голос был громче, резче, и звучал на чистом, безупречном британском английском, который команда никогда не слышала. Акцент был безукоризненным, аристократичным и ледяным, как скальпель. — Ты, блять, прилетел из гребаной Англии, даже не спросив — его голос, необычно громкий, резал воздух, заставляя оглядываться даже далеких покупателей. Рядом замерли Ники с пластиковым топором, Аарон выронил костюм мутанта. Дэн и Мэтт резко обернулись. Эндрю медленно опустил маску Гая Фокса, его взгляд стал острым, как лезвие, сканируя Стюарта. — Ради какого-то кровавого обеда, дядя?! — Натаниель сделал шаг вперед, его палец резко ткнул в направлении Стюарта, хотя они были в нескольких метрах друг от друга. Лицо исказила чистая, белая ярость. — Знаешь, что? Ты мог бы сделать это хоть раз! Хоть один гребаный раз за те шесть лет, что твоя сестра таскала меня по всему ебаному миру, как бездомную собаку! Потому что ты… — голос Натаниеля достиг опасной громкости, каждое слово било, как молот, — ты, блять, всегда знал, где мы находимся! Всегда! Деньги шли через твои счета! Адреса приходили на твои прокси! Ты знал! И сидел в своем уютном Лондоне, притворяясь святым, который "спас" сестру! Он резко выдохнул, грудь вздымалась. Весь магазин затих. Даже фоновая музыка казалась приглушенной. Лицо Стюарта было бледным, покрытым испариной, рот приоткрыт от шока. Ники замер, как статуя. Аарон не дышал. И так же резко, как взорвался, Натаниель погас. Ярость схлынула, оставив после себя пустоту холоднее космоса. Голос упал до шепота, но британский акцент остался, делая его слова еще более жуткими, как похоронный звон: — Убирайся, Стюарт. — Он произнес это абсолютно ровно, без колебаний. — Плевать я хотел, что ты там хочешь сказать или объяснить. Проваливай. Обратно в свой Лондон. И не появляйся. Ни передо мной. Ни перед Нейтоном. Никогда. Иначе… — Он не закончил угрозу. Просто бросил на дядю взгляд, полный такого леденящего презрения и обещания боли, что Стюарт невольно отшатнулся. — Проваливай. Сейчас. Натаниель резко опустил руку с телефоном, разорвав соединение одним движением пальца. Он не смотрел больше на Стюарта. Он смотрел в пустоту перед собой, его лицо снова было маской, но теперь это была маска из потрескавшегося льда, за которой бушевало море ярости и боли. Весь магазин, все его "сплочение", весь Хэллоуин – все это внезапно стало абсолютно нереальным, мелким и неважным на фоне этого внезапного вторжения прошлого. Команда застыла в немом шоке, осознавая, что только что стало свидетелем чего-то глубоко личного, страшного и совершенно не укладывающегося в образ Натаниеля Веснински, которого они знали. Только Эндрю продолжал смотреть на Стюарта, его рука уже была на повязке, где всегда лежал нож. Ледяное презрение Натаниеля, его последнее «Проваливай. Сейчас», казалось, должно было сломить любого. Но Стюарт Хэтфорд не был "любым". Он был главой той самой семьи Хэтфордов.  Лондонского столпа власти, где легальный бизнес приносил миллионы, а тенистые дела решали судьбы континентов. Испарина на его лбу? Скорее досада на вульгарность обстановки, чем страх. Он не отшатнулся. Он выпрямился, поправил безупречную линию твидового пиджака на запястье. Манжеты с матово-золотыми запонками легли идеально. Весь его вид кричал: я – скала. И скалы не бегут. Натаниель уже отвернулся, его взгляд, пустой и направленный в никуда, был яснее любого слова – разговор окончен. Команда застыла, парализованная напряжением и непониманием масштаба фигур перед ними. Эндрю медленно вынул руку из кармана куртки, пальцы расслаблены, но готовы. И тогда Стюарт хмыкнул. Коротко, сухо, без тени юмора. Звук был как щелчок затвора дорогой камеры – фиксирующий момент. — Ты поговоришь со мной, Натаниель, — произнес он спокойно, его голос, чистый британский английский без намека на дрожь, резал тишину после крика племянника. — Как минимум, потому что я единственный, кто знает, где именно ошивается Джексон. — Он сделал микроскопическую паузу, чтобы имя прозвучало весомее. — Твой Джексон. Который так старательно сливает информацию Ромеро. И, следовательно, Лоле. Имя «Джексон» сработало как выключатель. Натаниель замер на полпути к повороту. Не дрогнул. Не дернулся. Но полное отречение сменилось мгновенной, хищной фокусировкой.  Он медленно, очень медленно повернул голову, чтобы снова встретиться взглядом с дядей. Глаза – все те же лезвия, но теперь в них читался не только лед, но и острый, холодный расчет. Британский акцент не вернулся. Он говорил на своем обычном, плоском американском, но каждое слово било точнее пули: — Джексон. — Это было не вопрос. Констатация. Проверка реакции. Стюарт едва заметно кивнул, удовлетворенный тем, что крючок зацепил. — Именно. Его последняя ошибка… значительна. И дорого обойдется твоим новым… друзьям. — Он чуть кивнул в сторону замерших «Лисов», его взгляд скользнул по Эндрю, оценивая угрозу, и так же быстро вернулся к Натаниелю. — Ты получишь детали. Наедине. Без истерик. — Его тон не предлагал выбора. Он констатировал факт. Глава клана диктовал условия. — Завтра. Один час. Ресторан «Клэрмонт» на Саут-Стрит. Полдень. Не опаздывай. — Он снова поправил манжету. — И, Натаниель… — в его голосе впервые прокралась тень чего-то, что могло быть сожалением или просто усталостью от бремени власти, — …подумай о наследстве. Кто-то должен будет принять его. Нейтон… или ты. Деньги. Власть. Защита. Это не то, от чего отмахиваются. Даже в гневе. Не дав Натаниелю возможности ответить – возражение, отказ или согласие были бы в равной степени ниже его достоинства в этот момент – Стюарт Хэтфорд развернулся с достойной короля грацией. Его твидовое пальто развевалось, как плащ, когда он зашагал прочь, растворяясь в толпе покупателей, как призрак из другого, гораздо более опасного мира. Никакой суеты. Никаких оглядок. Натаниель смотрел ему вслед. Его лицо было все той же каменной маской, но в глазах бушевала буря. Ярость? Да.  Но и холодный анализ. Джексон. Ромеро. Лола. Угроза команде. И наследство Хэтфордов – ядовитый дар, который мог быть и щитом, и кандалами. Легкое, игривое безумие выбора костюма умерло окончательно. Воздух вокруг него снова загустел от привычного, леденящего напряжения. Он медленно перевел взгляд на Эндрю. Тот уже смотрел на него. Вопрос в его глазах был ясен без слов: Что теперь? Команда все еще не дышала. Они только что видели, как их самый холодный, расчетливый игрок взорвался с первобытной яростью. А потом стал свидетелем того, как его загнали в угол тихим голосом и именем неизвестного им Джексона. И услышали слово «наследство». Мир «Лисов» внезапно показался им очень маленьким и хрупким. Тишина после ухода Стюарта была гулкой, тяжелой, как свинец. Натаниель стоял, спиной к команде, еще несколько секунд, глядя в пустоту, куда растворился его дядя. Воздух вокруг него вибрировал от невысказанной ярости и холодного расчета. Джексон. Ошибка. Угроза. Наследство. Ядовитый клубок. Он медленно развернулся. Перед ним стояли «Лисы». Не команда на вылазке, а группа людей, внезапно столкнувшихся с пропастью, о существовании которой и не подозревали. Шок читался на всех лицах: у Аарона – немое недоумение, у Ники – редкая потерянность, у Дэн и Мэтта – тревога и вопрос. Рене сжала крылья феи до хруста. Сет бледнел за своей повязкой. Эллисон оценивала взглядом, как шахматистка, пересчитывая риски и возможности. Эндрю был единственным, чье лицо оставалось привычно пустым, но глаза, прищуренные, сканировали Натаниеля, как систему угроз. Их взгляды – полные немых вопросов, страха, любопытства – уперлись в него. Как на пришельца. Как на того, кого они не знали. И это раздражение, поверх ярости и расчета, прорвалось наружу. — Вы все слышали, — его голос был низким, хриплым, но абсолютно ровным. Американский английский. Без тени британского гламура. — Если интересно – спрашивайте. Но перестаньте смотреть на меня, как на гребаного пришельца с Альфа Центавры. Я тот же человек, что был пять минут назад. Его слова не расслабили атмосферу, но сдвинули ее. Жан, стоявший чуть позади всех, побледнел заметнее Сета. Его карие глаза были широко раскрыты, в них мелькало осознание чего-то огромного и страшного. — Стюарт Хэтфорд, — прошептал он, и имя прозвучало как заклинание. — Тот самый? Глава…? Кевин, стоявший рядом с Жаном, кивнул, медленно, его лицо было пепельно-серым. Знание Веснински о Мориямах было глубоким, но Хэтфорды… это был другой уровень. Мировой. Легендарный. Имя, мелькавшее в заголовках Financial Times и в шепотах о теневых сделках планетарного масштаба. — Да, — ответил Кевин вместо Натаниеля, голос сорванный. — Тот самый. И он… — Кевин посмотрел на Натаниеля, пытаясь осознать связь, — …твой дядя. По матери. — Он произнес это как откровение, которого сам до конца не понимал. Линия Мэри Хэтфорд внезапно обрела чудовищный вес. Эллисон свистнула тихо, но выразительно. — Наследство, которое он упомянул… — она посмотрела на Натаниеля, ее голос был деловит, но в глазах горел азарт первооткрывателя, — Это те самые Хэтфорд Холдингс? Нефть, судостроение, фармацевтика? Миллиарды? Ты, — она ткнула пальцем в воздухе в его направлении, — потенциальный наследник этого? Натаниель не ответил. Он просто смотрел на них, его лицо – все та же маска, но напряжение в челюсти выдавало, как дорого ему дается это стояние под прицелом их осознания. И тогда Сет, сидевший на скамейке, громко, нарочито тяжело вздохнул. Он поправил свою ортезную повязку, лицо искривила привычная гримаса боли и глубочайшего, искреннего недовольства происходящим абсурдом. — Знаешь, что забавно? — начал он, его голос, сиплый и усталый, разорвал напряженное молчание. Все взгляды резко переключились на него. — Что у тебя там, — он мотнул головой в сторону, куда ушел Стюарт, — миллиардное наследство, власть над половиной Атлантики, или что там у этих Хэтфордов… — Он сделал паузу для драматического эффекта, глядя прямо на Натаниеля. — …но ты все равно стоишь здесь и готов выбирать идиотский костюм ради бесплатного шота в каком-то колумбийском клубище. Вот это, блять, приоритеты, Веснински. Это по-настоящему вдохновляет. Почти как моя физиотерапия. Тишина повисла на секунду. Затем Аарон фыркнул. Потом хрипло засмеялся Ники. Даже уголки губ Дэн дрогнули. Напряжение, как натянутая струна, лопнуло, не выдержав абсурдности контраста: ледяной ад с мафиозным королем и… костюм для бесплатной текилы. Натаниель посмотрел на Сета. Потом медленно, очень медленно, его взгляд скользнул по остальным. В его глазах не было ни смеха, ни улыбки. Но ледяная маска дала едва заметную трещину. Что-то вроде… усталого признания правды. — Шот – это шот, Гордон, — произнес он плоским тоном. — А наследство… наследство пока только разговоры. И головная боль. — Он повернулся к стойке с костюмами, его движение было резким, но уже не таким напряженным. Он схватил первый попавшийся черный плащ с капюшоном и маску в виде черепа. — Беру это. Быстро. Без идиотских дискуссий. Кто следующий? Команда зашевелилась, атмосфера снова стала почти нормальной, но подспудное напряжение никуда не делось. Они видели трещину. Видели пропасть. И знали, что их Натаниель Веснински был гораздо сложнее, опаснее и загадочнее, чем они могли предположить. Эндрю, наблюдавший за этой разрядкой, медленно поднял черную маску Гая Фокса, которую так и не выпустил из рук. Его взгляд встретился с Натаниелевым на долю секунды. Ни слова. Но в этой тишине было все:  "Разбитый хрусталь", "Готов к буре", "Я здесь".  Натаниель едва заметно кивнул. Один раз. И снова погрузился в выбор костюма, как в стратегию боя. Джексон мог подождать до завтра. Сейчас нужно было сплочение. И бесплатный шот. Возвращение в общагу после торгового центра было мрачным. Выбранные костюмы болтались в пакетах, как трофеи абсурдной войны: *   Натаниель: Черный плащ с капюшоном и маска-череп (быстро, темно, без перьев). *   Эндрю: Черная маска Гая Фокса (минимализм, угроза). *   Рене: Костюм светлячка с искрящимися крыльями и усиками (максимум света). *   Мэтт: Классический плащ вампира (просто, темно, попытка преодоления). *   Дэн: Элегантный костюм "роковой женщины" с поддельным жемчугом и игрушечным пистолетом (стильно, с иронией). *   Ники и Аарон: Резиновые мутанты-ниндзя (фиолетовый и зеленый – "эпично" по Ники, "унизительно" по Аарону). *   Сет: Костюм зомби-медбрата с окровавленным халатом и игрушечным шприцем (мрачный юмор + отсылка к повязке). *   Эллисон: Костюм коварной Клеопатры с золотым головным убором и длинным париком (роскошь, власть, идеально для "наблюдений"). *   Жан: Минималистичный костюм графа Дракулы – черный плащ поверх обычной одежды, фальшивые клыки (закрыто, без излишеств, ирония над собой). *   Кевин: Костюм "золотого мальчика" – блестящая золотая толстовка, корона из фольги, игрушечная клюшка (горькая самоирония). Тень Стюарта Хэтфорда и имя "Джексон" висели над ними, превращая предвкушение Хэллоуина в тревожное ожидание. Натаниель проснулся на рассвете. Сон был беспощадным калейдоскопом прошлого и угроз. Он вышел на кухню за водой, нервы оголены, каждый звук – гром. Тишина общаги резала слух. Резкий, официозный стук в парадную дверь прозвучал как выстрел. Натаниель нахмурился. Не охрана. Охрана не стучит так. Он подошел к двери, не глядя в глазок. Открыл. На пороге – мужчина в поношенном костюме. Усталое лицо, острый взгляд. Удостоверение в кобуре. — Натаниель Веснински? — голос нейтрален, но Натаниель уловил напряжение. Он знал. Знакомиться не надо. — Да, — голос хриплый от недосыпа и ярости, накопленной после визита дяди. — Офицер Маркус Хиггинс. Полиция Окленда. Мне нужно поговорить с Эндрю Миньярдом. В Натаниеле щёлкнуло. Окленд. Хиггинс. Тот, кому Эндрю сказал четкое, ледяное "Нет". Тот, кто не услышал. Кто продолжал звонить. Нарушил границу. Ненависть, холодная и опасная, хлынула через край. Он ненавидел глухих. Особенно к словам Эндрю. — Нет, — ответил Натаниель ровно, блокируя проход взглядом и телом. — Он спит. Разговаривать не будет. — Это важно, — Хиггинс не сдавался. — Его прошлое. Семья… — Он сказал «Нет», — перебил Натаниель, голос опустился до опасного шепота, каждое слово – ледяная игла. — Вы звонили. Ваймаку. Не раз. Он передал. Эндрю сказал «Нет». Ясно. Четко. — Пауза. Ледяные глаза впились в Хиггинса. — Вы не услышали. Это ваша проблема. Не его. Уходите. Сейчас. Хиггинс сглотнул. Официальный тон не сработал. Но он был упрям. — Молодой человек, это официальное дело. Я могу… — Ваше "официальное дело" — Натаниель перебил снова, его шепот стал шипением змеи, полным абсолютной, недетской угрозы, — не дает вам права игнорировать его "нет". Вы здесь без повестки. Без ордера. Нарушаете его покой. И моё терпение. — Он сделал шаг вперед, в дверной проем. Хиггинс невольно отступил. — Послушайте внимательно, офицер Хиггинс. Если вы не отстанете, если вы потревожите его или кого-либо здесь снова… — Натаниель наклонился чуть ближе, его глаза горели холодным безумием, — …я уничтожу вашу жалкую жизнь. Я найду каждый гнилой кусок вашей биографии. Каждую служебную ошибку. Каждую взятку, которую вы брали или не брали – неважно. Я создам такую картину, что любое ваше слово будет грязью. И если я найду хоть что-то… — Он позволил угрозе повиснуть в воздухе. — …вам не жить спокойно. Ни дня. Ни часа. Ясно?! Именно в этот момент из коридора показались первые "Лисы" – Аарон и Ники, тащившие пакеты с костюмами. Они замерли, услышав последние, леденящие слова Натаниеля, произнесенные с непривычной, шипящей яростью. За ними появилась Эллисон, ее глаза расширились от шока. Они видели Натаниеля – спина напряжена, кулаки сжаты, лицо, обращенное к незнакомцу, было искажено холодной ненавистью. Они слышали тон. Этот шипящий, смертоносный шепот. Хиггинс побледнел. Он видел не подростка. Он видел опасность. Чистую, расчетливую и имеющую ресурсы. Он услышал шаги сзади Натаниеля. Увидел Эндрю, появившегося в дверном проеме кухни. Эндрю стоял неподвижно, в черной футболке, лицо – каменная маска, но глаза, узкие щели, были прикованы к Хиггинсу с абсолютным, пугающим безразличием. За ним мелькнули испуганные лица Дэн и Мэтта. Офицер понял. Он проиграл. Силовое решение – самоубийство. Давление – бесполезно. Этот хрупкий блондин был куда большей угрозой, чем любой бандит. — Я… я оставлю визитку, — пробормотал он, дрожащей рукой доставая карточку. Он сунул ее в направлении Натаниеля, не глядя ему в глаза. — На случай… если он передумает. — Он не передумает, — отрезал Натаниель, не беря карточку. Она упала на порог. — Убирайтесь. И не возвращайтесь. Хиггинс, отступив от ледяного шепота Натаниеля, но не сдаваясь, попытался заглянуть за его плечо в коридор. Его взгляд упал на Эндрю, появившегося в дверном проеме кухни как тень. Лицо Эндрю было пустым, но все тело излучало напряжение сжатой пружины. — Эндрю! — выдохнул Хиггинс с фальшивым облегчением, игнорируя Натаниеля, чей взгляд стал еще холоднее. — Надо поговорить. Пять минут. Эндрю не двигался. Его глаза, узкие щели, были прикованы к Хиггинсу. — Говорил уже, — его голос был плоским, без интонации. — Нет. Уходи. Хиггинс сделал шаг, будто пытаясь войти, но Натаниель блокировал путь, его тело стало непроницаемой стеной. Офицер поднял руки в умиротворяющем жесте, адресуясь к Эндрю, но глядя мимо Натаниеля. — Слушай, я понял. Копал не туда сначала. Ошибался. Но теперь… теперь я на верном пути. Мне просто пару минут. Пожалуйста. — Нет, — повторил Эндрю, еще тише, еще опаснее. В этом слове был окончательный приговор. Он начал отступать в кухню. — Закрой дверь, Веснински. Натаниель уже двигался выполнить приказ, его пальцы сжались на дверной ручке, ярость кипела под кожей от наглости этого человека. Но Хиггинс, видя ускользающую возможность, выкрикнул в щель закрывающейся двери, отчаянно, как молитву: — Дрейк! Дверь замерла. Натаниель почувствовал, как воздух за его спиной изменился. Не физически, но энергетически. Тишина стала гуще, тяжелее. Он обернулся. Эндрю стоял спиной к ним, у раковины. Он не дернулся, не вскрикнул. Но его спина, всегда прямая и непробиваемая, на мгновение казалась… хрупкой. Плечи напряглись до предела, пальцы сжали край столешницы так, что кости побелели. Это была реакция не тела, а души. Щелкнул замок в его голове. Триггер. Натаниеля прожгло чистой, белой яростью. Этот человек не просто не слышал "нет". Он ударил. Специально. Грязно. Использовал боль как отмычку. — Ну, считайте, ваша карьера окончена,— прошипел Натаниель, поворачиваясь к Хиггинсу, его голос вибрировал от сдерживаемой ярости. — Я найду всё. Всё. И вы… — Другие отказываются говорить! — перебил Хиггинс, его голос дрожал, но он вцепился в последний шанс. Он смотрел на спину Эндрю. — Они боятся! Не доверяют! Ты… ты единственный, кто может подтвердить или… или опровергнуть. Просто имя. Одно имя. Натаниель открыл рот, готовый изрыгнуть новую порцию уничтожающих угроз, но движение за его спиной остановило его. Эндрю медленно, очень медленно разжал пальцы от столешницы. Он не обернулся. Но его голова чуть склонилась, как будто под тяжестью невидимой ноши. Потом он повернулся. Лицо все так же было маской пустоты, но в глазах бушевала буря. Он посмотрел на Натаниеля. Не на Хиггинса. На Натаниеля. И еле заметно, почти неуловимо, кивнул. Один раз. Не "да" Хиггинсу. А разрешение Натаниелю. И признание: Он услышал. Он выбирает ответить. Не для Хиггинса. Для себя. Прежде чем Натаниель успел что-либо понять или воспротивиться, Эндрю шагнул вперед. Он прошел мимо Натаниеля в коридор, его движение было резким, целенаправленным. Проходя, его пальцы крючком зацепились за ткань футболки Натаниеля у плеча – нежно, но властно. Тянущий импульс. "Следуй. Смотри. Слушай." Эндрю остановился перед Хиггинсом в узком коридоре. Он был немного ниже офицера, но казался выше. Холодный, опасный. — Сколько? — спросил Эндрю. Голос был тихим, как шелест лезвия по коже. Хиггинс сглотнул, поняв вопрос. — После тебя… шестеро. Натаниель, следуя за Эндрю, замер в дверном проеме. Он видел, как спина Эндрю напряглась еще сильнее. Видел, как офицер Хиггинс непроизвольно отступил на шаг. Команда (Аарон, Ники, Эллисон, Дэн, Мэтт, подтянувшиеся Рене и Жан) застыли в коридоре и дверях комнат, затаив дыхание, свидетели этого странного, страшного спектакля. Не сказав больше ни слова, Эндрю резко развернулся. Он не пошел обратно в кухню. Он направился к выходу из общаги, к главной двери. На Хиггинса он больше не смотрел. Но жест был ясен:  "Говорить? Говори. Иди за мной. На улицу. Подальше от них." Хиггинс, с облегчением и страхом, бросился следом. Дверь общаги захлопнулась за ними, оставив внутри гулкую, шокированную тишину и Натаниеля, сжавшего кулаки так, что ногти впились в ладони. Он видел боль в том кивке, в том вопросе "Сколько?", в этой спине, уходящей нести свой крест. И его ярость к Хиггинсу переплавилась в нечто более холодное и страшное. В обещание. И в готовность быть той самой стеной, когда Эндрю вернется. Семь минут тянулись как семь часов. Натаниель стоял у окна в общей гостиной общаги, спиной к комнате, кулаки все еще сжаты. Команда разбрелась по комнатам, но напряжение висело густым туманом. Шаги в коридоре заставили его резко обернуться. Эндрю вернулся. Он прошел по коридору, не глядя ни на кого, лицо – застывшая маска, но глаза горели темной, сдержанной яростью. Он не остановился, не сказал ни слова. Направлялся прямиком в свою комнату. Натаниель понял. Куртка. Через мгновение Эндрю вышел, натянув черную кожаную куртку. Он остановился у выхода из общаги, его взгляд скользнул по Натаниелю. Не слова. Просто короткий, резкий кивок в сторону двери.  "Выходи. Сейчас." Натаниель двинулся мгновенно. Он схватил свою куртку со стула, не глядя на остальных, бросив на ходу в общую тишину: — Скажите Ваймаку. Мы сегодня не придем. Отработаем дополнительно позже! — Голос звучал резко, почти срываясь, выдавая спешку и напряжение. Эндрю, уже открывавший дверь, услышал это. Он не обернулся, но его голос, низкий и плоский, прозвучал как удар хлыста: — Я не буду ничего отрабатывать. Натаниель, выскакивая за ним и захлопывая дверь, ответил так же резко, уже на улице: — Тогда я за нас двоих. — Это не было предложением. Это был факт. Машина Эндрю рванула с места так, что резина взвыла. Молчание в салоне было густым, тяжелым, насыщенным невысказанной яростью Эндрю и готовностью Натаниеля быть щитом. Городские огни мелькали за окном, как размытые пятна. В пентхаусе Натаниель первым нарушил тишину, сбрасывая куртку: — Ножи? — спросил он коротко, глядя на Эндрю. Предложение было ритуалом. Выпустить пар. Довести до крови или скуки. Эндрю не ответил сразу. Он прошел к бару, взял бутылку дорогого виски – не ту дешевку, что пила команда, а что-то темное, выдержанное. Достал два тяжелых стакана. Налил. До краев. Поставил один стакан на стойку перед Натаниелем. Потом поднял свой. Его взгляд, наконец, встретился с Натаниелевым. В нем не было ярости. Была усталость до костей и что-то еще – глубокая, немыслимая пустота. — Тишина, — произнес он хрипло. Натаниель кивнул. Не вопрос. Принятие. Он взял стакан. Виски обожгло горло, но тепло было к месту. Здесь, в закрытом пространстве пентхауса, только с Эндрю, он мог позволить себе это. Молчание. Быть просто… присутствием. Стеной. Якорем. Он не будет пить все. Один из них должен сохранять контроль. Но, один глоток, это возможно.  Так они и просидели. Часами. Утро сменилось днем. Солнце поползло к закату, окрашивая роскошную гостиную в золото и багрянец. Ни слова. Только тиканье дорогих часов, далекий гул города и тихий звон льда в стаканах, когда кто-то из них доливал.  Натаниель не требовал объяснений. Не задавал вопросов. Он просто был. Его собственный гнев на Хиггинса, тревога из-за Стюарта и Джексона – все это отступило перед необходимостью быть здесь и сейчас. Для Эндрю. Он вспомнил утреннее смс Стюарту, отправленное после визита Хиггинса: «Не приду.» Коротко. Ясно. Наследство, угрозы, миллиарды – могли подождать. Если дядя хочет поговорить – найдет другой день. Или не найдет. Натаниелю было плевать. Когда длинные тени начали ползти по полу, Натаниель встал. Без лишних движений он прошел на кухню, открыл огромный холодильник. Отодвинул контейнеры с дорогой едой, которую он никогда не ел. Достал оттуда большое, знакомое ведро. Шоколадно-карамельное мороженое. Не самое дорогое. Не самое изысканное. Но то самое, которое Эндрю брал в плохие дни.  Натаниель запомнил. Он вернулся в гостиную, поставил ведро и две большие ложки на стеклянный столик перед диваном, где сидел Эндрю. Не спрашивая. Не комментируя. Просто предложение. Знак. "Я помню. Я здесь." Эндрю не сразу отреагировал. Он смотрел в пустоту за окном, стакан с остатками виски в руке. Потом его взгляд скользнул к ведру. К ложкам. К Натаниелю. Ни слова. Ни кивка. Но через минуту он медленно потянулся, взял ложку, воткнул ее в холодную, сладкую массу. Натаниель сел рядом, не слишком близко, взял свою ложку. Они ели мороженое молча. Вечер опускался на город, а в пентхаусе царило хрупкое, тяжелое перемирие, скрепленное шоколадом, карамелью и немым пониманием того, что некоторые бури можно переждать только вместе. Тишина в пентхаусе была не пустотой, а густой, насыщенной субстанцией. Она обволакивала, как плотный туман после бури. Натаниель и Эндрю сидели на диване, разделенные почтительным расстоянием, но связанные невидимой нитью понимания. Между ними стояло полупустое ведро мороженого, ложки воткнуты в сладкую массу под углом. Шоколад и карамель смешались в липкие прожилки. Натаниель смотрел не на Эндрю, а на огни города, зажигавшиеся в сумеречном небе за панорамным окном. Его собственные мысли – Стюарт, Джексон, Лола, угроза команде – отступили на второй план, приглушенные более насущной потребностью: быть здесь. Быть якорем. Он чувствовал, как напряжение медленно покидает плечи Эндрю. Не полностью. Глубинная усталость и пустота оставались, но острая, режущая кромка ярости притупилась. Эндрю взял ложку, снова, без аппетита, скорее по привычке, ковырнул мороженое. Маленький кусочек. Проглотил. Тишина тянулась. Часы тикали. Затем Эндрю повернул голову. Его взгляд, темный и усталый, но лишенный прежней бури, встретился с Натаниелевым. — Расскажи что-нибудь, — произнес он тихо. Голос был хриплым, но не срывающимся. Это не было просьбой о помощи. Это был якорь. Приказ удержать его здесь, в настоящем, а не в том кошмаре, куда затянул Хиггинс именем "Дрейк". Натаниель понял мгновенно. Не детали. Не причины. Суть. Эндрю доверял ему достаточно, чтобы попросить этого. Чтобы позволить Натаниелю быть его щитом не только молчанием, но и словом. Своим словом. Натаниель медленно кивнул. Один раз. Он не спрашивал "о чем?". Он знал. Эндрю просил отвлечения. Фактов. Действий. Контроля. Всего того, что составляло ткань реальности Натаниеля Веснински. — Стюарт, — начал Натаниель ровно, его голос был низким, спокойным, как доклад о тактике. Он взял ложку, механически зачерпнул мороженого, но не ел. — Прилетел из Лондона. Джексон сливает данные Ромеро. Лоле. — Он сделал микроскопическую паузу. — Ошибка Джексона… значительна. Угрожает команде. Ну, по крайней мере так говорит он. Стюарт знает детали. Хочет встречи. Сегодня. Полдень. «Клэрмонт». — Натаниель посмотрел в окно, на сгущающиеся сумерки. — Я отказался. Он выложил факты. Сухо. Без эмоций. Без оценок Стюарта или Джексона. Просто информация. Угроза. Его ответ. Эндрю слушал, не шевелясь, его взгляд был прикован к Натаниелю, но не требовал большего. Это был именно тот язык, который он мог воспринять сейчас. Язык стратегии, врагов, действий. — Наследство, — продолжил Натаниель, все тем же ровным тоном. — Хэтфорд Холдингс. Миллиарды. Власть. Защита. — Он чуть скривился, как будто пробуя на язык незнакомое, неприятное слово. — Стюарт говорит… кто-то должен принять. Нейтон… или я. — Он замолчал, глядя на ложку в руке. Потом поднял глаза на Эндрю. — Якорь тяжелее миллиардов, Миньярд. И надежнее. Он не улыбнулся. Не добавил пафоса. Просто констатировал факт, как он его видел: привязка к Эндрю, к команде, к «Лисам» и финалу была его реальностью. Наследство Хэтфордов – абстрактный, ядовитый дым. Эндрю не ответил. Но его плечи, казалось, опустились еще на миллиметр. Напряжение в челюсти ослабло. Он кивнул. Один раз. Коротко. Принято. Он взял ложку, снова воткнул ее в мороженое. Не ел. Просто действие. Якорь в настоящем. — Костюм, — сказал Эндрю после паузы. Его голос звучал чуть тверже. Почти обыденно. Он смотрел на Натаниеля. — Тот череп. Идиотский. Но… черный. Подойдет. — В его глазах мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее вызов. Или… якорь, брошенный в их общую, странную реальность. — Моя маска. Готова. Натаниель уловил переход. От угроз и миллиардов – к их миссии. К их странной версии нормальности. Он почти уловил намек на улыбку в уголках собственных губ. Почти. — Бесплатный шот, — напомнил он плоским тоном, наконец поднося ложку ко рту. — Ники пообещал. Два – за лучший костюм. Эндрю фыркнул. Коротко. Почти неслышно. Но это был звук. Знак жизни. Знак возвращения из тени, куда его пытался затянуть Хиггинс. — Идиот, — пробурчал он, но без привычной ярости. Скорее с оттенком… усталой признательности за эту соломинку нормальности. Он потянулся, взял целую ложку со столика, снова воткнул ее в мороженое. — Но шот… шот возьмем. Оба. — Он посмотрел на Натаниеля. — Твоя очередь платить за такси обратно. Натаниель не улыбнулся. Но уголок его губ дрогнул на миллиметр. Это было их перемирие. Их странная нормальность. После бури – мороженое, костюмы и абсурдная погоня за бесплатным шотом. Ради команды. Ради финала. Ради того, чтобы быть здесь и сейчас. В тишине, которая была их крепостью и самым громким языком. ***** Ночь за окнами сгустилась до чернильной густоты, разрываемая только лучами фар трех машин, вырвавшихся за пределы Палметто. Колумбия маячила впереди далеким ожерельем огней. Впереди, как дерзкий розовый вызов ноябрьскому холоду, мчался кабриолет Эллисон. Ветер трепал ее идеальную прическу, но руки на руле лежали с безупречной точностью «десять-два». Рядом, вжавшись в кожаное пассажирское кресло, Сет Гордон походил на мученика. Его ортезная повязка белела в темноте, а выражение лица колебалось между страданием и глубочайшим презрением к этой «сплачивающей» авантюре. Сзади царил микрокосм: Рене, прилипшая к стеклу, взахлеб рассказывала Дэн о «космическом» танцполе «Сумерек» и коктейлях с жидким азотом, тыча в телефон с картой; Дэн кивала, стараясь улыбаться, но ее взгляд постоянно скользил к Мэтту, сидевшему между ними. Мэтт старался сохранять спокойствие, но нервное подрагивание пальцев на колене и чуть расширенные зрачки выдавали его – дорога, темнота и Колумбия будили старых демонов. Эллисон периодически бросала в зеркало заднего вида ледяные взгляды-команды на тишину, которые Рене упорно игнорировала. Позади, ревя двигателем и оглушительным хэви-металом, неслась мощная, стремительная Lexus GS Эндрю. За рулем, отбивая такт на баранке и подпевая невпопад, сиял Ники. Его энтузиазм граничил с беспечностью, заставляя Кевина на пассажирском сиденье вцепляться мертвой хваткой в рукоятку над дверью. Лицо Кевина в призрачном свете приборки приобрело зеленоватый оттенок, его взгляд метался от безумного руления Ники к зеркалу с мольбой о пощаде. На заднем сиденье Жан Моро превратился в статую страдания, прижавшись к своему окну, создавая максимально возможную дистанцию от Кейтлин, сидевшей посередине. Его взгляд был устремлен в черноту за стеклом, но напряжение в плечах кричало о дискомфорте. Кейтлин сидела прямо, ее улыбка была яркой, но чуть напряженной. Она пыталась наладить контакт («А вам нравится эта группа, Жан?» – Жан лишь глубже вжался в дверь) и обменяться взглядами с Аароном у другого окна. Аарон сидел, скрестив руки, его внимание разрывалось между Ники («Сбавь скорость, кретин!»), Кейтлин («Хватит его трогать, он сейчас взорвется!») и темной лентой дороги. Он чувствовал себя стражем на минном поле. Замыкала караван невзрачная, темная Audi Натаниеля – последний отголосок жизни в бегах, машина-призрак, сливающаяся с ночью. За рулем Натаниель держал дистанцию, руки в спокойной, экономичной позиции. Скорость была ровной, чуть выше разрешенной, но без лишнего риска. В салоне царила абсолютная тишина, нарушаемая только ровным гулом двигателя и шумом ветра. Музыка была выключена. Пассажирское кресло занимал Эндрю. Он откинулся, ноги уперты в бардачок, голова повернута к окну. Взгляд был расфокусирован, устремлен в темноту, за которой маячили тени вчерашнего разговора с Хиггинсом. В его пальцах беззвучно перекатывалась не зажженная сигарета – четки тревоги. Натаниель чувствовал тяжесть, исходившую от Эндрю, как физическое давление. Он видел краем глаза движение пальцев, сжимающих белый цилиндрик. Знак внутренней бури, сдерживаемой стальной волей. Он не нарушал тишину вопросами. Просто вел машину сквозь ночь, оставаясь якорем в движении, неподвижной точкой в коконе металла и стекла. Так они ехали минут двадцать. Только дорога, мрак и приглушенный рев GS Ники впереди. Потом Эндрю слегка пошевелился. Не глядя, не меняя позы, он протянул руку к магнитоле. Палец нажал кнопку. Тишину заполнил ровный, гипнотический бит минимал-техно. Негромкий. Монотонный. Настойчивый. Как стук механического сердца. Звук не заполнял пустоту, а стал ее частью, щитом от внешнего мира и внутренних демонов. Эндрю снова замер, уставившись в темноту, теперь под аккомпанемент электронных импульсов. Натаниель не сбавил скорость. Не прокомментировал. Просто принял этот новый звуковой ландшафт как продолжение их безмолвного диалога. Как часть Эндрю в этот момент. Он знал – эта музыка была броней. От грохота Ники, от вопросов, от прошлого, настигшего вчера. Он сосредоточился на дороге, на темной ленте, ведущей к «Райским Сумеркам». К хаосу, который он сам спровоцировал ради хрупкого сплочения команды. Ради финала. Ради того, чтобы Эндрю, закованный в молчание и ритмичные биты, знал: они едут вместе. Даже в кромешной тьме. Даже навстречу новому полю боя, которое светилось впереди огнями Колумбии. Пока они просто ехали.  «Райские Сумерки» встретили их не раем, а сенсорным адом. Плотная волна звука – бас, бивший в грудную клетку, визг синтезаторов, сливавшийся с криками толпы – накрыла с порога. Воздух вибрировал, густой от запахов пота, духов, алкоголя и чего-то химически-сладкого.  Стробоскопы резали темноту ослепительными вспышками, превращая движущуюся массу тел в дергающийся стоп-кадр. Неоновые трубки, извивающиеся по стенам и потолку как светящиеся змеи, окрашивали все в ядовито-розовый, кислотно-зеленый, электрически-синий. Пол под ногами слегка пружинил – специальное покрытие для танцев, но сейчас оно ощущалось как живое, дышащее в такт музыке чудовище. Центральный танцпол, опутанный сетью светящихся мостков и платформ на разной высоте, действительно напоминал футуристический космокорабль, захваченный дикарями. Команда «Лисов», вынырнув из относительно тихого тамбура, замерла на мгновение, оглушенная. Рене тут же подпрыгнула, закричав что-то восторженное, но ее слова утонули в грохоте. Эллисон, сохраняя ледяное спокойствие, начала сканировать пространство, ища свободный стол или хотя бы угол.  Сет застонал, прижимая здоровую руку к уху, его лицо исказила гримаса настоящей боли. Дэн инстинктивно схватила Мэтта за руку, ее взгляд выражал тревогу – для него этот клуб был клубком плохих воспоминаний. Мэтт кивнул ей, пытаясь улыбнуться, но напряженная линия плеч выдавала его усилия.  Ники и Аарон, как заправские завсегдатаи, уже начали прокладывать путь вглубь, оглядываясь на остальных. Кевин бледнел, Жан съежился, его карие глаза метались, как у загнанного зверя. Кейтлин прижалась к Аарону, ее широкая улыбка выглядела немного потерянной в этом хаосе. Натаниель почувствовал, как знакомое напряжение сжало его ребра. Толпа. Грохот. Мигающий свет. Каждый нечаянный толчок от проходящего мимо человека отзывался внутренним вздрагиванием. Он сделал глубокий, контролируемый вдох, сосредоточившись на точке между лопаток, где обычно ощущалось лезвие ножа Эндрю – воображаемый якорь. Но якоря рядом не было. Эндрю уже двигался. Не оглядываясь, не спрашивая, Эндрю начал прокладывать путь к бару. Он не расталкивал людей грубо, но его движение было неумолимым. Узкие плечи служили клином, локти (не задевая, но создавая непреодолимое поле отталкивания) мягко, но властно раздвигали пьяную, танцующую толпу. Люди инстинктивно отшатывались, чувствуя исходящую от него холодную, опасную ауру неприкосновенности. Он не оглядывался, зная, что Натаниель следует за ним в образовавшемся «кильватере», как тень. Добраться до длинной, подсвеченной снизу барной стойки, извивающейся как светящаяся рептилия, было испытанием. Даже за Эндрю. Но они добрались. Пространство у стойки было плотно забито. Эндрю занял позицию, упершись локтями в стойку спиной к толпе, создав небольшой защитный карман между собой и баром. Натаниель встал рядом, плечом к плечу, чувствуя относительную безопасность этого клочка пространства. Они ждали. Бармены, ловкие и потные, метались как заведенные, выполняя заказы, разливая коктейли, которые дымились и искрились под неоном. Минуты текли. Пять. Семь. Десять. Натаниель наблюдал, как Эндрю ловит взгляд одного бармена, кивает, но тот лишь отмахивается – «позже». Раздражение, знакомое и острое, начало копошиться под ребрами Натаниеля. Он ненавидел бесполезное ожидание. Ненавидел эту толчею. Ненавидел, что их миссия сплочения началась с стояния у стойки. Он повернул голову, его губы почти коснулись уха Эндрю, чтобы перекричать грохот. — Мы ждем кого-то конкретного? — его голос прозвучал резко, с ледяной ноткой сарказма. — Или просто наслаждаемся атмосферой ожидания в обществе двухсот потных незнакомцев? Эндрю не повернулся. Его взгляд был прикован к бармену, который наконец, заметив его, кивнул и начал двигаться вдоль стойки к ним. Уголок губ Эндрю дрогнул в чем-то, что могло быть усмешкой или раздражением. — Шот, — бросил он коротко в ответ, его голос едва пробивался сквозь шум, но Натаниель услышал. — Бесплатный. Тот, что Ники обещал. За костюм. — Он наконец скользнул взглядом по Натаниелю, оценивая его черный плащ и маску-череп, потом по своей черной одежде и маске Гая Фокса, торчащей из кармана куртки. — Ждать придется. Или ты хочешь вернуться к сплочению через объятия с Гордоном? Натаниель фыркнул, смотря, как бармен протискивается к ним, держа в руках две маленькие стопки с прозрачной жидкостью. Возвращаться к Сету? В этот адский шум? В ожидании бесплатной текилы вдруг появился смысл. Бармен, высокий парень, выкрашен в блонд, и рукавами тату, наконец протиснулся к ним сквозь толпу у стойки. Увидев Эндрю, он широко ухмыльнулся, демонстрируя серебряную вставку на уздечке. — Эй, Миньярд! — заорал он, перекрывая грохот басов. — Давно не заходили — Его взгляд скользнул к Натаниелю, стоящему плечом к плечу с Эндрю. Бармен протянул через стойку крупную, влажную от пота руку. — Роланд. А ты, значит, и есть тот самый загадочный Натаниель? О котором Ники трещит без умолку с июня? Очень раз познакомиться! Натаниель едва заметно кивнул, игнорируя протянутую руку. Его взгляд был холодным, оценивающим. Роланд не смутился, просто убрал руку и вытер ее о полотенце на поясе. Эндрю, не отрывая взгляда от Роланда, произнес ровным, но режущим шум голосом: — С тебя двенадцать шотов текилы. И сверху еще столько же. И коктейлей, на твой вкус. Роланд выгнул бровь, покрытую серебряным пирсингом. Усмешка стала шире, но в глазах мелькнуло удивление. — Двенадцать? — переспросил он, насмешливо оглядывая компанию «Лисов», теряющуюся где-то в дыму и толпе. — Эндрю, не верю своим ушам! Ты что, наконец завел друзей? Целую футбольную команду? — Он фыркнул, явно довольный своей шуткой. Эндрю не ответил. Он просто смотрел на Роланда. Плоским, абсолютно пустым, убийственным взглядом. Шутка замерла и умерла на губах бармена. Усмешка сменилась натянутой нейтральностью. Он кивнул, резко. — Двенадцать чистых. — Он развернулся к полкам с бутылками. — И без добавок, — бросил ему вдогонку Эндрю, его голос не повысился, но каждое слово прозвучало как приговор. Роланд на мгновение замер, спиной к ним. Плечи слегка напряглись. Он обернулся, его взгляд скользнул между Эндрю и Натаниелем, задерживаясь на последнем чуть дольше. Удивление в глазах сменилось пониманием и… осторожностью. Он коротко кивнул снова, уже без тени прежнего панибратства. — Без добавок. Чистая текила. — Развернулся и начал быстро расставлять стопки. Натаниель повернулся к Эндрю, нахмурившись. «Без добавок»? Что это значило? В клубах обычно не добавляли в шоты ничего, кроме льда… Он открыл рот, чтобы спросить, но в этот момент с другой стороны, со стороны, не прикрытой телом Эндрю, на него буквально налетела волна тяжелых духов и алкоголя. — Божечки мои! — пронзительный, пьяный визг перебил грохот музыки прямо у его уха. — Какой же ты красивый! Просто ангел во тьме! — Липкая, накрашенная рука вцепилась Натаниелю в предплечье, поверх ткани плаща. — Не хочешь пройтись потанцевать? Или… может, куда поукромнее? Я… Реакция Натаниеля была мгновенной и инстинктивной. Он не дернулся, не отпрыгнул. Он просто резко, с отвращением, стряхнул ее руку, как стряхивают паука или грязь. Движение было резким, властным, не оставляющим сомнений. — Отъебись, — бросил он, не глядя на нее. Его голос был низким, ледяным и абсолютно плоским, но он пробился сквозь шум, как нож. Девушка замерла с открытым ртом, шокированная не столько грубостью, сколько тотальным, животным презрением в этом жесте и тоне. Место, где ее пальцы коснулись ткани плаща, горело. Не физически, а изнутри. Знакомое, мерзкое ощущение чужого, незваного вторжения. Но Натаниель не отпрянул. Не схватился за рукав. Он просто стоял, спиной к ней, снова повернувшись к Эндрю и стойке, его дыхание ровное, лицо – каменная маска. Он контролировал это. Сам. Без взгляда Эндрю, без его щита. Просто холодной яростью и силой воли. Эндрю видел это боковым зрением. Он не двинулся. Не вмешался. Его взгляд лишь на долю секунды скользнул по Натаниелю, отмечая реакцию, отсутствие паники, жесткий контроль. Что-то в его собственной позе, казалось, чуть расслабилось. Не одобрение. Признание.  "Справился".  Затем его внимание вернулось к Роланду, который ставил перед ними две первые стопки кристально чистой текилы, избегая смотреть на отступающую, обиженную девушку. Двенадцать шотов для команды. Сплочение начиналось с огня в горле и ледяного взгляда Натаниеля Веснински. Роланд поставил перегруженный поднос на край стойки с влажным стуком. Двенадцать шотов текилы, виски Кевина, мутно-зеленый коктейль Эллисон, розовый флейт Кейтлин, пиво Сета, газировки Рене и Дэн, колы Мэтта и Аарона, соки Жана и Ники – все это искрилось, дымилось и грозило опрокинуться при первом же неловком движении. Бармен кивнул на поднос, его взгляд скользнул от Эндрю к Натаниелю и обратно, с немым "Удачи". Эндрю не колеблясь. Его пальцы сжали края подноса быстрым, точным движением, поднимая его на уровень груди. Он держал его не как официант, а как сапер мину – с ледяным равновесием, без единого перелива. Его взгляд, пустой и сфокусированный, встретился с Натаниелевым на долю секунды. Приказ без слов: Расчищай. Натаниель кивнул, разворачиваясь к бушующему морю тел. Его плечи напряглись. Он не стал ждать. Шагнул вперед, навстречу потоку пьяных, танцующих людей. Его тактика отличалась от Эндрю. Он не расталкивал плечом. Он входил в пространство. Его движение было неумолимым, как ледокол. Локоть, выставленный чуть вперед, создавал барьер. Взгляд, холодный и острый, как скальпель, резал воздух перед ним, заставляя людей инстинктивно отшатываться или замедляться, встретив эту стену отчуждения. Он не кричал. Его голос был низким, резким лезвием, вонзающимся в ближайшее пространство: — Дорогу. Слово падало как камень. Не просьба. Констатация. Приказ. Люди оглядывались, видя невысокую фигуру в черном плаще и маске-черепе, за которой следовал Эндрю с опасным грузом и плоским, пустым взглядом. Сочетание было безошибочным: Не связывайся. Отойди. Они расступались. Не всегда вежливо, не всегда полностью, но достаточно. Натаниель чувствовал толчки, слышал недовольное ворчание, но его тело, закаленное годами контроля, не дрогнуло. Он фокусировался на затылке Ники, маячившем у стола вдалеке. Каждый шаг был расчетом. Каждое движение руки или локтя – защитой хрупкого груза, который нес Эндрю. Он чувствовал его присутствие в полушаге сзади – живой щит, гарантирующий, что никто не заденет его спину. Дорога заняла вечность и мгновение одновременно. Добравшись до стола, где Эллисон уже размахивала рукой, указывая на отвоеванное пространство, Натаниель резко шагнул в сторону, освобождая путь. Эндрю поставил поднос на стол с точностью хирурга. Ни одна капля не пролилась. Он тут же отступил в тень, его стопка текилы уже была в руке. Натаниель схватил свою стопку с края подноса. Дрожь в руках от постоянного напряжения и отвращения к толпе была едва заметна. Он залпом выпил текилу. Огонь в горле приглушил все – шум, запахи, память о липких прикосновениях. Он отставил пустую стопку, его взгляд скользнул по команде, уже хватающей свои напитки с облегчением и возгласами, утонувшими в музыке. Рене чокнулась с ним стаканом газировки, Эллисон оценила взглядом, Сет уткнулся в пиво, Жан кивнул с тихой благодарностью за сок. Натаниель поймал взгляд Эндрю. Тот стоял чуть поодаль, его стопка была еще полна. Он лишь слегка приподнял ее в его направлении – микроскопический жест. "Путь расчищен. Груз доставлен." Натаниель кивнул. Один раз. Резко. Миссия выполнена. Цена – огонь в горле и легкая дрожь под кожей. Но сплочение продолжалось. Теперь нужно было выжить в этом "раю" до утра. Он взял второй шот, который сунул ему Ники. Эндрю наконец поднес свою текилу к губам. Их глаза встретились над краями стекла. Ни слов. Только обжигающая жидкость и молчаливое знание: самое сложное впереди. И они будут рядом. Шум клуба отступил в фоновый гул, приглушенный относительной изоляцией их углового дивана. Команда растворилась в дергающемся калейдоскопе стробоскопов и тел – Ники и Рене зажигали где-то в центре, Аарон и Кейтлин кружились в более спокойном ритме, даже Жан и Кевин неохотно поддались общему порыву. Сет, Дэн и Мэтт оставались за столом, но их разговор утонул в общем грохоте. Эллисон наблюдала за всем, как ученый за экспериментом, с бокалом своего зеленого зелья. Натаниель сидел, откинувшись на кожаном диване, его черный плащ был расстегнут, маска-череп съехала на лоб. Семь шотов текилы сделали свое дело. Обычная ледяная маска треснула, обнажив что-то удивительно… нелепое. Он смотрел на Эндрю, сидевшего рядом в своей привычной позе – ноги уперты в край низкого столика, спина прямая, взгляд расфокусирован, устремлен куда-то в пустоту за столом. Но для Натаниеля сейчас этой пустоты не существовало. Существовал только Эндрю Миньярд. И Натаниель смотрел. Смотрел завороженно. Глупая, блаженная улыбка расползлась по его лицу, совершенно незнакомая и неуместная. Алкогольный туман смягчил острые углы его восприятия, превратив Эндрю в объект немого, пьяного восхищения. — Эндрю, — начал он, голос густой, слова слегка заплетались. — Я так устал сидеть. Боже, это так… тяжело. — Он сделал паузу, его стеклянный взгляд блуждал по лицу Эндрю. — Я могу… лечь вот тут? — Он неловко ткнул пальцем в пространство дивана между ними. Пальцы дрожали. — А еще лучше… — Улыбка стала шире, почти идиотской. — …было бы на твоем плече, конечно. Господи. — Он прикрыл рот рукой, подавив тихий, пьяный смешок, больше похожий на всхлип. Глаза блестели влагой от выпивки и неконтролируемых эмоций. — Черт, я так хочу… Эндрю, ты такой красивыыыый. Эндрю медленно, очень медленно повернул голову. Его взгляд, трезвый и плоский (всего два шота были для него каплей в море), скользнул по пьяному, улыбающемуся лицу Натаниеля. Ни тени удивления. Ни раздражения. Лишь абсолютная, ледяная констатация абсурда. Он поднял одну бровь, микроскопическое движение, полное скепсиса. — Я Аарон, — произнес он ровным, безжизненным тоном, глядя прямо в блестящие глаза Натаниеля. Натаниель нахмурился. Глубоко, искренне. Его пьяный мозг с трудом обрабатывал информацию. Он наклонился ближе, так близко, что Эндрю мог почувствовать запах текилы и что-то еще – усталость, снятую алкоголем. Натаниель прищурился, его взгляд скользил по чертам лица Эндрю с преувеличенной, почти комической серьезностью исследователя. Он всматривался в бледную кожу, в линию скулы, в пустые глаза. Секунды тянулись. Потом Натаниель откинулся назад, его хмурость сменилась торжествующей, пьяной уверенностью. — Нет, — заявил он громко, тыча пальцем в воздух в направлении Эндрю. — Ты Эндрю. Не пизди. — Он кивнул, сам себе подтверждая, и снова накрылся волной глупого умиления. — Красивыыый Эндрю. Эндрю не моргнул. Он просто смотрел на Натаниеля еще несколько секунд, наблюдая, как тот борется с желанием то ли засмеяться, то ли заплакать, то ли привалиться к его плечу. Затем Эндрю медленно, безо всякой спешки, поднес свою нетронутую стопку текилы к губам и залпом выпил. Поставил пустую стопку на столик с тихим стуком. Его взгляд снова стал пустым, устремленным в никуда, но уголок губ дрогнул в чем-то, что могло быть краем ледяной усмешки. Или просто игрой неонового света. Он ничего не сказал. Просто позволил Натаниелю Веснински, сломанному, пьяному и нелепо искреннему в своем опьянении, существовать в этом коконе шума и света рядом с ним. Их сплочение принимало странные, но неизбежные формы. Одиннадцать шотов текилы превратили мир Натаниеля в яркий, гулкий вихрь, где единственной неподвижной точкой был Эндрю Миньярд с его пепельно-белыми волосами, бледной кожей и взглядом, устремленным сквозь стену в какую-то тихую, ледяную пустоту. Натаниель сидел, вернее, сползал все глубже в кожаную обивку дивана, его пьяное восхищение граничило с одержимостью. — Эндрююю, — протянул он, голос сиплый и густой. Он развернулся всем корпусом, едва не свалившись. Его стеклянный взгляд цеплялся за профиль Эндрю. — Ты… ты как статуя. Красивая. Холодная. — Он неуклюже потянулся рукой, явно намереваясь коснуться светлых волос, но пальцы замерли в сантиметре от пряди, повисшей надо лбом. Даже в этом состоянии железное правило работало: Не прикасаться без разрешения. Рука дрогнула и упала на колени Натаниеля. — Блин. Хотел… потрогать. Но нельзя. Ты же не любишь. — Веснински, точно хватит, — Кевин поставил перед ним стакан воды. Его лицо выражало смесь веселья и тревоги. Жан рядом мрачно кивнул. Даже Эллисон, наблюдавшая со своей позиции антрополога, подняла бровь. Натаниель отмахнулся от стакана, как от назойливой мухи. — Я в порядке! Абсолютно! Просто… — Он снова повернулся к Эндрю, его улыбка стала навязчивой, пьяно-восторженной. — …просто места мало. Сидеть тяжело. Очень. — Он сделал паузу, его пьяный мозг лихорадочно искал решение. — Эндрю… — голос стал плаксиво-наивным. — Можно я… лягу? Вот тут? — Он ткнул пальцем в узкую полоску дивана между ними. — Пожалуйста? Я тихо. Обещаю. Эндрю медленно, очень медленно повернул голову. Его ледяные глаза скользнули по пьяному, умоляющему лицу Натаниеля. Ни тени удивления. Только глубокая, усталая невозмутимость, граничащая с раздражением. Он тяжело вздохнул. Звук был почти неслышным под грохотом басов, но Натаниель его почувствовал. Без лишних слов, без изменения выражения лица, Эндрю отодвинулся вглубь дивана, освобождая пространство между собой и подлокотником. Потом его рука молниеносно метнулась вперед. Не грубо, но с неумолимой точностью. Пальцы сжались на затылке Натаниеля – не больно, но властно – и нажали вниз. Натаниель ахнул от неожиданности, его пьяное тело не оказало сопротивления. Он мягко сполз по дивану, и через мгновение его голова уже лежала на коленях Эндрю. Темная ткань брюк была прохладной под щекой. Натаниель замер на секунду, ошеломленный, затем его лицо расплылось в блаженной, глупой улыбке. Он выглядел как довольный кот, наконец-то нашедший любимую подушку. — Оооо, — выдохнул он счастливо, утыкаясь щекой в колено. — Вот это… да. Лучше. Спасибо. Ты… лучший. Серьезно. Лучшая стена. С подушкой. Он лежал, улыбаясь в пространство, его руки начали активно жестикулировать, рисуя в воздухе какие-то невидимые схемы игры или, возможно, просто абстрактные узоры восторга. Но ни одна рука, ни один палец даже не приблизились к Эндрю. Он блаженствовал в отведенном ему пространстве, не нарушая границ. — Видишь? — он повернул голову, пытаясь поймать взгляд Эндрю снизу вверх. Его улыбка была ослепительно глупой. — Я тихий. Как мышь. Только… красивая мышь. На твоих коленях. Это… символично? — Он захихикал, икнул, но не отрывался от своей новой «подушки». Эндрю смотрел поверх его головы, в свою избранную точку пустоты. Его рука, убравшаяся с затылка Натаниеля, теперь лежала на спинке дивана. Никакой реакции. Казалось, на его коленях лежал не пьяный нападающий «Лисов», а безобидный, слегка надоедливый кошмар, который можно просто переждать. Аарон, проходивший мимо с Кейтлин, остановился, уставившись на сцену. Его глаза округлились. — Боже… — пробормотал он. — Мой близнец тебя сломает, Веснински. Окончательно. И ты будешь благодарен. Натаниель услышал. Он повернул голову к Аарону, улыбка стала еще шире. — Он не сломал! Он… подушку дал! Лучшая подушка! — Он потыкал пальцем в колено Эндрю, но опять же – рядом, не касаясь. — Видишь? Эндрю… он… — Натаниель запнулся, ища слово, его взгляд снова поднялся к светлым волосам, к бледному, бесстрастному лицу, подсвеченному неоном. — …ангел. Трезвый ангел. С коленями. Он захихикал снова, довольный своим сравнением, и устроился поудобнее, закрыв глаза. Икота утихла. Вскоре его жестикуляция руками стала медленнее, дыхание – ровнее. Сплочение, похоже, достигло своей кульминации: Натаниель Веснински, довольный как кот, храпел на коленях у Эндрю Миньярда, а тот, глядя в никуда над его головой, наконец позволил себе едва заметный, короткий выдох, который мог бы сойти за начало улыбки. Если бы кто-то смог ее разглядеть в этом безумном, грохочущем раю. Резкий щелчок пальцев прямо над ухом. Сухой, как выстрел. Натаниель вздрогнул всем телом, глаза распахнулись, застыв в чистом, первобытном ужасе. На миг в них не было ничего, кроме слепой паники, прежде чем алкогольная пелена частично вернулась, смешавшись с полной дезориентацией. Колени Эндрю. Клуб. Адский грохот. — Вставай. — Голос Эндрю пробил шум, как лезвие сквозь дым. Низкий, хриплый от недосыпа, сигарет и вечной сдержанности. Плоский. Безжалостный. — Пора. Натаниель ахнул, отпрянул и резко вскочил. Мир завертелся, пол под ногами ушел в штопор. Он схватился за спинку ближайшего стула, костяшки побелели. Сорок минут сна не победили одиннадцать шотов – лишь притупили остроту, оставив тяжелую, сладковатую вату в голове и ватные, непослушные ноги. — Эндрю? — он прохрипел, пытаясь сфокусироваться на бледном лице перед собой. Пепельные волосы, ледяные глаза. И тут хриплый голос, прозвучавший только что, ударил по новой струне пьяного восторга. — Господи… — Натаниель выдохнул с преувеличенным благоговением, его пьяный взгляд засиял. — Эта твоя… хрипотца… Я готов слушать тебя часами! Серьезно! Говори еще! Что угодно! Командуй! Ругайся! — Он неуклюже выпрямился, пытаясь придать лицу серьезность, но споткнулся о собственные ноги. Эндрю даже бровью не повел. Он просто развернулся и пошел к выходу, его спина – единственный маяк в плывущем мире. Натаниель ухватился за этот ориентир взглядом и потащился следом, ноги заплетаясь, но упрямо пытаясь копировать его ровную, безошибочную походку. Это напоминало пьяного утенка, пытающегося идти след в след за лебедем. — Осторожнее, придурок! — донесся чей-то смешок (Аарон?). — "Готов слушать часами"... — передразнила Эллисон с ледяной усмешкой, записывая мысленную заметку. — Он упадет до машины! — пропищал голос Рене, но скорее с весельем, чем тревогой. Натаниель игнорировал. Весь его мир – спина Эндрю в черной куртке, пепельные волосы у выхода. Шаг. Споткнись. Выровняйся. Сосредоточенность как на последнем пасе перед голом. — Так ровно… — восхищенно пробормотал он, едва поспевая. — Как рельс… Хриплый рельс… Самый красивый… — Он попытался шагать церемонно, чуть не грохнувшись. Эндрю не оглянулся. Холодный ночной воздух парковки обжег легкие. Остальные «Лисы» вывалились следом – смеясь, пошатываясь, стеная (Сет). — Эй, братва! — Ники, сам изрядно веселый, раскинул руки. — Все к нам! Пицца! Газировка! Фильмы ужасов! Вечеринка продолжается! Не разъезжаемся! На лицах – оживление (Рене, Ники), скепсис (Эллисон), усталая покорность (Дэн, Мэтт). Эндрю замер у скромной темной Audi Натаниеля. Он повернулся к Ники. Его взгляд, пустой и тяжелый, как свинцовая плита, упал на полузащитника. Ни слова. Но температура вокруг упала на десять градусов. "Ты в своем уме?" Рядом бушевал пьяный источник обожания. Натаниель, почуяв остановку, пристроился вплотную, его стеклянный взгляд сиял. — К вам? — переспросил он громко, радостно. — Супер! Там… там можно будет… — Он наклонился к Эндрю, доверительно, соблюдая сантиметр дистанции. — …слушать тебя? Твой голос… после клуба… он еще хриплее? — Его лицо озарилось надеждой. — О, пожалуйста! Скажи что-нибудь! Хоть "заткнись"! Я запомню! На всю жизнь! Эндрю посмотрел на него. Потом на сияющего Ники. Потом на ожидающих «Лисов». Тяжелый, едва слышный вздох. Он выхватил ключи из кармана Натаниеля (тот даже не сопротивлялся, лишь восхищенно наблюдал за ловкостью движений) и щелкнул автосигнализацией. Открыл пассажирскую дверь. — Садись, — его голос был еще более хриплым, резким от усталости и раздражения. — И заткнись. Натаниель аж подпрыгнул от восторга. — Сказал! — выдохнул он с благоговением. — "Заткнись"! После клуба! Хрипота усилилась на… на семнадцать процентов! Идеально! — Он послушно, хоть и неуклюже, ввалился на пассажирское сиденье, уткнувшись носом в подголовник. — Запоминаю… "Заткнись"… шедевр… Эндрю хлопнул дверью, обошел машину и сел за руль. Рев мотора Audi заглушил довольное бормотание Натаниеля и смешки команды, рассаживающейся по другим машинам (Ники ликовал – "едут!"). Эндрю тронул с места резко.  Его профиль в свете приборки был высечен из льда. Сплочение, купленное одиннадцатью шотами и испытанием его терпения, продолжалось. Теперь – на хаосе Ники. Эндрю смотрел на дорогу, а Натаниель, улыбаясь в никуда, шептал про себя хриплое "заткнись", как мантру самого прекрасного ангела с сигаретным голосом, который он когда-либо слышал. Путь домой обещал быть... мелодичным. Натаниель сидел, откинувшись на пассажирском сиденье, голову повернув к Эндрю. Одиннадцать шотов отступали волнами, оставляя после себя странную смесь расслабленности и гипертрофированной смелости. Свет фар встречных машин выхватывал из полумрака профиль Эндрю: резкую линию скулы, пепельные ресницы, опущенные к дороге, легкую тень усталости под глазами. Его руки на руле – «девять-три» – были неподвижны и точны. — Эндрю, — начал Натаниель, голос низкий, хриплый от выпивки и недавнего сна, но удивительно мягкий. Слово повисло в воздухе, как дым. Эндрю не ответил. Не повернулся. Только указательный палец на руле слегка постучал по кожаному ободу.  "Слушаю." Натаниель улыбнулся в полумрак. Эта тишина, это сосредоточенное присутствие… оно было как бальзам. — Твой голос… — продолжил он, почти мечтательно. — Вот эта хрипотца… Она у тебя всегда после клубов? Или после сигарет? Или… это просто ты? — Он сделал паузу, наблюдая, как свет фар скользит по бледной коже Эндрю. — Боже, я готов слушать его часами. Серьезно. Читай телефонную книгу. Диктуй правила игры. Ругайся на плохих водителей. Мне… всё равно. Просто говори. — Его пальцы непроизвольно сжались на коленях, но к Эндрю он не тянулся. Правило оставалось нерушимым даже в пьяном бреду. Не прикасаться. Эндрю молчал. Только его взгляд на секунду скользнул в зеркало заднего вида, оценивая пустую дорогу сзади, потом вернулся на асфальт. — Вот на прошлой неделе … — Натаниель ковырял ногтем шов на джинсах, его мысли плыли. — Та девушка… из библиотеки. Ты… ты просто взял и остановил ее. Чтобы она отстала. От меня. — Он поднял голову, его глаза в полумраке блестели влажным, пьяным восхищением. — Защитил. Молча. Как стена. Моя стена. — Голос Натаниеля дрогнул, став тише, искреннее, потеряв часть иронии. — Спасибо. За это. И за… за колени. Они тоже были… стратегически важны. Лучшая подушка в Южной Каролине. Возможно, в федеральном масштабе. Я подам петицию. Уголок губ Эндрю дрогнул. Микроскопически. Почти невидимо. Скорее всего, от напряжения вождения. Или нет. Натаниель замолчал, уставившись в лобовое стекло. Тишина снова натянулась, но теперь она была комфортной, наполненной невысказанным. Алкоголь развязывал язык дальше. — Ты знаешь… — он начал снова, голос стал заговорщическим, хотя кроме них в машине никого не было. — Я… я тут думаю. Когда трезвый. Иногда. Очень тихо. — Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Что… что если я… попробую? Не сейчас. Я… я сейчас как медуза. Но… позже. Когда голова не гудит. — Он повернулся к Эндрю, его взгляд пытался поймать его глаза в полумраке, полный пьяной, но жгучей серьезности. — Попробую сказать… то, что щас лезет наружу. Без текилы. Без глупых улыбок. Просто… сказать. Тебе. Глядя в твои… очень бледные, очень красивые глаза. Не убегая. — Он глубоко вдохнул. — Страшно. Очень. Но… я подумываю. Сильно подумываю. Молчание повисло густым клубком. Дорога бежала под колесами. Эндрю не шевелился. Казалось, он даже не дышит. Потом его пальцы чуть сильнее сжали руль. Он не поворачивал головы, его голос прозвучал ровно, хрипло, пробивая шум двигателя, как холодное лезвие: — Попробуй повторить это трезвым. Слова упали в тишину салона, как камни. Не вызов. Не отказ. Не поощрение. Констатация. Граница. Испытание на прочность. Натаниель замер. Пьяный восторг схлынул, оставив после себя ошеломляющую ясность. Эти слова пронзили алкогольный туман, достигнуя чего-то глубокого и трезвого внутри него. Он не улыбнулся. Не засмеялся. Он просто сидел, уставившись на профиль Эндрю в мерцающем свете приборной панели, переваривая сказанное. Сердце колотилось где-то в горле, но теперь – не от текилы. — Окей, — выдохнул он наконец. Одно слово. Тихим, но удивительно твердым голосом, в котором почти не было хмеля. — Попробую. — Он откинулся на подголовник, закрыл глаза. Улыбка, появившаяся на его губах, была уже другой. Не пьяной и глупой. Напряженной. Целеустремленной. Как перед сложной комбинацией на поле. Эндрю не добавил ничего. Он просто вел машину сквозь ночь, его пепельные волосы отсвечивали в проблесках уличных фонарей, профиль оставался непроницаемым. Но в салоне Audi теперь висело нечто большее, чем просто обещание вечеринки у них. Висел вызов. Принятый.  Тишина в салоне Audi, нарушаемая только гулом двигателя, длилась недолго. Одиннадцать шотов текилы снова накатили волной, мутной и неумолимой. Натаниель отвернулся к окну, наблюдая, как плывут огни Колумбии. Вдруг он резко дернул плечом. — Черт, — выдохнул он с внезапной горечью, голос хриплый. — Черт возьми, Эндрю. Эта… привязанность. Моя. Раздражает. — Он сжал кулаки на коленях. — Не имею права. Ты… не вещь. Не стена. Не… подушка. Хотя подушка была офигенной, — добавил он машинально, потом снова нахмурился. — Но лезу. Своей… зависимостью. Слабый. Веснински не должен… — Заткнись, — голос Эндрю разрезал бормотание. Плоский, хриплый. Не оборачиваясь. Натаниель резко повернулся к нему, глаза сверкнули вызовом. — Нет! Буду говорить! Пьяный имеет право! Ты же сказал – повторю трезвым! Значит, щас можно! — Дыхание его участилось. Он уставился на профиль Эндрю в полумраке. — Я думаю… трезвый… что ты… единственный, кто не смотрит на меня с жалостью. Или ужасом. Смотришь… как на равного. На проблему. На вызов. На оружие. Не знаю. Но… без этой жалости. Как у Эбби. У всех. — Он замолчал, глотая воздух. — Это… глоток воздуха. После удушья. И я… цепляюсь. Утопающий. Унизительно. Для меня. Наверное, для тебя. Он отвернулся к окну, плечи напряжены. Тишина сгустилась. Потом он резко повернулся обратно, взгляд мутный, но жгуче сосредоточенный на Эндрю. — О, и Эндрю? — голос стал тише, почти заговорщическим, слова лились неостановимо. — Я… я иногда так хочу тебя поцеловать. — Ни тени реакции на лице водителя. — Но не буду. Ты не хочешь, я понял. В Колумбии тогда… не ответил. Но если вдруг… — пауза, пьяный мозг искал слова, — …если вдруг захочешь… знай, я тоже захочу. Ладно? Да, точно захочу. Надеюсь, ты захочешь. Потому что я хочу. Очень. Иногда. Трезвый тоже хочу, но молчу. Как идиот. Эндрю медленно, очень медленно повернул голову. Не до конца. Ледяной, плоский взгляд скользнул по пьяному, искреннему, нелепо-напряженному лицу. Не гнев. Не насмешка. Глубочайшее, усталое раздражение и наблюдение за стихийным бедствием. Он закатил глаза так выразительно, что это было видно в полумраке. — Повтори это трезвым, — бросил он. Те же слова. Грань. Испытание. Натаниель замер. Пьяный восторг схлынул, оставив ошеломляющую ясность. Слова пронзили туман. Он не улыбнулся. Сидел, уставившись на профиль Эндрю, сердце колотилось в горле, но уже не от текилы. Переваривал. Впитывал вызов. — Ладно, — выдохнул он наконец. Голос тихий, твердый, почти трезвый. Он откинулся на подголовник, закрыл глаза. Потом глаза резко открылись, пьяная непосредственность вернулась. — Поспишь со мной? У вас? Там… там диван большой. Или пол. Пол тоже норм. Я тихий. Практически мышь. Красивая мышь. Эндрю не ответил. Не вздрогнул. Просто сжал руль чуть сильнее и прибавил газу. Его профиль в свете приборки был высечен из гранита. Сплочение продолжалось. Теперь с предвкушением трезвого разговора и перспективой делить пол у них с пьяной "красивой мышью". Хаос вечеринки Ники бушевал за закрытой дверью – грохот музыки, смех, спор о фильме. Эндрю втолкнул шатающегося Натаниеля в свою комнату и запер дверь на ключ. Тишина здесь была броней. Комната была аскетичной: голые стены, полка с книгами, мощный ноутбук на столе и двуспальная кровать, купленная когда-то Ники "на вырост" и ставшая негласной территорией Эндрю. Он никогда не делил ее добровольно. — Ложись, — Эндрю указал на дальний от двери край кровати. Его голос был лезвием, затупленным усталостью, но не менее острым. — Там. И спи. — Он скинул куртку, бросил ее на стул. — Только попробуй лезть ко мне, — он повернулся, его пустой, абсолютно непроницаемый взгляд пригвоздил Натаниеля, — мне плевать, будешь ты спать или нет, я сломаю тебе что-то, если попробуешь. Понял? Натаниель, борясь с текилой и гравитацией, кивнул с пьяной серьезностью. Глаза едва фокусировались. — Понял. Не лезть. Ни-ни. Крепость. Не штурмовать. — Он неуклюже доплелся до указанного края, с трудом стаскивая кроссовки. Каждый жест давался с усилием. Эндрю наблюдал, как сторожевой пес за потенциально опасным, но очень пьяным зверем. Натаниель сел на край кровати, глубоко вздохнул. Его взгляд скользнул по простыням, потом к Эндрю, который уже садился на свой край, ближе к двери, спиной к стене – привычная позиция контроля. Смутное, пьяное осознание вторжения на священную территорию, страх потревожить, вызвать гнев – все это перевесило даже алкоголь. Чтобы занять как можно меньше места, чтобы между ними была максимально возможная пропасть, Натаниель улегся буквально на самом краю. Он вытянулся в струнку, прижав руки к бокам, повернувшись на бок, лицом к краю кровати, спиной к Эндрю. Он старался дышать тише, стать меньше, невидимей. Напряжение в его спине было видимым даже в полумраке. Эндрю лег, устроился. Потянулся к тумбочке, достал беруши (необходимость в доме Ники). Тишина длилась три удара сердца. Потом – глухой грохот и приглушенный стон. Натаниель, пытаясь сохранить равновесие на краю пропасти, съехал и рухнул на пол между кроватью и стеной. Он замер, притих, как заяц в засаде. Эндрю резко приподнялся на локте. Его силуэт вырисовывался в темноте. Он посмотрел вниз, туда, где Натаниель лежал калачиком на полу, явно стараясь не дышать. — Идиот, — пробурчал Эндрю, голос полный усталого, глухого раздражения. Он ткнул пальцем в сторону кровати. — Ляг нормально. Пока не свернул себе шею. На кровать. Снизу донесся сдавленный, пьяный и виноватый голос: — Но… я же… мешаю… Твоя кровать… Твоя комната… Я на полу… норм… Не тревожь… Эндрю замер на секунду. Его взгляд скользнул по фигуре на полу, потом по ширине своей двуспальной кровати. Достаточной, чтобы лежать, не дыша друг на друга. Но недостаточной для его понятия личного пространства с пьяным Веснински. Риск случайного прикосновения во сне был слишком велик. А его угроза была не пустой. — Сам напился. Идиот, — констатировал он с ледяным презрением. Он перевел взгляд с Натаниеля обратно на потолок. — Валяйся там. Только не храпи. Или затычкой стану. — Он резко отвернулся, укладываясь на спину, засовывая беруши. Жест ясен: Разговор окончен. Ты сделал свой выбор (упал), теперь живи с последствиями (пол). Натаниель что-то невнятно пробормотал – возможно, "спасибо", возможно, "не храплю" – и устроился поудобнее на ковре, подтянув колени к груди. Через минуту его дыхание стало ровным и глубоким – алкоголь и падение окончательно вырубили его. Он спал на полу в комнане Эндрю, как незваный, но терпимый пес у ног хозяина. Эндрю лежал, глядя в потолок, слушая сквозь беруши приглушенный гул вечеринки и ровное дыхание с пола. Он не стал его поднимать. Не стал заставлять лезть на кровать. Он дал ему крышу над головой и свою, пусть ворчливую, защиту за дверью. Больше, чем Натаниель мог ожидать. Гораздо больше, чем Эндрю Миньярд обычно позволял. Но пол был четкой границей. Последним рубежом его терпения. Сплочение, купленное одиннадцатью шотами и пьяной исповедью в машине, нашло свой предел на ковре в комнате Эндрю. Утро обещало быть интересным. *** Сознание вернулось не плавно, а рухнуло сверху, как мешок мокрого песка. Натаниель не хотел открывать глаза. Он чувствовал утро всей чудовищной тяжестью своего существования.  Голова была единой пульсирующей раной, высушенной и готовой расколоться от малейшего звука – будь то далекий стук из дома или слишком громкое собственное дыхание.  Рот напоминал выжженную пустыню, язык – наждачную бумагу, прилипшую к небу. Вкус пепла, дешевой текилы и беспросветного раскаяния стоял в горле. Тело откликалось на попытку пошевелиться волной свинцовой слабости и подкатывающей тошнотой. Но хуже физических мук была память. Она навалилась мгновенно и безжалостно: гул клуба, свои же пьяные, развязанные слова, льющиеся на Эндрю в машине…  "Хочу тебя поцеловать", "Ты такой красивыыый", "Повторю трезвым". Каждое слово, каждый сдавленный смешок за кадром, каждый взгляд Эндрю – все это проигралось в голове с кристальной, мучительной ясностью. Боже, он помнил все. И от этого хотелось провалиться сквозь землю, сгореть, исчезнуть. Он сжал веки сильнее, как будто это могло отгородить его от реальности. От комнаты. От него. Но свет, пробивавшийся сквозь шторы, резал даже закрытые глаза. Где-то рядом, на полу, назойливо жужжал его телефон – настойчивый, неумолимый звук, который вонзался в виски ножом. Он ненавидел этот звук. Ненавидел этот свет. Ненавидел этот день уже всей душой, едва начав его осознавать. Он открыл глаза. Не потому что хотел. Потому что должен был. Потому что прятаться было еще унизительнее. Первое, что он увидел сквозь щель в ресницах, сквозь туман боли и стыда – Эндрю. Сидел на краю своей двуспальной кровати, опершись спиной о стену. Уже одетый в черное, с влажными пепельно-светлыми прядями волос, падающими на лоб после душа. Он не смотрел прямо на Натаниеля. Он просто сидел, слегка наклонив голову, его пустой, аналитический взгляд был прикован к месту на полу, где Натаниель лежал, свернувшись в позоре. Его медные, янтарно-карие глаза были лишены насмешки – лишь холодное наблюдение.  "Объект изучения: Пьяный Веснински, пост-кризисная фаза, среда обитания – пол".  Натаниель немедленно зажмурился, притворившись спящим, хотя его дыхание сбилось. Встречаться взглядом сейчас? Нет. Ни за что. Он предпочел бы, чтобы пол действительно разверзся под ним. Тишина повисла густая, тягучая, резаемая только мерзким жужжанием телефона. Потом раздался легкий шорох движения. Натаниель не открывал глаз, но почувствовал, как что-то маленькое и холодное мягко шлепнулось ему на грудь. Он инстинктивно дернулся, глаза распахнулись от неожиданности. Бутылка воды. Полная, холодная, с конденсатом на пластике. Она лежала у него на груди, прямо над сердцем, которое бешено колотилось. Натаниель метнул взгляд на кровать. Эндрю смотрел на него теперь прямо. Ни улыбки, ни насмешки в его янтарных глазах. Просто констатация факта:  "Живой. Пей." Стыд, слабость и отчаянная жажда сработали быстрее мысли. Натаниель попытался схватить бутылку. Его пальцы дрогнули, обхватили скользкий пластик… и тут же разжались. Свинцовая слабость накрыла волной. Бутылка покатилась с его груди, грохнулась на деревянный пол боком, выплеснув часть драгоценной, ледяной воды прямо ему на футболку и джинсы. — Господи.. — вырвалось у Натаниеля больше от унижения, чем от холода. Он лежал, мокрый, с глупо расплескавшейся бутылкой рядом, под пристальным, ничего не выражающим взглядом Эндрю Миньярда. Чувство полнейшей беспомощности, собственной жалкости и оглушительного стыда за себя и за вчерашний день достигло апогея. Он ненавидел этот день еще до того, как он толком начался. Теперь он ненавидел его всей мощью своей похмельной, униженной души. — Не умрешь, — прозвучал сверху голос Эндрю. Плоский. Хриплый. Без тени сочувствия. Просто факт. Он встал с кровати. Натаниель застонал, закрыв лицо мокрыми руками. Вода на футболке холодно проступала к коже, смешиваясь с потом стыда. Он чувствовал, как Эндрю проходит мимо него к двери. Обещание. Оно висело в воздухе тяжелее похмелья. Слово Веснински. "Повторю трезвым."Он не мог просто лежать. Не мог сбежать. Он должен был хоть что-то сказать. Хоть как-то выполнить это дурацкое, пьяное обещание. — Я… — его голос был хриплым, как после недели молчания. Он отнял руки от лица, но не поднял головы, уставившись в мокрое пятно на своем джинсе. — Я не буду повторять. Вчерашнее. Слово в слово. — Он сделал паузу, глотая ком в горле. — Но… это было то, что я думаю. Трезвый. Иногда. Он рискнул мельком взглянуть вверх. Эндрю стоял у двери, рука на ручке. Он не уходил. Его медные глаза сузились едва заметно. Уголок губ дрогнул. Не в улыбку. В нечто более опасное. В ледяную, хищную усмешку.  — О? — произнес Эндрю, его хрипотца после сна звучала особенно ядовито. Он медленно повернулся к Натаниелю, всем телом. — А как же повторить про мой потрясающий голос? — Он нарочито растянул слова, его голос стал чуть громче, чуть хриплее, как бы демонстрируя товар. — Готов слушать часами? Читай телефонную книгу? — Он сделал шаг назад к кровати, не сводя с Натаниеля взгляда. — Или про мои колени? "Лучшая подушка в федеральном масштабе"? — Он остановился, его взгляд скользнул вниз, к мокрому пятну на джинсах Натаниеля, потом снова встретился с его глазами, полными немой мольбы о пощаде. Усмешка стала шире, холоднее. — Надеюсь, ты помнишь, как их восхвалял. Или вода в штаны смыла и это? Натаниель покраснел до корней волос. Каждое слово Эндрю било точно в цель, в самое больное место его похмельного стыда. Он хотел провалиться. Сгореть. Исчезнуть. Но он лежал на полу, мокрый, слабый, и мог только смотреть в эти янтарные, издевательские глаза.  Эндрю выдержал паузу, наслаждаясь (да, именно наслаждаясь) картиной абсолютного унижения Натаниеля Веснински. Потом его лицо снова стало пустым. Он развернулся, открыл дверь. Шум завтрака и голоса команды ворвались в комнату. Прежде чем выйти, он бросил через плечо, не глядя: — Зато помнишь. Значит, голова работает. В какой-то степени. — И вышел, оставив дверь открытой и Натаниеля лежать в луже собственной слабости, стыда и ледяной воды, под аккомпанемент веселого гама «Лисов» и собственного пульсирующего виска. Утро позора было в самом разгаре. А слово Веснински, хоть и в урезанном виде, было выполнено. Цена оказалась неимоверно высокой.