MX/LM

Шум завтракающей команды – грохот тарелок, возня Аарона у плиты, громкий смех Ники над какой-то глупостью Кевина, унылое ковыряние Сета в тарелке хлопьев – ворвался в комнату вслед за ушедшим Эндрю, обрушившись на Натаниеля новой, свинцовой волной тошноты. Он лежал на полу в комнате Эндрю в Колумбии, спиной прижатый к ножке кровати, мокрый от пролитой воды, пропитанный до костей стыдом и физической немощью, которая казалась вечной. Слова Эндрю – "лучшая подушка", "вода в штаны", "голова работает в какой-то степени" – звенели в ушах, унизительные, точные и неоспоримые, как пощечины.  Он сжал кулаки, впиваясь коротко остриженными ногтями в ладони, пытаясь хоть как-то собрать разбитое, пульсирующее сознание в кулак. Слово Веснински. Он повторил. Трезвый. Пусть и в усеченном виде. Долг выполнен. Теперь можно было снова свернуться калачиком, зарыться лицом в этот проклятый мокрый пол и просто... перестать существовать под гнетом собственного позора и похмельного ада. Его взгляд, мутный от боли и отвращения к себе, блуждал по полу, цепляясь за пылинки в солнечном луче, пробивавшемся сквозь щель в шторах. Уперся в телефон, валявшийся рядом, в тени кровати. Экран тускло светился одним новым уведомлением. Отправитель: Стюарт Хэтфорд. Натаниель почти машинально, движимый остатками привычного любопытства к угрозам, потянулся к нему. Что еще? Новые упреки в неблагодарности? Очередной тонкий намек на его несостоятельность? Очередной шантаж встречей? Его пальцы, все еще слегка дрожащие от слабости, нажали на уведомление. Сообщение развернулось. Стюарт Хэтфорд: Твое упорство в молчании – роскошь мертвеца. Джексон не терял времени. Он передал Лоле Мальком досье. На твоего вратаря. Эндрю Миньярд. Окленд, сиротство, некий Дрейк. Она заинтересовалась. Твои "прогулки" в Колумбию добавили масла. Твоя связь с ним – слабость. А Лола ломает слабости. Безжалостно. Встреча сегодня. 14:00. Старый порт, склад №7. Без игр. Не опаздывай. Дрейк. Слово ударило в висок, как выстрел в тишине. Окленд. Сиротство. Дрейк.  Джексон. Его бывший управляющий, вышвырнутый отцом за воровство и подхалимство. Лола. Они копались. Рылись в грязи. Вытащили самое темное, самое страшное из его прошлого. Из его боли. И передали ей. Как справку. Как досье. Как мишень для прицела. Его боль стала оружием против него. Потому что Натаниель... допустил слабость. Потому что она увидела. Все – похмелье, тошнотворный стыд, свинцовая слабость в конечностях – исчезло. Мгновенно. Бесследно. Как будто кто-то мощным ударом выбил из него всю немощь. Вместо нее пришло другое. Холодное. Твердое. Острое, как лезвие того самого ножа Лолы, что он когда-то унес с собой. Ярость. Не страх. Не паника. Не оцепеняющий ужас, как бывало раньше при упоминании Лолы. А чистая, леденящая, абсолютно расчетливая, сфокусированная ярость. Она заполнила каждую клетку, вытеснив все остальное. Она сжала легкие, заставила сердце биться не чаще, а глубже, мощными, размеренными ударами, гнавшими по жилам не адреналин паники, а холодную сталь решимости. Его пальцы перестали дрожать. Они сжали телефон так, что тонкий пластик корпуса затрещал под нажимом. Зрачки сузились до булавочных головок, превратив ярко-голубые глаза в узкие щели льда над пылающим вулканом бешенства. Все мышцы напряглись, собравшись в тугой, смертоносный узел. Он поднялся с пола. Резко. Уверенно. Движение было одним плавным рывком, лишенным малейшей слабости или неуверенности. Словно и не валялся только что в луже собственного унижения. Вода на джинсах и футболке была теперь не символом поражения, а просто незначительным, мокрым пятном. Неважным. Он вытер лицо тыльной стороной ладони, смахнув капли воды и, возможно, следы стыда. Его взгляд, холодный и невероятно острый, метнулся к открытой двери, в сторону ушедшего Эндрю, потом обратно к телефону. К сообщению. К времени. К месту. 14:00. Старый порт. Склад №7. Ледяное бешенство требовало действия. Немедленного. Жестокого. Расчетливого. Джексон слил информацию? Значит, Джексон должен был исчезнуть. Навсегда.  Лола заинтересовалась? Значит, ее интерес нужно было... перенаправить. Жестко. Болезненно. Неприкрытой угрозой. Веснински знали, как это делать. Но сначала... Сначала нужно было предупредить стену. Предупредить якорь. Дать ему знать. Что мишень нарисована. И что Натаниель Веснински не позволит никому в нее попасть. Ценой чего угодно. Он шагнул к двери. Походка была твердой, бесшумной, хищной. Ни тени вчерашней слабости или сегодняшнего стыда. В его глазах горел только холодный, яростный огонь защиты и возмездия. Похмелье кончилось. Началась война. *   *   * Шаги Натаниеля по коридору к кухне были такими же твердыми и бесшумными. Он вошел в царивший там хаос «Лисов». Аарон что-то жарил на сковороде, Ники громко хохотал, завалившись на спинку стула, явно над какой-то глупостью Кевина, который лишь брезгливо морщился. Сет уныло ковырял ложкой в тарелке с уже размокшими хлопьями. Эндрю стоял у окна, спиной к комнате, держа кружку кофе. Он только что вышел из своей комнаты, где оставил Натаниеля в жалком состоянии, и, судя по легкому покачиванию плеч, все еще тихо усмехался про себя над этой картиной.  Услышав шаги за спиной, он обернулся, ожидая увидеть бледного, шатающегося, мокрого Натаниеля – живую карикатуру на самого себя. Легкий, насмешливый огонек прыгнул в его медных глазах, уголки губ уже начали подниматься в привычную, ядовитую усмешку – наверняка по поводу мокрых штанов или общего вида разбитого корыта. Но усмешка замерла на полпути, не успев оформиться. Огонек в глазах погас, словно его задули. Взгляд Эндрю, быстрый и цепкий, как всегда, скользнул по Натаниелю – по его абсолютно прямой, собранной осанке, по лицу, с которого словно стерли все следы похмелья и слабости, оставив только резкие, холодные черты, по глазам... Господи, по этим глазам. Из ярких, иногда насмешливых, иногда расчетливых голубых озер они превратились в узкие щели льда, за которыми бушевала нечеловеческая, сфокусированная буря. Ни тени прежней разбитости. Только сталь и ярость. Насмешливость исчезла мгновенно, сменившись мгновенной, хищной оценкой. Он увидел. Увидел трансформацию, произошедшую за те считанные минуты, что он отсутствовал. Увидел опасность, сконцентрированную в человеческой форме. — Мне не понравится, — констатировал Эндрю ровным, плоским тоном, без тени вопросительной интонации. Это была не догадка. Это было знание. Его пальцы чуть сильнее сжали теплую кружку. — Боже, Нат, — фыркнул Ники, не уловивший смены атмосферы и все еще кайфующий от своей шутки. Он тыкал пальцем в сторону Натаниеля, явно указывая на большое мокрое пятно на джинсах и футболке. — Ты что, решил искупаться, не снимая одежды? Или Эндрю тебя водой из ведра...? — Он не успел закончить мысль, заливаясь новым смехом. Натаниель повернул голову. Не резко. Не рывком. Плавно, целиком, как башня танка. Его голубые глаза, ледяные щели, нашли Ники. Сфокусировались на нем с абсолютной, безжалостной точностью. Никакой ярости в привычном смысле – крика, искаженного лица. Только всепоглощающий, убийственный холод, обещавший не боль, а полное, немедленное стирание с лица земли. Просто за то, что он посмел дышать в эту секунду. Ники резко втянул воздух, смешок оборвался на полуслове, словно ему перекрыли кислород. Он отпрянул назад, ударившись спиной о стену, лицо моментально потеряло румянец, став землисто-серым. Глаза округлились от чистейшего, животного ужаса. — Боже... — прошептал он, голос сорвался. — Когда ты переключаешься в этот режим "Убью за лишний вздох"... я... я не знаю, как реагировать! Это... это жутко! Серьезно! Натаниель не удостоил его ответом. Он даже не смотрел на Ники больше. Его взгляд, все такой же ледяной и сфокусированный, вернулся к Эндрю. Он шагнул вперед, прошел мимо замерших Аарона (который инстинктивно выключил плиту) и остолбеневшего Кевина, мимо прижавшегося к стене Ники и замершего с ложкой Сета. Он подошел к Эндрю вплотную, нарушая личное пространство, но это пространство казалось теперь несуществующим перед лицом того, что он нес. Без слов. Без оправданий. Он поднял руку с телефоном. Экран был включен, смс от Стюарта открыто во всей своей зловещей красе. Его палец не дрожал, указывая на текст. — Я обещал не решать за тебя, — сказал Натаниель. Его голос был низким, ровным, как заточенная сталь, лишенным прежней хрипоты и слабости. В нем звучала только ледяная ярость и... странная, формальная отстраненность. — И тебе, вроде, не нравятся секреты. — Он чуть протянул руку, поднося телефон ближе. — Поэтому. Читай. Эндрю медленно перевел взгляд с лица Натаниеля на телефон. Его собственное лицо было бесстрастной маской, но Натаниель, стоявший в сантиметрах, уловил микроскопическое, едва заметное напряжение в уголке его глаза, когда взгляд Эндрю пробежал по ключевым словам: "Эндрю Миньярд. Окленд. Сиротство. Дрейк. Лола Мальком. Досье. Передал. Заинтересовалась. Слабость." Эндрю читал. Медленно. Методично. Каждое слово. Каждую запятую. Воздух на кухне загустел до состояния желе. Звуки замерли. Даже дыхание Ники стало тише. Все чувствовали: что-то сломалось. Что-то важное и очень опасное вошло в комнату вместе с Натаниелем. Его ярость была осязаема, физически давила, но молчание Эндрю после прочтения стало еще плотнее, тяжелее. Он дочитал. Поднял глаза. Встретился взглядом с Натаниелем. В его голубых глазах не было страха. Не было паники. Было холодное, безошибочное понимание. Трезвая оценка уровня угрозы. И та самая, привычная пустота, но теперь в ней клубилось, пробиваясь наружу, что-то темное и опасное. Не страх за себя. Что-то иное, более глубокое и мрачное. Затем Эндрю тихо хмыкнул. Звук был коротким, сухим, абсолютно лишенным юмора, больше похожим на выдох. Его взгляд скользнул по Натаниелю – по его абсолютно собранной, как струна, фигуре, по глазам, пылающим холодным, сфокусированным бешенством, по нелепому мокрому пятну на джинсах, которое теперь казалось абсурдным, почти сюрреалистичным контрастом его смертоносной серьезности. — Хм, — произнес Эндрю, его хриплый голос был тише обычного, почти интимным в гнетущей, звенящей тишине кухни. Он протянул телефон обратно. — А ты, оказывается, умеешь слушаться. — Пауза. Его взгляд стал тяжелее, острее, впиваясь в Натаниеля. — Когда хочешь. И когда достаточно напуган за кого-то.  Последние слова он произнес чуть отчетливее, чуть громче, слегка выделив голосом. Это был не упрек. Не насмешка. Это была констатация. Признание факта: Натаниель сдержал слово – не решать за него, не хранить секретов – перед лицом угрозы, направленной на него, Эндрю. И признание мотива, стоявшего за этим: не страх за себя, а та самая леденящая ярость за него, которая сейчас превратила Натаниеля в оружие на взводе. Он отхлебнул кофе. Прежде чем Натаниель успел что-то сказать или напряжение на кухне достигло пика (Аарон уже открыл рот, Ники замер в ожидании катастрофы), Эндрю резко повернулся к команде. Его голос стал громче, нарочито плоским, с привычной нотой скучающего сарказма: — Расслабьтесь. Наша королева драмы влезла в очередной спектакль. Успокоится. — Он махнул рукой в сторону Натаниеля, словно отмахиваясь от надоедливой мошки. — Воздуха ему надо. Или кофе покрепче. Не дожидаясь реакции, он шагнул к Натаниелю. Быстро. Решительно. Не спрашивая разрешения, он схватил его за рукав мокрой футболки чуть выше локтя – крепко, но не больно, скорее как захват контролера. Рывком развернул к двери. — Пошли. Натаниель, все еще сжатый в пружину ярости, позволил себя вывести. Он не сопротивлялся, но его шаги были резкими, плечи напряженными. Эндрю протащил его мимо остолбеневших "Лисов", мимо Аарона, замершего с половником в руке, мимо Ники, который только что пережил ледяной взгляд смерти, и вывел на крыльцо. Прохладный утренний воздух Колумбии ударил в лицо. Эндрю отпустил рукав, достал пачку сигарет, сунул одну в рот, зажег, протянул пачку Натаниелю. Тот молча взял сигарету, машинально закурил. Первая затяжка обожгла легкие, но не принесла облегчения. Ярость бушевала под ледяной поверхностью. Они стояли молча, глядя на тихую улочку. Дым клубился в прохладном воздухе. Натаниель чувствовал взгляд Эндрю на себе – тяжелый, оценивающий, ждущий. — Мне нужно уйти из команды, — выдохнул Натаниель наконец. Голос был низким, сдавленным, но в нем не было сомнения. Только холодная констатация плана. Эндрю медленно выдохнул дым. Повернулся к нему. В его янтарных глазах мелькнуло нечто похожее на... недоумение? Раздраженное разочарование? Как будто он смотрел на человека, чей мозг периодически отключается в самые критические моменты. — Ты, — начал Эндрю, его хриплый голос был тише обычного, но каждое слово било точно, — безумно раздражающий. И проблемный. — Он сделал паузу, затянулся. Выпустил дым колечком. — Но уйти из команды, когда стрела уже летит в мишень? — Хмык. Короткий, сухой. — Поздно спохватился, королева драмы. Натаниель сжал кулак. Сигарета дрогнула в его пальцах. — Я обещал не решать за тебя. — вырвалось у него, голос сорвался на повышенные тона. — Все еще хочешь, чтобы я оставался?! — Он повернулся к Эндрю, его голубые глаза горели ледяным пламенем. — Я уверен, Лола уже подготовила комнату для твоих пыток! Специально! Потому что это я дал ей рычаг! Я! Эндрю не моргнул. Он лишь приподнял бровь, усмехаясь уголком губ. Усмешка была опасной, почти восхищенной чьим-то идиотизмом. — О, — протянул он, нарочито медленно. — Это было бы... мило. Негоже принимать гостей без должной подготовки. Особенно таких... интересных. Это было последней каплей. Ледяная плотина ярости внутри Натаниеля треснула. — Ты блять до сих пор не понимаешь, что это СЕРЬЕЗНО?! — крикнул он, голос сорвался, эхом отозвавшись по тихой улице. Он шагнул к Эндрю, забыв про дистанцию, про все. Его лицо исказила не просто злость, а отчаяние и бессильная ярость за него. — Она не шутит! Она не играет! Она сломает тебя! Через Дрейка, через Окленд, через всё! И это будет моя вина! Потому что я... — Он запнулся, сглотнув ком в горле, не в силах договорить. Потому что он допустил. Потому что он связался. Эндрю не отступил ни на шаг. Он стоял, спокойно докуривая сигарету, его пустые глаза впивались в Натаниеля, будто изучая редкий, особо дебильный экземпляр. — Закончил? — спросил он наконец, его голос был ледяным, перекрывая эхо крика. — Или будешь еще орать на всю улицу, приглашая всех желающих посмотреть на твой спектакль? Крик Натаниеля – "Ты блять до сих пор не понимаешь, что это СЕРЬЕЗНО?!" – повис в утреннем воздухе Колумбии, эхом раскатившись по тихой улице. Следом – гробовая тишина. Натаниель стоял, тяжело дыша, осознавая абсурдность собственного вопля. Его идеальный контроль, та самая ледяная стена, снова треснула. Из-за него. Из-за этого невозмутимого, пустоглазого вратаря, который смотрел на него сейчас не со страхом, а с… раздраженной скукой.  Спокойный, ровный тон Эндрю после его истерики действовал как ушат ледяной воды. Ярость схлынула, оставив лишь жгучую беспомощность и стыд. Он махнул рукой, жест был резким, бессильным. Отчаяние. Он ненавидел все: свою фамилию, свою историю, себя за эту слабость, за то, что допустил угрозу рядом с единственным, кто... Кто просто стоял и курил. Эндрю докурил свою сигарету. Бросил окурок. Раздавил каблуком. Звук был громким в тишине. Его янтарные глаза, пустые и аналитичные, скользнули по лицу Натаниеля, по его ссутуленным плечам. — Ты такой придурок, Веснински, — произнес он наконец, его голос был ровным, почти усталым, без злобы, просто констатация факта. — Выдыхай. Ты же нанял охрану. Забыл? Усиль ее. Вдвое. Втрое. Нанял бы целую армию, если б это затыкало твой драматизм хоть на минуту. — Он достал новую сигарету, щелкнул зажигалкой. Пламя осветило его каменное лицо. — переживаешь за меня? Мило. Но не стоит. Не маленький. С ножиком играть умею. Настоящим. — Затяжка. Дым струйкой уплыл в прохладу. — А доберутся? Пусть попробуют. Серьезно, когда? — Он повернулся к Натаниелю, его медные глаза были лишены страха, только скука и глубочайшее раздражение. — Вы все какого-то черта липните ко мне как мухи на падаль. Веснински. Лола. Ромеро. Тецудзи. Рико. Даже твой крысиный управляющий. Надоело. Натаниель слушал. Сперва сквозь гул собственного бессилия. Потом слова начали проникать. Охрана. Усиль. Нанял.  Да. Он нанял их. После банкета. Тайно. Чтобы защитить команду. От Лолы. Эндрю знал. Конечно знал. И теперь… напоминал. Не как упрек. Как инструмент. Как решение. "Не маленький. С ножиком играть умею." Голая правда. Эндрю был оружием. Опасным. Самостоятельным. "Пусть попробуют." Не бравада. Ледяная уверенность. И это раздражение… Искреннее. От того, что его сделали центром бури. Он поднял голову. Голубые глаза, еще недавно пылавшие, а потом потухшие, были просто усталыми. Глубоко. Он встретил взгляд Эндрю. Тот стоял, опершись о перила, курил, смотрел вдаль. Профиль – резкий, непроницаемый. Натаниель слышал. И слушал. Ледяное бешенство не исчезло. Оно сжалось в тугой узел под ребрами, отступив перед прагматизмом Эндрю, его циничной уверенностью. Оно ждало. Но сейчас… Сейчас нужно было дышать. Усиливать охрану. И помнить: Эндрю Миньярд не был жертвой. Он был стеной. Стеной, которая сама решала, стоять или пасть. И Натаниель дал слово не решать за него. Он сделал глубокий вдох. Воздух пахнул утром, дымом и далекой угрозой. Бросил окурок. Раздавил. — Армию, — его голос был хриплым, но уже без надрыва. Просто усталым. — Ладно. Он не сказал больше ничего. Не «спасибо». Не «я понял». Просто признал факт. План. Усилить охрану. Следить. Ждать. И надеяться, что стена выдержит. Потому что уйти он не мог. Слово было дано. Эндрю. И самому себе. Они стояли молча. Холодное утро Колумбии пробирало сквозь мокрую футболку. Натаниель сгреб себя за плечи, пытаясь сдержать дрожь – от холода или от остатков адреналина, он не знал. Эндрю докурил, бросил окурок рядом с его. — Заходи. Выпей воды. Прежде чем упадешь. Опять. — Он толкнул дверь плечом, не оглядываясь. Натаниель последовал. Молча. Война была объявлена. Но первый раунд остался за молчанием. ****** Крыша общежития «Лисов» была пустынна и продуваема холодным ноябрьским ветром. Город внизу светился оранжевыми точками уличных фонарей, уже зажигавшихся в ранних сумерках. Натаниель сидел на самом краю, спиной к вентиляционной будке, поджав ноги. Руки обхватывали колени, подбородок покоился на них. Он не дрожал, хотя холод пробирал сквозь тонкую кофту. Его взгляд, обычно такой острый, аналитический, был расфокусирован, спокоен. Он просто смотрел. На раскинувшийся кампус, на огни города, на серое небо. В этой тишине, на высоте, после бури последних дней и недель, было… умиротворение. Хрупкое, но настоящее. Рядом, прислонившись плечом к той же будке, стоял Эндрю. Он курил, дым тут же срывало ветром. Его лицо в профиль было каменным, непроницаемым, но поза – расслабленной. Молчание между ними не было напряженным. Оно было… обжитым. Как старый свитер. Четвертое ноября. День рождения Аарона и Эндрю. Натаниель помнил. Подарок Аарону был простым, практичным, почти не требующим размышлений – заполненный мини-холодильник для его вечного запаса энергетиков. Наблюдение за Аароном подсказало решение.  С Эндрю… все было иначе. Что подарить человеку, для которого материальное не имело веса? Которому было плевать на вещи? Который в то утро в Колумбии, после пьяного кошмара и леденящего предупреждения о Лоле, своей ледяной уверенностью и раздраженным прагматизмом («Пусть попробуют») не дал Натаниелю сбежать? Который остался. Вопреки логике, вопреки опасности. С ним. Бежать? Мысль больше не возникала. Натаниель не хотел бежать. Он хотел… стоять. Здесь. Рядом с этой непробиваемой, раздражающей, абсолютно необходимой стеной. Он хотел подарить Эндрю весь гребаный мир на блюде, вывернутый наизнанку, чтобы тот наконец увидел что-то ценное. Но мир был слишком велик, а Натаниель… пока мог начать со своего. С крошечного кусочка своей вселенной, который он охранял яростнее дракона. Поэтому он не стал ничего говорить. Не было громких слов, объявлений. Просто движение. Натаниель опустил одну руку с колена, порылся в кармане джинсов. Вытащил связку. Три ключа, туго стянутые простым стальным кольцом. Они звонко брякнули в тишине. Эндрю повернул голову. Его медный взгляд скользнул по связке, потом вопросительно – к Натаниелю. Ни удивления, ни ожидания. Просто регистрация факта. Натаниель протянул связку. Не глядя на Эндрю, его взгляд все еще блуждал по огням города. Его голос, когда он заговорил, был тихим, ровным, без эмоций, но каждое слово было выверено, как пас на поле: — Ауди. Пентхаус. Дом в Балтиморе. Он замолчал. Ветер свистел в ушах. Потом добавил, еще тише, но отчетливо: — Любое из этих мест открыто. Для тебя. Приезжай когда захочешь. Или… когда понадобится. Он не объяснял зачем. Не оправдывал подарок. Он просто… открывал двери. В свои крепости. В места, куда он бежал, где прятался, где выстраивал стены. Он давал Эндрю карт-бланш на вход в самое сокровенное – свою территорию безопасности. Это было больше, чем подарок. Это был акт доверия. Акт признания:  Ты – исключение. Твой ключ – у меня. Теперь мой – у тебя. Эндрю не спешил брать связку. Он смотрел на ключи. На простую сталь, на знакомые формы. На «Ауди», которую иногда видел на парковке. На пентхаус, куда Натаниель сбегал от команды. На дом в Балтиморе… обитель демонов прошлого. Его взгляд был нечитаемым. Затем он медленно поднял руку. Не взял связку за кольцо. Его пальцы обхватили руку Натаниеля чуть выше запястья. Крепко. На мгновение. Не как захват, а скорее… как подтверждение. Принятие сигнала. Потом его пальцы сползли вниз, взяли связку за холодный металл кольца. Он поднял ключи, позволив им повисеть перед глазами. Брякнул ими разок. — Пентхаус… может пригодиться, — произнес он наконец, его голос был таким же ровным, как у Натаниеля, но в нем сквозила та самая, знакомая скучающая практичность. Он сунул связку в карман куртки, не глядя. — Там тише. Чем здесь. Или в общежитии. Он не сказал «спасибо». Не сказал, что тронут. Он просто… принял. Констатировал возможную пользу. Как факт. Но в его действии – в том мгновенном, крепком прикосновении к руке Натаниеля – было больше признания, чем в любых словах. Он понял. Понял ценность жеста. И принял его. На своих условиях. Натаниель не ответил. Он лишь слегка кивнул, его подбородок скользнул по колену. Уголки его губ, скрытые от Эндрю, дрогнули в едва уловимой, почти невидимой тени чего-то, что могло быть… облегчением? Удовлетворением? Он снова уставился на город. Холодный ветер снова забирался под кофту, но внутри было тепло. Он подарил не вещь. Он подарил доступ. К убежищу. К себе. И Эндрю взял ключ. Молча. Без лишних слов. Они сидели молча. Дым от сигареты Эндрю уплывал в серые ноябрьские сумерки. На крыше, над миром, где бушевали угрозы и страхи, было тихо. Два ключа – один в кармане Эндрю, другой в душе Натаниеля – щелкнули в замке нового уровня их странного, молчаливого союза. Тишину нарушил ровный голос Эндрю: — Мать Ники звонила. Натаниель слегка наклонил голову, ожидая продолжения. — Поздравила меня и Аарона с днем рождения, — уточнил Эндрю. Он сделал затяжку. — Зовет всех троих на День Благодарения. Ники, Аарона, меня. Ники уговорил поехать. Условие одно: едем в эти выходные. Праздник портить не будем. Он повернулся к Натаниелю, его медный взгляд был лишен эмоций, но неоспорим. — Берем Жана. Кевина. И тебя. Натаниель медленно поднял бровь. — Жан и Кевин? — спросил он осторожно. — Под моей защитой, — отрезал Эндрю. Как констатация факта. — А ты, — его взгляд стал тяжелее, впиваясь в Натаниеля, — проблемный придурок. Находишь неприятности даже лежа. Без присмотра пропадешь. Вариантов нет. Натаниель усмехнулся про себя. Типично. — Я обещал Нейтону встретиться в эти выходные. Но, думаю, не беда. После нашей веселой семейной встречи у родителей Ники как-нибудь договоримся. Он подождет. Наверно.. Эндрю не ответил. Его лицо оставалось каменным. Он лишь бросил окурок, раздавил его каблуком, резким, точным движением. Его взгляд скользнул по Натаниелю – по его усталой позе, по глазам, снова обращенным к огням города. Он толкнулся плечом от вентиляционной будки. Развернулся, чтобы уйти. — С днем рождения, Эндрю, — тихо сказал Натаниель в его спину. Слова были почти шепотом, унесенным ветром. Эндрю замер на полшага. Не оборачиваясь. Затем слегка кивнул. Один раз. Коротко. Резко. Не «спасибо». Не «заткнись». Просто – Принято. Признание факта. Факта поздравления. Факта существования этого дня. Факта того, что Натаниель его помнит. И произносит вслух. Он не оглянулся. Просто шагнул к двери и исчез в темном проеме лестницы. Натаниель остался один. Он сидел еще минуту, глядя на угасающие огни. Поездка. Семья Ники. Лютер. Жан и Кевин под негласной защитой Эндрю. И он сам – «проблемный придурок под присмотром». Война с Лолой висела в воздухе, но прямо сейчас, с ключом от пентхауса в кармане Эндрю и ключом от своих крепостей, переданным в ответ, это казалось… управляемым. Натаниель встал, потянулся, чувствуя холод в костях. Пора вниз. В хаос. За Эндрю. ***** Палметто с его оранжевыми стенами и шумом команды осталось позади. Две машины – черный Lexus GS Эндрю и такая же черная Audi Натаниеля – выехали на шоссе, ведущее в Колумбию. Осенние пейзажи Южной Каролины мелькали за окнами. Время в машинах текло по-разному. В Lexus Эндрю: Эндрю сидел за рулем своего черного GS. Его руки крепко держали баранку, взгляд был прикован к дороге, лицо – привычно бесстрастной маской. На переднем пассажирском сиденье сидел Аарон, нервно теребя край куртки и поглядывая на брата. На заднем сиденье Ники старался выглядеть спокойным, но его взгляд то и дело метался к окнам, выдавая напряжение. «Мама звонила сама, – повторил он, больше для себя. – Это что-то значит. Папа... ну, папа есть папа. Но мама... она старается.» Эндрю не ответил. Его молчание было плотным, как броня. В Audi Натаниеля: Натаниель вел свою машину, его внимание разделено между дорогой и черным силуэтом GS впереди. На пассажирском сиденье Кевин уткнулся в телефон с трансляцией матча «Воронов», периодически ворча. «Смотри, Жан, этот пас... Рико специально недодал!» Жан, сидевший сзади, смотрел в окно. «Это Рико, Дэй. Играет в свою игру. Нервы береги.» Он взглянул на Натаниеля: «Ты уверен, что нам там... рады?» Натаниель лишь пожал плечами, следя за дорогой. «Рады? Сомневаюсь. Не за этим едем.» Перед выходом: Машины остановились на тихой улочке Колумбии перед аккуратным, бежевым домом Хэммик с безжизненно-идеальным газоном. Все вышли, потягиваясь. Воздух пах опавшей листвой и сыростью. Ники замер, глядя на крыльцо, его лицо было бледным от волнения. Он обернулся к остальным, его голос дрогнул: — Так, народ... Телефоны. На беззвучный. Все. — Он достал свой, тыкнул в кнопку, показал темный экран. — Первая встреча за... за долгие годы. Не хочу, чтобы что-то пикало или звонило. Отучились от этого. Очень прошу. Аарон тут же послушно достал телефон, перевел в беззвучный режим, показал Ники. Кевин и Жан, переглянувшись, молча последовали его примеру. Натаниель похлопал по карманам куртки – ключи, кошелек. Телефон... В машине? Он мельком глянул в открытую дверь Audi на сиденье пассажира. Пусто. Упал под сиденье?Мысль оборвалась. Неважно. Он кивнул Ники – мол, понял, сделано. Эндрю, стоявший чуть в стороне, лишь сунул руку в карман куртки, пальцы нащупали кнопку громкости на своем телефоне, заглушив его одним движением. Его взгляд уже сканировал окна дома. Ники глубоко вдохнул и решительно направился к крыльцу. Аарон шагнул за ним, стараясь идти в ногу. Кевин и Жан последовали, держась чуть поодаль. Натаниель закрыл водительскую дверь Audi и обернулся – Эндрю не двигался с места. Он стоял спиной к своей машине, его медные глаза методично сканировали фасад дома, входную дверь, кусты у крыльца. Поза была расслабленной, но Натаниель узнал в ней скрытую боевую готовность. Инстинктивно, без раздумий, Натаниель сделал шаг. Не к дому. А так, чтобы встать между Эндрю и возможным взглядом из-за занавесок. Спиной к дому. Живой щит. Просто... правильно. Эндрю медленно перевел взгляд с дома на Натаниеля. В его глазах не было удивления, только холодное понимание. Почти незаметный кивок. Затем быстрым, ловким движением (руки были скрыты в карманах толстовки) он снял что-то с предплечий под рукавами. Два плоских, темных кожаных ножна. Из них торчали рукояти настоящих ножей – стальных, заточенных, холодных. Он протянул связку Натаниелю, не глядя, взгляд снова прикован к дому. — Мы же не хотим убийств, верно? — его хриплый голос был тихим и ровным, как лезвия в ножнах. — Думаю, тебе будет легче с ними сдержаться. Натаниель хмыкнул, коротко и беззвучно. Он взял ножи. Знакомый, смертоносный вес. Быстрым движением засунул их за пояс джинсов под куртку. Твердый холод уперся в бедро. Оружие стены. Теперь его инструмент сдержанности. Он кивнул Эндрю. Готов. Только тогда они оба повернулись и пошли к крыльцу, где Ники уже замер у двери, подняв трясущуюся руку к звонку. Дверь дома Хэммиков ждала. *** Дверь захлопнулась за ними с глухим, окончательным стуком, словно вход в склеп запечатали навсегда. Команда оказалась запертой в тесноватой прихожей. Воздух был спертым, тяжелым, густо пропитанным противоречивыми запахами: сладковатым ароматом только что испеченного хлеба, едкой химической чистотой воска для мебели и глубинным, затхлым духом пыли запертых комнат, пожелтевшей бумаги и времени, остановившегося здесь года три назад.  Но доминировал не запах, а визуальный гнет. Стены прихожей и виднеющейся за низкой аркой гостиной были не просто украшены – они были подавлены, задавлены религиозной атрибутикой.  Крупные, темные, потемневшие от времени иконы в массивных, местами поцарапанных окладах висели на каждом свободном участке стены, их суровые, не прощающие лики святых казалось, следили за каждым движением вошедших. Над самым дверным проемом в гостиную нависал огромный, грубо сколоченный деревянный крест с предельно натуралистичным изваянием Христа в предсмертных муках – каждая капля крови, каждый напряженный мускул были вырезаны с болезненной тщательностью.  На узкой, отполированной до холодного блеска консоли у стены покоилась раскрытая массивная Библия с пожелтевшими, испещренными пометками страницами, рядом стоял тяжелый, потускневший латунный подсвечник с наполовину сгоревшими церковными свечами, воск застыл на нем наплывами, как слезы. На маленькой полочке – дешевые гипсовые статуэтки ангелов с печально склоненными головами и потрескавшиеся гравюры, изображающие сцены Страшного Суда или изгнания из Рая. Даже коврик у самой двери, потертый и выцветший, был не простым – грубое полотно с вышитыми кривыми красными буквами: «Бог есть Любовь». Атмосфера висела тяжелым, удушающим покрывалом показного, ледяного, почти враждебного благочестия. Здесь не дышали – выживали под взглядом святых. В дверном проеме гостиной, сливаясь с тенями, отбрасываемыми иконами, стоял Лютер Хэммик. Высокий, сутулый, он казался вытесанным из серого, неподатливого камня. Его лицо было изборождено глубокими морщинами – складками вечного гнева и недовольства, врезавшимися в кожу как овраги. Глаза – узкими, холодными щелями, лишенными тепла, оценивающими вошедших не как гостей, а как скверну, дерзнувшую переступить порог святилища.  Его взгляд, тяжелый и медленный, скользнул по Ники без тени радости или узнавания, лишь пустоту и глухое осуждение. По Аарону – с безразличным презрением, будто тот был неодушевленным предметом. Задержался на Эндрю – здесь мелькнула настороженность, смешанная с чистой брезгливостью, словно он увидел ядовитого паука на чистой скатерти. И наконец, уперся в Кевина, Жана и Натаниеля. Густые седые брови Лютера медленно поползли вверх, как тяжелые занавесы, открывающие пропасть немого, всепоглощающего отвращения. Он не сказал ни слова, не сделал ни шага навстречу. Его молчание и неподвижность были громче любого крика, тяжелее креста над дверью. Мария, стоявшая чуть впереди, сжала руки перед простеньким фартуком так сильно, что костяшки побелели. Ее улыбка была нарисованной, напряженной, не дотягивающей до глаз, которые бегали от лица к лицу. Голос, когда она заговорила, дрожал мелкой дрожью, выдавая усилие: — Ники! — Она сделала маленький, неуверенный шаг вперед, руки инстинктивно приподнялись для объятия, но замерли в воздухе и опустились, снова сцепившись перед собой. Ее взгляд метнулся на Аарона, стоявшего рядом с Ники, потом перелетел на Эндрю, застывшего чуть в стороне с каменным, непроницаемым лицом. Натянутая улыбка стала чуть шире, но еще более нервной. — Аарон! — Она шагнула вперед уже увереннее, руки снова потянулись к нему – но не к Аарону, а к Эндрю. — Такой взрослый стал! Давно не видела... — Она сделала еще шаг, уже входя в его личное пространство, руки широко раскрылись, готовые обхватить его в объятиях. — НЕТ, мам! — Ники буквально вскинулся, резко шагнув между Марией и Эндрю, своим телом блокируя ее движение. Его голос сорвался на визгливый, сдавленный шепот. — Это Эндрю! Это— он резко ткнул указательным пальцем в настоящего Аарона, который инстинктивно отшатнулся назад, будто от прикосновения раскаленного утюга, — Аарон! Не... Просто... не надо. Не трогай.  Мария замерла, рука застыла в воздухе всего в сантиметре от груди Эндрю. Ее взгляд метнулся с одного кареглазого, бледнолицего, невысокого молодого человека на другого. Смущение, замешательство и чистый страх залили ее лицо ярким, нездоровым румянцем. Она отдернула руку, как от огня, сжала кулаки перед фартуком. — Ох, Господи... — прошептала она, голос сорвался. — Простите, я... растерялась... — Она сделала глубокий, шумный вдох, стараясь взять себя в руки. — Вы же такие одинаковые, настоящие близнецы! Прямо как две капли воды! — Последние слова прозвучали почти как оправдание собственной растерянности. Она снова сжала руки так, что пальцы побелели. — Заходите, прошу. Не стойте тут. Пойдемте на террасу, стол накрыт... Надеюсь, голодные? Я старалась...  Она жестом, все еще дрожащим, повела через гостиную. Гостиная оказалась зеркальным отражением прихожей: та же стерильная, вылизанная до блеска чистота, тот же тяжелый запах воска и затхлости, и те же иконы, кресты, статуэтки ангелов с укоризненными лицами, глядящие со стен и полок. На небольшом столике у дивана стояла еще одна раскрытая Библия и аккуратной стопкой лежали брошюры с вызывающими названиями: «Путь к Спасению» и «Грех Содомский». Лютер остался стоять в дверном проеме, его холодный, оценивающий взгляд буравил спины гостей, особенно спину Эндрю и Натаниеля. Мария подошла к широкой стеклянной двери, ведущей на застекленную заднюю террасу, и распахнула ее. Запах еды – запеченной индейки, пряных трав, тушеных овощей – стал гуще, смешиваясь с прохладой осеннего воздуха. — Проходите! Проходите, пожалуйста! — Она пропустила Аарона и Ники, нервно улыбаясь. Ее взгляд, скользнув по лицам, остановился на Натаниеле, стоявшем рядом с Жаном. Рыжие волосы, бледная кожа, усыпанная веснушками, ярко-голубые, слишком острые и проницательные глаза. Узнаваемо. Ее лицо скорректировалось в выражение приличествующего случаю, глубоко натянутого сочувствия. Она сделала шаг к нему, голос понизился до интимного, почти заговорщического шепота, невольно привлекая внимание остальных: — А вы… вы тот самый Натаниель Веснински? — Пауза. Она наклонила голову чуть набок, в глазах – подобранная скорбь. — Соболезную вашей утрате. Ужасная трагедия, что ваша мама... так рано ушла. Так неожиданно. Ужасно. Натаниель не моргнул. Его лицо не потеряло своего обычного, чуть отстраненного выражения. Но уголки его губ плавно, почти незаметно поползли вверх, сложившись в улыбку. Не теплую. Не благодарную. Острую. Четкую. Как линия лезвия. Его голубые глаза, холодные и ясные, встретили ее взгляд без тени смущения или печали. — Мария, — произнес он ее имя ровно, с легкой, едва уловимой интонацией, заставляющей ее инстинктивно выпрямиться. — Благодарю за ваши... соболезнования. — Он слегка склонил голову, формально вежливо, движение было отточенным, как поклон фехтовальщика перед поединком. — Но позвольте внести ясность. Мэри Хэтфорд не заслуживает сожалений. Она заслуживает лишь забвения. — Он сделал микроскопическую паузу, давая словам осесть, как яду. — И я предпочитаю именно этот вариант. Надеюсь, вы не станете настаивать на первом? Его голос был тихим, ровным, без повышения тона или вызова. Просто... констатация. Факт, поданный как нож, завернутый в бархат. Вежливо, но не оставляя места для возражений или дальнейших расспросов. В прихожей и гостиной повисла гробовая тишина. Лютер громко, презрительно фыркнул, его лицо исказилось гримасой чистого отвращения. Мария замерла, ее румянец сменился мертвенной бледностью. Она открыла рот, словно хотела что-то сказать, закрыла его. Кивнула. Один раз. Резко. Словно отгоняя назойливую муху. В ее глазах мелькнул страх – не за Натаниеля, а перед той бездной, которую его слова обнажили. Натаниель, уже повернувшийся, чтобы последовать за другими на террасу, внезапно замер на пороге гостиной. Его взгляд, привыкший сканировать пространство на угрозы, скользил теперь не по священным образам, а по дверным проемам, темным углам за громоздкой мебелью, щелям под шторами.  Паранойя, его верная спутница, обостренная годами выживания и недавней тенью Лолы, звенела в крови тонким, настойчивым звонком тревоги. Когда он поравнялся с началом широкой, массивной лестницы из темного, почти черного дерева (балясины которой были вырезаны в виде переплетенных виноградных лоз и – что не могло быть случайностью – стилизованных крестов), ведущей в мрак второго этажа, он услышал. Не скрип старой древесины. Не стук. Тихое, но совершенно отчетливое, изолированное движение. Четкий, негромкий шажок по твердому покрытию. Или, возможно, сдвиг чего-то объемного, тяжелого? Звук шел прямо над их головами, из комнаты или коридора наверху. Он замер на месте, пропуская вперед Жана. Его пальцы инстинктивно, без команды сознания, потянулись под тонкую ткань куртки к поясу джинсов, нашли там знакомые шершавые рукояти настоящих стальных ножей Эндрю. Холодный, надежный металл.  Не пусто. Кто-то есть. Там.  Ощущение было таким же отчетливым, как прикосновение стали. Он поднял голову, его острые, ярко-голубые глаза, мгновенно лишившиеся всякой рассеянности, впились в темный, непроглядный пролет лестницы, словно пытаясь пронзить потолок взглядом. Его лицо оставалось маской абсолютного, отстраненного спокойствия, но мышцы спины и плеч напряглись до каменной твердости, плечи слегка подались вперед, превратив его в готовую к удару пружину. Он стоял, затаив дыхание, всем существом ловя повторение звука. Он повернулся к Марии, которая как раз выходила на террасу вслед за Кевином. — О, — произнес Натаниель, его голос внезапно обрел нарочитую легкость, почти любезность, звучавшую фальшиво и опасно в этой гнетущей атмосфере, как блеск отполированного клинка. Он небрежно указал подбородком в сторону зловещей лестницы, его взгляд скользнул по ее ступеням. — Дом у вас... солидный. Интересная лестница. Массивная. — Он сделал крошечную паузу, его голубые глаза, все еще холодные, сверкнули нарочитым, искусственным любопытством, которого в них никто никогда не видел. — Покажете позже? Весь? Особенно верхний этаж. Любопытно взглянуть на планировку. Эффект был мгновенным и оглушающим. Пять пар глаз – Марии (замершей на пороге террасы с подносом в руках), Ники (уже вышедшего, но обернувшегося на голос), Аарона (застывшего в дверях террасы), Кевина и Жана (остановившихся в гостиной) – уставились на него с идентичным выражением шокированного, полного непонимания.  Даже Эндрю, уже стоявший на террасе спиной к дому, холодным взглядом инспектировавший сад и высокий забор, медленно, как маятник, повернул голову. Его медные зрачки, обычно пустые, сузились до булавочных головок, в них вспыхнула искра чистейшего, немого изумления, смешанного с мгновенной настороженностью.  Натаниель Веснински интересуется лестницей? Планировкой? Верхним этажом?  Человек, для которого понятие "дом" ограничивалось функциональностью запираемой двери и горизонтальной поверхности для сна?  Который игнорировал роскошь своего пентхауса как ненужный фон? Которому было плевать на "оригинальные решения" чего бы то ни было, кроме тактики на экси-поле? Это было абсурднее, чем если бы он вдруг начал декламировать сонеты. — Нат? — Ники выдавил из себя хриплый, сдавленный шепот, его лицо исказила гримаса полнейшего замешательства и легкой паники. Он смотрел на Натаниеля, как на внезапно заговорившего инопланетянина. Кевин и Жан переглянулись – во взгляде Жана промелькнуло мгновенное, острое предостережение, Кевин лишь беспомощно приподнял брови, его зеленые глаза округлились. Аарон просто замер, его рот был слегка приоткрыт. Мария застыла на пороге террасы. Поднос в ее руках слегка задрожал. Ее натянутая улыбка превратилась в оскал, обнажающий слишком ровные, ненатуральные зубы. Ее глаза дернулись, как у загнанного зверька: сначала вверх, по направлению к лестнице и подозрительному, темному второму этажу, потом – с немой, панической мольбой о помощи – к Лютеру, все еще стоявшему мрачным, недвижимым истуканом в дверях гостиной. Ее голос, когда она заговорила, сорвался на непривычно высокий, дрожащий фальцет: — О, конечно, Натаниель, конечно! — затараторила она, слова сливались в почти неразборчивый поток. — Какой... неожиданный интерес к архитектуре! Очень... очень приятно! Но... — Она сделала шаг назад, на террасу, будто отгораживаясь от лестницы. — Давайте сначала пообедаем, а? Пока не остыло! — Ее голос набрал громкости, стала искусственно бодрым. — Индейка только из духовки, соус... гарниры... торт я сама пекла! Все свежее, горяченькое! Потом, после обеда, обязательно, клянусь, все покажу! Комнаты, чердак... даже сад, если хотите! Сейчас... сейчас главное – поесть! Прошу, проходите, садитесь, места всем хватит! — Она жестом, похожим на отчаянное заманивание в ловушку, поманила всех на террасу, стараясь отвлечь внимание от Натаниеля и лестницы. Этот ответ – нервный, сбивчивый, с красноречивейшим взглядом наверх и немой мольбой к Лютеру – был для Натаниеля последним подтверждением.  Она лжет. Там что-то есть. Что-то скрытое. Или кто-то. Холодный вес стали под курткой, рукояти ножей Эндрю, стали ощущаться как единственная реальность в этом театре абсурда, источник леденящей, сфокусированной ярости. Он не опустил глаз с темного пролета лестницы, но сделал шаг на террасу, уступая пока натиску хозяйки. Его разум уже просчитывал варианты. Терраса оказалась просторной, застекленной, с видом на аккуратный, но бездушно-идеальный садик – подстриженный газон, несколько кустов, ни одной одуванчика или сорняка. Стол действительно ломился от еды: огромная, румяная запеченная индейка, пирамиды сливочного картофельного пюре, тарелки с яркими овощами на пару, салаты в хрустальных салатницах, свежий, еще теплый хлеб в плетеной корзинке. Запах был аппетитным, но слишком приторным, смешанным со все тем же церковным воском от свечей в подсвечнике на буфете в углу и затхлостью, проникающей даже сюда. И даже здесь, на террасе, религия не отпускала: в углу висела небольшая, но мрачная икона, над дверью обратно в дом – еще один, меньший, но не менее выразительный крест. Слабое ноябрьское солнце едва пробивалось сквозь стекло, не согревая. Натаниель выбрал место стратегически: спиной к стеклянной стене, чтобы видеть весь стол, дверь в дом и – через стекло и арку гостиной – часть зловещей лестницы. Он вежливо, но твердо отказался от тарелки, которую нервно пыталась ему вручить Мария, ограничившись стаканом воды, поставленным перед ним. Его внимание, как луч прожектора, было приковано к дому, к тому невидимому пространству над их головами. Он прислушивался к каждому шороху, к каждому скрипу, отфильтровывая шум посуды и вымученный разговор. Мария, едва все расселись (Лютер остался стоять в дверях гостиной, наблюдая), снова засуетилась, заметив пустоту на столе: — Ой, я же забыла салат Оливье! И клюквенный соус! Он такой важный к индейке! Сейчас, сейчас принесу! — Она метнулась обратно в дом, ее фартук мелькнул в дверном проеме. Натаниель видел ее панику, ее спешку. Шанс. Он подождал секунду, пока она скрылась из виду на кухне (видимой через открытую арку из гостиной), затем встал. Его движение было плавным, уверенным. — Давайте помогу донести, — предложил он ровным, деловым тоном, уже переступая порог террасы обратно в гостиную. — Вдруг что-то тяжелое или горячее. Неловко уронить. Мария, как раз стаскивавшая большую миску с салатом с холодильника на кухонном столе, вздрогнула и обернулась на его голос. Ее лицо было растерянным, глаза широко открытыми. — О, ну... если тебе не сложно, Натаниель... — Она не стала отказываться, слишком явно была выбита из колеи. — Клюквенный соус там, на плите, в маленьком сотейнике с синей ручкой... Он еще теплый. Спасибо. — Она кивнула, хватаясь за миску с салатом, как за спасательный круг. Натаниель кивнул в ответ, коротко и без слов. Он прошел мимо Лютера, стоявшего в гостиной как мрачный монумент. Он почувствовал его тяжелый, подозрительный взгляд, впивающийся в спину, но не обернулся. Кухня была маленькой, чистой, но тесной и душной.  На плите, рядом с большой кастрюлей, стоял указанный сотейник с темно-красным соусом. Он взял его за ручку – металл был ощутимо теплым. Пока он нес сотейник обратно через гостиную, его уши были напряжены до предела, ловя каждый звук из дома. Тот шажок сверху не повторился. Но ощущение неправильности, скрытой угрозы не ушло, а лишь сгустилось. Он вернулся на террасу, поставил сотейник с соусом аккуратно на стол рядом с миской салата, которую только что водрузила Мария. — Спасибо, — прошептала она, избегая его взгляда, ее голос был едва слышен. Она быстро отвернулась, начиная суетливо расставлять приборы. — Садитесь, садитесь все, пожалуйста! Не ждите! Лютер, — она бросила взгляд на мужа, все еще стоящего в дверях, — иди к столу. Мария, наконец усевшись на краешек стола напротив Лютера, нервно сжала руки на коленях. Ее взгляд метнулся к мужу. Лютер, восседавший во главе стола как суровый патриарх, медленно, с преувеличенной важностью сложил свои крупные, узловатые руки перед тарелкой. Его губы плотно сжались, глаза полуприкрылись. Он издал низкий, протяжный звук, больше похожий на рычание, чем на приглашение к молитве. — Помолимся, — произнес он тяжело, не глядя ни на кого, голос булькал, как вода в засоренной трубе. Ники и Аарон мгновенно опустили головы, подчиняясь годам дрессировки. Их плечи напряглись. Кевин и Жан, после секундного замешательства, последовали их примеру, стараясь не привлекать внимания. Мария сжала глаза, губы ее беззвучно зашевелились. Натаниель и Эндрю не пошевелились. Натаниель сидел спиной к стеклянной стене террасы, его стул был чуть отодвинут, чтобы сохранять обзор на дверь в дом и арку гостиной. Он держал стакан воды в одной руке, пальцы другой лежали на колене, близко к рукоятям ножей под курткой. Его взгляд, острый и рассеянный одновременно, блуждал по потолку террасы, мысленно прощупывая этаж выше, где он слышал тот шаг. Он не видел смысла опускать голову перед вымышленными сущностями, особенно в этом доме лицемерия. Его боги были куда ближе и реальнее – сталь в руках, ярость в груди, молчаливая стена рядом. Эндрю сидел по другую сторону Лютера. Он откинулся на спинке стула, его поза была расслабленной, почти небрежной. Он смотрел не на Лютера и не в тарелку, а куда-то в пространство за окном террасы, на аккуратно подстриженные кусты в саду. Его лицо было каменной маской безразличия. Пальцы правой руки медленно вращали пустой нож для масла на скатерти. Он не молился. Он наблюдал. Оценивал забор, точки возможного проникновения, тени в саду. Его религия была прагматизмом и контролем. Молитвы здесь были пустым шумом. Лютер, почувствовав отсутствие синхронного опускания голов по левую и правую руку от себя, приоткрыл один глаз. Узкая щель скользнула по Натаниелю, потом по Эндрю. В его взгляде вспыхнуло что-то темное и ядовитое – оскорбленное самомнение, смешанное с презрением. Он сглотнул ком гнева и продолжил, голос стал громче, агрессивнее: — ...Благослови, Господи, сию трапезу, дарованную нам по милости Твоей. Направь стопы заблудших на путь истинный, избавь от скверны и искушений дьявольских... — Он делал акцент на последних словах, его взгляд тяжело лег на Эндрю, потом скользнул к Натаниелю. — ...Даруй смирение гордецам и покаяние грешникам. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь. — Аминь, — хором, с разной степенью искренности, прошептали Ники, Аарон, Мария. Кевин и Жан промолчали, лишь кивнув. Руки начали подниматься. Вилки потянулись к индейке. Мария суетливо задвигалась, предлагая блюда. Но Лютер не двигался. Его руки остались сложенными. Его взгляд, холодный и прицельный, уперся в Натаниеля, сидевшего от него по левую руку. — Ты, — начал Лютер, его голос резал наступившую тишину, как тупой нож. — Натаниель. Ты верующий? Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неловкий. Ники замер с вилкой в воздухе, его лицо побелело. Аарон опустил глаза в тарелку. Мария застыла с блюдом картофеля, ее глаза расширились от ужаса. Кевин и Жан перестали жевать, их взгляды прикованы к Натаниелю. Даже Эндрю медленно перевел взгляд с сада на Лютера, потом на Натаниеля. Его пальцы перестали вращать нож. Натаниель медленно поднял глаза от своего стакана воды. Он встретил взгляд Лютера. Не сразу. Сперва его губы плавно изогнулись в усмешку. Не широкую. Не злую. Острую. Ироничную. Как будто он только что услышал тонкую, понятную только ему шутку. Он отпил глоток воды, поставил стакан на стол с мягким стуком. — Верующий? — повторил он вопрос, его голос был ровным, задумчивым. Он слегка наклонил голову, его ярко-голубые глаза, казалось, просвечивали Лютера насквозь. — О, знаете, Лютер... — Он сделал крошечную паузу, собирая мысли, его взгляд на мгновение скользнул мимо Эндрю, сидевшего по правую руку от Лютера. — Моя религия... похожа на вашу, пожалуй. — Он снова усмехнулся, легонько. — Мой бог... он вечно молчит. Никогда не отвечает. — Его палец слегка постучал по стакану. — А я... — Натаниель сделал еще одну паузу, его голос стал чуть тише, но от этого только четче, — я бы каждый вечер стоял перед ним на коленях. Стоял на коленях и молился ему. Вдруг ответит?  Тишина на террасе стала абсолютной. Даже дыхание Марии замерло. Ники смотрел на Натаниеля с немым ужасом и полным непониманием. Аарон замер. Кевин и Жан переглянулись – в глазах Жана мелькнуло предостережение, Кевин лишь приподнял брови. Лютер нахмурился, пытаясь разгадать подвох в этих странных, на первый взгляд почти смиренных словах. Мария просто смотрела, как кролик на удава. **Только Эндрю понял.** Его медные глаза, до этого бесстрастные, сузились до булавочных головок. Он только что поднес ко рту свой стакан воды. В тот момент, когда смысл слов Натаниеля – *"Мой бог... он вечно молчит"* (как он сам), *"стоял перед ним на коленях"* (как пьяный Натаниель валялся у его ног в Колумбии, называя его ангелом) – сошелся в его сознании в одну, кристально ясную и абсурдную картину, вода попала не в то горло. Эндрю резко, почти незаметно для остальных, подавился. Не громким кашлем. Глухим, сдавленным звуком, вырвавшимся вопреки его железному контролю. Его плечи дернулись разок. Он резко отставил стакан на стол, вода расплескалась. Он отвернулся, поднеся кулак ко рту, подавляя следующий спазм. Его лицо, обычно бесстрастное, на долю секунды исказила гримаса чистейшего, немого изумления и... раздраженного негодования. *Этот придурок... Этот драматичный, безумный придурок... Он... Он что, только что...?* Натаниель видел эту микроскопическую реакцию краем глаза. Он не повернул головы, но его усмешка стала чуть шире, чуть острее. Только для себя. *Попал в точку.* Лютер фыркнул, сбитый с толку этим странным ответом и внезапным поперхиванием Эндрю. Он не нашел, что сказать. Его бог требовал конкретики, покаяния или осуждения, а не этих туманных, кощунственных намеков. Он отвернулся, с презрением оттолкнув свою тарелку. Мария, воспользовавшись паузой, пытаясь сгладить неловкость и вернуть разговор в "безопасное" русло, залепетала. Ее голос все еще дрожал, взгляд скользил по лицам, избегая Натаниеля и Эндрю (который все еще слегка покашливал в кулак, его уши горели едва заметным румянцем ярости и смущения). — Так... так вы, мальчики... — она кивнула на Ники и Аарона, потом ее взгляд упал на Эндрю, и она быстро отвела глаза, — ...вы все учитесь? В университете? В Палметто? — Она сделала паузу, ее взгляд снова скользнул к Натаниелю, на этот раз с подобранным, фальшивым интересом. — Вы же... с Натаниелем? В одной команде? Я... я видела новости. Про Веснински. И про экси... — Она запнулась, явно не зная, как правильно произнести "экси", и снова улыбнулась своей натянутой, болезненной улыбкой. — Так интересно! Ники так мало рассказывает... — Она бросила быстрый, почти упрекающий взгляд на сына, который сжался под ним. Ники покраснел до корней волос. Аарон закопался в тарелке. Эндрю, наконец справившись с кашлем, вытер рот тыльной стороной ладони и уставился в свою тарелку с таким видом, будто собирался пронзить вилкой саму скатерть. Его медные глаза метали молнии в сторону Натаниеля, но тот невозмутимо подносил ко рту пустой стакан, делая вид, что пьет воду, его голубые глаза светились едва уловимым торжеством абсурда. Напряжение висело над столом гуще запаха запеченной индейки. Молитва была окончена, но битва только начиналась. А наверху, в тишине запретного этажа, что-то ждало. Мария, наконец усевшись на краешек стола напротив Лютера, нервно сжала руки на коленях. Ее взгляд метнулся к мужу. Лютер, восседавший во главе стола как суровый патриарх, медленно, с преувеличенной важностью сложил свои крупные, узловатые руки перед тарелкой. Его губы плотно сжались, глаза полуприкрылись. Он издал низкий, протяжный звук, больше похожий на рычание, чем на приглашение к молитве. — Помолимся, — произнес он тяжело, не глядя ни на кого, голос булькал, как вода в засоренной трубе. Ники и Аарон мгновенно опустили головы, подчиняясь годам дрессировки. Их плечи напряглись. Кевин и Жан, после секундного замешательства, последовали их примеру, стараясь не привлекать внимания. Мария сжала глаза, губы ее беззвучно зашевелились. Натаниель и Эндрю не пошевелились. Натаниель сидел спиной к стеклянной стене террасы, его стул был чуть отодвинут, чтобы сохранять обзор на дверь в дом и арку гостиной. Он держал стакан воды в одной руке, пальцы другой лежали на колене, близко к рукоятям ножей под курткой. Его взгляд, острый и рассеянный одновременно, блуждал по потолку террасы, мысленно прощупывая этаж выше, где он слышал тот шаг. Он не видел смысла опускать голову перед вымышленными сущностями, особенно в этом доме лицемерия. Эндрю сидел по другую сторону Лютера. Он откинулся на спинке стула, его поза была расслабленной, почти небрежной. Он смотрел не на Лютера и не в тарелку, а куда-то в пространство за окном террасы, на аккуратно подстриженные кусты в саду. Его лицо было каменной маской безразличия. Пальцы правой руки медленно вращали пустой нож для масла на скатерти. Он не молился. Он наблюдал. Лютер, почувствовав отсутствие синхронного опускания голов по левую и правую руку от себя, приоткрыл один глаз. Узкая щель скользнула по Натаниелю, потом по Эндрю. В его взгляде вспыхнуло что-то темное и ядовитое – оскорбленное самомнение, смешанное с презрением. Он сглотнул ком гнева и продолжил, голос стал громче, агрессивнее: — ...Благослови, Господи, сию трапезу, дарованную нам по милости Твоей. Направь стопы заблудших на путь истинный, избавь от скверны и искушений дьявольских... — Он делал акцент на последних словах, его взгляд тяжело лег на Эндрю, потом скользнул к Натаниелю. — ...Даруй смирение гордецам и покаяние грешникам. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь. — Аминь, — хором, с разной степенью искренности, прошептали Ники, Аарон, Мария. Кевин и Жан промолчали, лишь кивнув. Руки начали подниматься. Вилки потянулись к индейке. Мария суетливо задвигалась, предлагая блюда. Но Лютер не двигался. Его руки остались сложенными. Его взгляд, холодный и прицельный, уперся в Натаниеля, сидевшего от него по левую руку. — Ты, — начал Лютер, его голос резал наступившую тишину, как тупой нож. — Веснински. Ты верующий? Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неловкий. Ники замер с вилкой в воздухе, его лицо побелело. Аарон опустил глаза в тарелку. Мария застыла с блюдом картофеля, ее глаза расширились от ужаса. Кевин и Жан перестали жевать, их взгляды прикованы к Натаниелю. Даже Эндрю медленно перевел взгляд с сада на Лютера, потом на Натаниеля. Его пальцы перестали вращать нож. Натаниель медленно поднял глаза от своего стакана воды. Верующий? Он встретил взгляд Лютера. Не сразу. О, пожалуй у него есть одна вера. Сперва его губы плавно изогнулись в усмешку. Не широкую. Не злую. Острую. Ироничную. Он отпил глоток воды, поставил стакан на стол с мягким стуком. — Верующий? — повторил он вопрос, его голос был ровным, задумчивым. Он слегка наклонил голову, его ярко-голубые глаза, казалось, просвечивали Лютера насквозь. — О, знаете, Лютер... — Он сделал крошечную паузу, собирая мысли, его взгляд на мгновение скользнул мимо Эндрю, сидевшего по правую руку от Лютера. — Моя религия... похожа на вашу, пожалуй. — Он снова усмехнулся, легонько. — Мой бог... он вечно молчит. Никогда не отвечает. — Его палец слегка постучал по стакану. — А я... — Натаниель сделал еще одну паузу, его голос стал чуть тише, но от этого только четче, — я бы каждый вечер стоял перед ним на коленях. И молился, конечно. Вдруг начнет больше говорить. Думаю, у него ангельский голос.  Тишина на террасе стала абсолютной. Даже дыхание Марии замерло. Ники смотрел на Натаниеля с немым ужасом и полным непониманием. Аарон замер. Кевин и Жан переглянулись. Лютер нахмурился, пытаясь разгадать подвох в этих странных, на первый взгляд почти смиренных словах. Мария просто смотрела. Только Эндрю понял. Его медные глаза, до этого бесстрастные, сузились до булавочных головок. Он только что поднес ко рту свой стакан воды. В тот момент, когда смысл слов Натаниеля сошелся в его сознании в одну, кристально ясную и абсурдную картину, вода попала не в то горло. Эндрю резко, почти незаметно для остальных, подавился. Не громким кашлем. Глухим, сдавленным звуком, вырвавшимся вопреки его железному контролю. Его плечи дернулись разок. Он резко отставил стакан на стол, вода расплескалась. Он отвернулся, поднеся кулак ко рту, подавляя следующий спазм. Его лицо, обычно бесстрастное, на долю секунды исказила гримаса чистейшего, немого изумления и... раздраженного негодования. Натаниель видел эту микроскопическую реакцию краем глаза. Он не повернул головы, но его усмешка стала чуть шире, чуть острее. Только для себя. Лютер фыркнул, сбитый с толку этим странным ответом и внезапным поперхиванием Эндрю. Он не нашел, что сказать. Он отвернулся, с презрением оттолкнув свою тарелку. Мария, воспользовавшись паузой, пытаясь сгладить неловкость и вернуть разговор в "безопасное" русло, залепетала. Ее голос все еще дрожал, взгляд скользил по лицам, избегая Натаниеля и Эндрю. — Так... так вы, мальчики... — она кивнула на Ники и Аарона, потом ее взгляд упал на Эндрю, и она быстро отвела глаза, — ...вы все учитесь? В университете? В Пальметто? — Она сделала паузу, ее взгляд снова скользнул к Натаниелю, на этот раз с подобранным, фальшивым интересом. — Вы же... с Натаниелем? В одной команде? Я... я видела новости. Про Веснински. И про экси... — Она запнулась, явно не зная, как правильно произнести "экси", и снова улыбнулась своей натянутой, болезненной улыбкой. — Так интересно! Ники так... Ники совсем не рассказывал последние годы... — Она бросила быстрый, почти упрекающий взгляд на сына, который сжался под ним. Четыре года молчания висели в воздухе невысказанным упреком. Ники покраснел до корней волос, но сдержался. Аарон закопался в тарелке. Эндрю, наконец справившись с кашлем, вытер рот тыльной стороной ладони и уставился в свою тарелку. Натаниель наблюдал за этой пантомимой. Его стакан с водой стоял нетронутым. Ярость под ребрами снова зашевелилась. Его голубые глаза, холодные и оценивающие, скользнули с нервной Марии на мрачного Лютера. Он откашлялся, привлекая внимание. Голос его был ровным, почти вежливым, но в нем звенела сталь. — Извините, что перебиваю... светскую беседу, — начал он, его взгляд задержался на Лютере. — У меня возник... практический вопрос. — Он сделал паузу. — Почему вы решили их позвать? — Кивок в сторону Ники и Аарона. — Понятно, что нас, — его взгляд скользнул по Кевину, Жану и себе, — вы изначально не ждали. Но, должно быть, повод веский, раз вы и нас согласились принять под свою крышу. После стольких лет... радикального молчания. Вопрос ударил. Мария ахнула, прикрыв рот рукой. Ники и Аарон замерли. Кевин и Жан напряглись. Эндрю медленно перевел взгляд с тарелки на Лютера. В его медных глазах вспыхнул холодный интерес. Лютер откашлялся. Звук был влажным, попыткой выиграть время. Он выпрямился. — Наша вера, — начал он, голос прозвучал натужно-торжественно, — учит принятию... близкого нашего. Прощению. — Он сделал паузу, его взгляд скользнул по Ники без тепла. — К тому же... столько лет прошло. Вдруг, Ники... одумался. Вернулся к праведному пути. Покаялся в своих... заблуждениях. — Последнее слово он произнес с особой силой. Годы обиды и боли от отвержения вскипели в Ники. Он вскинулся, но не стучал по столу, не кричал. Его лицо залилось краской гнева, но голос, когда он заговорил, был сдавленным, полным горькой решимости: — Одумался? — Он смотрел прямо на отца. — Пап. Я ваш сын. Кровь от крови. И вам должно быть плевать, с кем я сплю. — Он указал на Аарона. — Вы нас для этого позвали? Стало скучно и захотелось поссориться в очередной раз? Лютер не вспыхнул. Его лицо оставалось каменным, но глаза метали молнии. Он не встал. — Нет. — Его голос был ледяным. — В свете последних событий... — Он запнулся, явно не желая раскрывать суть, — ...мы решили наладить контакт. И тут, в наступившую тяжелую паузу, раздался голос. Ровный. Хриплый. Нарочито медленный. С ноткой ледяного, убийственного сарказма. Голос Эндрю. Он не встал. Он сидел, откинувшись, его пальцы снова вращали нож для масла. Его медные глаза, холодные и пустые, были прикованы к Лютеру. Уголок его губ дрогнул в едва уловимой, опасной усмешке. — О, — протянул Эндрю. — Как же этот... контакт... видят два религиозных фанатика, которые боятся демонов? — Он сделал микроскопическую паузу. — Пригласили грешников под свою крышу... чтобы что? Экзорцизм устроить? Или просто полюбоваться, как горим в аду? Интересная тактика. Налаживания. Слова "религиозных фанатиков" и "демонов" врезались в тишину. Лютер не покраснел, не попятился. Он лишь еще сильнее сжал челюсти, его взгляд стал похож на ледяное шило, вонзившееся в Эндрю. Мария вскрикнула, не плача, а скорее от ужаса. Ее лицо исказилось. — Так! — Она хлопнула в ладоши один раз, резко, перекрывая возможное продолжение. Все вздрогнули. Ее голос был высоким, дрожащим, но с натужной бодростью. — Явно на голодный желудок разговор не идет! Все нервы на пределе! — Она жестом охватила стол. — Давайте... давайте просто поедим, а? Пока все не остыло. Индейка ведь такая сочная получилась... А потом... — она бросила быстрый, умоляющий взгляд на Лютера, который не отвел глаз от Эндрю, — ...потом будем говорить. Спокойно. Ладно? Прошу вас! Ее "прошу вас" прозвучало как приказ к временному перемирию. Ники, после секундной паузы, резко кивнул и сел. Аарон машинально потянулся к хлебу. Кевин и Жан взяли вилки. Лютер медленно, не отрывая взгляда от Эндрю, разжал челюсти и взял свой нож. Его движение было тяжелым. Эндрю лишь пожал плечами и тоже взял нож. Натаниель... не двинулся.  Он не потянулся к еде. Его стакан воды оставался единственным предметом перед ним. Он сидел, откинувшись, его руки на коленях, пальцы левой – в сантиметре от скрытых рукоятей. Его взгляд, острый и неотрывный, скользил по лицам хозяев, потом вновь и вновь возвращался к темному пролету зловещей лестницы. Кто-то там был. И сейчас там кто-то есть. Обещание "потом поговорим" звучало для него как отсрочка приговора. Трапеза началась в гробовой, звенящей тишине, прерываемой лишь стуком приборов. Мария суетилась, подкладывая всем, кроме Натаниеля, который лишь покачал головой. Лютер ел методично, его взгляд буравил тарелку. Атмосфера была невыносимой, но постепенно, под давлением ритуала еды, тишина начала трескаться. Сперва Ники, стараясь заполнить пустоту и хоть как-то оправдать присутствие друзей, заговорил о команде. Голос его сначала дрожал, но потом набрал уверенности на знакомой территории. — ...А Эндрю, — Ники кивнул через стол, — он просто нереальный. Лучший вратарь в лиге. Его сейвы... — Он жестом показал что-то быстрое. — Блокирует почти все. Кевин — лучший в нападении, его бросок... легендарный. Жан Моро — один из лучших защитников, стена. Мы с Аароном... — Ники махнул рукой, с легкой самоиронией, — ...стараемся не отставать, но рядом с такими машинами... ну, вы понимаете. — Он позволил себе слабую улыбку, глядя на родителей, которые не поднимали глаз от тарелок. — А Натаниель... — Его взгляд скользнул к рыжему, все еще сидевшему без еды, наблюдающему, — ...он бегает быстрее всех. Буквально исчезает с мячом. Не поймать. Ники надеялся, что спортивные успехи хоть немного смягчат лед. Он ошибался. Лютер, до этого молча жующий, поднял голову. Его холодные глаза, полные неприязни, уперлись прямо в Натаниеля. Голос его прозвучал громко, нарочито медленно, с тяжелой, ядовитой иронией: — Иронично... — Он сделал паузу, давая слову повиснуть. — Для человека, что шесть лет был в бегах. От собственной семьи. Видимо, навык... отточился. Удар был рассчитанным. Грязным. Направленным в самое больное – его прошлое с матерью, его побег. Он ждал взрыва. — Хватит! — Жан вскинулся, его серые глаза сверкнули холодным гневом. Голос был низким, опасным. — Боже, — прошептал Кевин, бледнея, его зеленые глаза широко распахнулись от шока. — Вы же... вы не можете просто... — Дядя! — Аарон врезал кулаком по столу, не сильно, но звонко. Его лицо покраснело от возмущения. — Совсем ебанулись? Просто сидели же тихо! Натаниель медленно перевел взгляд с Лютера на вступившихся за него Жана, Кевина, Аарона. Его голубые глаза, секунду назад ледяные, смягчились на долю мгновения. В них мелькнуло что-то теплое, почти удивленное. Гордость. Гордость за этих идиотов, вставших горой. Потом его взгляд снова стал острым, как бритва, и вернулся к Лютеру. Уголок губ дрогнул в беззвучной, смертоносной усмешке. Его голос, когда он заговорил, был тихим, ровным, но каждое слово резало воздух: — Ну, — начал он, нарочито легко, — у меня из оправданий... мать-психопатка. Весомо. — Он слегка наклонил голову, его взгляд буравил Лютера. — А вы? Как оправдываете свое бегство от контакта с собственным сыном? Страх перед его... выбором? Или просто удобнее молиться иконе, чем смотреть в глаза живому человеку? Лютер аж откинулся, лицо мертвенно-бледное. Глаза вытаращились. — Ты... смеешь?! — задохнулся он. — О мертвой матери... так?! О мертвых плохо не говорят! Натаниель тихо хихикнул. Звук был сухим, жутким. — Не в моем мире, Лютер, — шепотом, но слышимо для всех. — В моем мире мертвые часто заслуживают только молчания. Или забвения. Как и живые, прячущиеся за крестами. — Он отпил глоток воды, поставил стакан. Ники застонал, закрыв лицо руками. Аарон побледнел. Кевин и Жан обменялись шокированными взглядами. Эндрю, наблюдавший за всем, слегка приподнял бровь. Его губы тронула тень той самой, опасной усмешки. — Феерично, — хрипло пробормотал он себе под нос, но в звенящей тишине это было слышно. — Как я и говорил. Восторг. Лютер задыхался от ярости, но не находил слов. Мария, дрожа, вскочила. — Торт! — выпалила она визгливо. — Подам торт! Надо убрать... Помогите убрать со стола, мальчики.— Она лихорадочно схватила тарелки. Лютер тяжело поднялся. Его взгляд, полный немой ненависти, скользнул по Натаниелю, потом остановился на Эндрю. — Ты. — Голос был хриплым, но уже без истерики. — Пойдем. Поговорим. На улице. На свежем воздухе. — Он кивнул в сторону сада за стеклянной стеной террасы. Натаниель напрягся, но... на улице. В поле зрения соседних домов. Лютер не рискнет там что-то сделать. Это было... приемлемо. Эндрю встретил взгляд Лютера, его медные глаза были пусты, как всегда. Он пожал плечами. — Ладно. — Встал. Натаниель следил взглядом, как они вышли через стеклянную дверь террасы в маленький, стерильно-аккуратный садик. Лютер закурил, что-то говоря. Эндрю стоял, слушал, его профиль был бесстрастен.  Пока все в порядке.  Натаниель с усилием отвел взгляд. Нужно было поддерживать видимость нормальности. Он встал и начал собирать тарелки, помогая Марии. Жан, Кевин, Аарон и Ники, рады были отвлечься, присоединились. Мария нервно болтала, пытаясь заполнить пустоту: — ...А торт я пекла с малиной, знаете, свежие ягоды... и крем ванильный, домашний... Натаниель, милый, возьмите вот этот поднос, пожалуйста, отнесите на кухню... А потом поможете мне нарезать? Нож острый, я боюсь порезаться... Или лучше вы? Вы, наверное, ловчее... И салфетки надо красиво разложить... И вилки для десерта... Она сыпала поручениями, загружая Натаниеля мелкими, муторными делами – отнести поднос, найти правильный нож для торта (который "куда-то запропастился"), переложить салфетки из коробки в вазочку. Натаниель механически выполнял, его внимание то и дело рвалось к стеклянной стене террасы. Он видел Лютера и Эндрю в саду. Они разговаривали. Спокойно? Напряженно? На расстоянии не разобрать. Пока все в порядке. Он возился с салфетками на кухне, когда услышал скрип двери террасы. Обернулся. В террасу вошел... один Лютер. Его лицо было мрачно, но не более того. Он прошел в гостиную, не глядя ни на кого. Эндрю... Эндрю не было. Натаниель замер. Ледяная волна прокатилась по спине. Где он? Он бросил салфетки, шагнул к двери на террасу, распахнул ее. Сад был пуст. Ни Лютера, ни Эндрю. Только стриженый газон и безжизненные кусты. Он обернулся к Лютеру, который стоял в гостиной, зажигая новую сигарету с видом человека, завершившего неприятную, но необходимую миссию. — Где Эндрю? — Голос Натаниеля был тихим, но в нем завывала буря. Лютер медленно выдохнул дым, посмотрел на него свысока. — Ушел. Сказал... подышать. Пошел к машинам, наверное. — Он пожал плечами. — Чего привязался? Ложь. Натаниель знал. Ложь. Весь его организм сжался в тугую, вибрирующую струну. Адреналин ударил в виски, сузив зрение до туннеля. Он шагнул к Лютеру. Его голос потерял всякую громкость, став ледяным, смертоносным шепотом, от которого мурашки побежали по коже даже у Ники: — Где. Он. Сейчас. — Не вопрос. Приказ. Лютер фыркнул, но под этим ледяным взглядом, полным обещания расправы, дрогнул. Отступил на шаг. — Не лезь куда не звали. Он скоро вернется. Ничего с ним не случится.  Натаниель не слушал. Его взгляд метнулся к зловещей лестнице. Верхний этаж. Шажок. Наедине. Он видел все как в кристально ясном кошмаре. Эндрю там. Один. В ловушке. С кем-то. Или с чем-то. Он повернулся к Лютеру. Лицо Натаниеля было маской абсолютной, нечеловеческой ярости. Он указал на Лютера пальцем, дрожащим от сдерживаемой силы. — Вот сейчас... — его голос сорвался на хрип, — ...тебе действительно стоит помолиться. — Он сделал шаг назад, к лестнице, не сводя с Лютера горящих глаз. — Потому что если с ним что-то случилось... — Он не договорил. Угроза висела в воздухе плотнее церковного ладана. Он развернулся и сорвался вверх по темным ступеням, по два за раз, беззвучно, как призрак. Пальцы под курткой уже сжимали рукояти ножей Эндрю. Натаниель взлетел по темным ступеням лестницы, сердце колотилось в горле, ярость и страх сплелись в один жгучую стальную пружину под ребрами. Где-то внизу, на первом этаже, гулко, настойчиво застучали в дверь – настойчиво, тревожно, но этот звук был далеким и неважным. Весь его мир сузился до второго этажа: узкий, пыльный коридор, заставленный старыми комодами и коробками, пахнущий затхлостью и ладаном. И только одна закрытая дверь. В конце коридора. Плохо. Адреналин взорвался в крови. Ножи Эндрю уже были в его руках – холодные, знакомые, смертоносные продолжения его конечностей. Он не крикнул. Не позвал. Его инстинкты ревели, что крик – ошибка, предупреждение. Что-то было не так. Он рванулся к двери, бесшумно, как тень. Дернул ручку – заперто. Изнутри не доносилось ни звука. Тишина была страшнее крика. Натаниель не раздумывал. Не отходил, чтобы разбежаться. Он вложил всю свою ярость, весь страх за Эндрю, всю накопленную за годы адскую энергию в один точный, сокрушительный удар каблуком ботинка чуть ниже замка. Дерево вокруг замочной скважины треснуло с оглушительным грохотом, дверь распахнулась, отлетев на петлях и ударившись о стену внутри. Картина, открывшаяся ему, врезалась в мозг, как раскаленный нож. Комната. Детская или бывшая детская, судя по остаткам обоев с истрепанными корабликами. Сейчас – комната кошмара. Эндрю лежал на узкой кровати у стены. Без сознания. Голова неестественно запрокинута, глаза закрыты, лицо мертвенно-бледное под пепельными прядями волос. Его рубашка была порвана у горла, одна рука свисала с кровати. Над ним, спиной к двери, склонился мужчина. Огромный. На голову, если не больше, выше Натаниеля, с плечами, как у шкафа. Старше их лет на пять-семь. Одной рукой он держал Эндрю за запястье, прижимая его к матрасу, другой яростно дергал расстегнутую ширинку своих джинсов. Его тяжелое дыхание, хриплое и возбужденное, было единственным звуком в комнате до грохота двери. Мужчина резко обернулся на звук. Его лицо, тупое и перекошенное животной страстью, исказилось в гримасе ярости и удивления. Увидев Натаниеля – невысокого, хрупкого на вид, с ножами в руках – он фыркнул, презрительно. — О, присоединишься? — прохрипел он, отрываясь от кровати и разворачиваясь во весь свой грозный рост. Он двинулся на Натаниеля, как разъяренный бык, огромный кулак занесся для сокрушительного удара. Он явно считал, что этот "мальчишка" – легкая добыча. Натаниель не думал. Он действовал. Годы адских "тренировок" под руководством Лолы Мальком, ее уроки боли, контроля и убийственной эффективности, сработали на уровне рефлексов. Его тело стало оружием. Он не стал уворачиваться от удара.  Он рванулся навстречу, под удар, используя свой малый рост как преимущество. Как молния, он проскользнул под занесенной рукой гиганта, оказавшись у него за спиной. Одновременно его левая рука с ножом взметнулась вверх, не для удара, а для захвата – железная хватка вцепилась в волосы на затылке, резко запрокидывая голову нападавшего назад, обнажая горло. Правая рука с ножом описала короткую, сокрушительную дугу. Сталь вошла в мягкую ткань шеи ниже кадыка с ужасающе влажным, рвущим звуком. Глубоко. До упора. И резко дернулась вбок – поперек горла, перерезая все на своем пути. Гигант замер. Его глаза, секунду назад полные ярости, расширились от непонимания и шока. Из перерезанного горла хлынул темный фонтан крови, забрызгав стену, пол и самого Натаниеля теплой, липкой волной. Звук вышел из раны – булькающий, хлюпающий, последний выдох. Тело дернулось, огромные руки бессильно повисли, колени подкосились. Он рухнул на пол лицом вниз, как подкошенный дуб, уже мертвый до удара о старые доски. Кровь растекалась под ним быстрым, темным озером. Натаниель стоял над ним, тяжело дыша, ножи все еще в руках, окровавленные. Адреналин еще пылал в жилах, ярость медленно сменялась ледяным осознанием содеянного. Он только что убил человека. Холодно. Эффективно. Как его учили. Он смотрел на кровь на своих руках, на лезвиях, на стенах. И в этот момент, в дверном проеме разбитой двери, возникла фигура. Высокая, ухоженная, в дорогом, но теперь слегка помятом пальто.  Нейтон Веснински. Его лицо было бледным, взгляд – усталым и резким. Он окинул взглядом сцену: мертвого гиганта в луже крови, Натаниеля с окровавленными ножами, без сознаного Эндрю на кровати. Его взгляд задержался на лице мертвеца. Нейтон глубоко, устало вздохнул, поднес руку к переносице, потирая ее, как будто пытаясь стереть ужасающую картину. Когда он заговорил, его голос был тихим, хриплым от напряжения, но в нем звучала странная, ледяная констатация: — В целом, — произнес Нейтон, глядя на труп, — Дрейк Спир не заслужил такой... легкой смерти. Дрейк Спир. Имя ударило Натаниеля, как обухом по голове. Окленд. Сиротство. Дрейк. Тот самый демон из прошлого Эндрю. Источник его глубочайшей травмы. Тот, кто нашел его здесь? Тот, кого он только что... убил? Осознание обрушилось с чудовищной силой. Ярость, адреналин, даже страх мгновенно испарились, оставив лишь ледяную, всепоглощающую пустоту и гул в ушах. Он спас Эндрю. Он убил его главного мучителя. И теперь Нейтон... был здесь. Пальцы Натаниеля внезапно ослабели. Один из ножей, окровавленный, со звоном выскользнул из его руки и упал на липкий от крови пол. Он стоял, не в силах пошевелиться, не в силах оторвать взгляд от лица Нейтона, от тела Дрейка, от бледного, неподвижного Эндрю на кровати. Мир сузился до этих трех точек, связанных нитями крови, насилия и невысказанных вопросов. Хаос только начинался. Имя "Дрейк Спир" все еще висело в воздухе, тяжелое и ядовитое, смешиваясь с запахом крови. Натаниель стоял над телом, оглушенный, ножи выпали из ослабевших пальцев. Взгляд его прилип к Эндрю – бледному, беззащитному, с разорванной у горла рубашкой, обнажавшей ключицу и кусочек груди. Это зрелище било током. Неправильное. Пугающее своей уязвимостью. Контроль, стена – рухнули. Из-за него. Аарон двинулся первым. Мимо остолбеневшего Ники, мимо Кевина и Жана. Его лицо было серым, но решительным. Он подошел к Натаниелю, увидел дрожь в его плечах, пустой, потерянный взгляд, прикованный к Эндрю. Осторожно, но твердо, Аарон взял Натаниеля за запястья – чуть выше окровавленных рук. Прикосновение обожгло Натаниеля, как раскаленное железо. Каждый нерв взвыл, требуя отшатнуться, вырваться. Но он сжал зубы. Вдохнул резко через нос. Этот дискомфорт, эта боль – были якорем. Реальностью. Необходимостью. Он не отдернул рук. Позволил Аарону держать себя. — Натаниель, — сказал Аарон тихо, но четко, глядя ему в глаза. — Все будет нормально. Пойди умойся. Я присмотрю за ним. Он мой брат. Натаниель резко дернул головой. Слабость отступила перед новой волной ярости. — Оставил на минуту — голос сорвался на хриплый шепот, полный самоедства и усмешки. — И его чуть не... Блять. Он не договорил. Вместо этого, резко вырвал запястья из рук Аарона. Его движения стали резкими, целеустремленными. Он взглянул на свои окровавленные ладони с отвращением.  Не глядя, он вытер их о собственные джинсы – быстрыми, грубыми движениями, оставляя темные размазанные полосы. Не о запачканную постель Эндрю. Никогда. Потом, одним резким движением, стянул свою куртку. Ткань, еще чистая внутри, легла на Эндрю, прикрывая разорванную рубашку, обнаженную кожу, восстанавливая хоть какую-то границу, хоть кажущуюся защиту. Затем он развернулся. Не к двери. К комнате. Он подошел к кровати и… сел на пол. Спиной к Эндрю, к изголовью кровати. Лицом – к дверному проему, к трупу Дрейка, к стоящим там в шоке Ники, Кевину, Жану, к Нейтону.  Его поза была не расслабленной. Это была поза часового. Колени подтянуты, руки лежат на коленях, окровавленные, но готовые снова стать оружием.  Голубые глаза, холодные и гипербдительные, сканировали каждого, каждую тень. Он не уйдет. Он будет охранять. Пока Эндрю не откроет глаза и не вернет себе контроль. Пока угроза не будет устранена полностью. Его взгляд, полный немой ярости, метнулся к лестнице. Как по сигналу, в проеме разбитой двери появились Лютер и Мария. Лютер выглядел подавленным, но не сломленным. Мария заглянула за его спину, увидела лужу крови, тело Дрейка, Натаниеля на полу в окровавленных джинсах, сидящего как страж у кровати Эндрю, укрытого его курткой. Она вскрикнула, коротко и пронзительно, зажав рот рукой. Лютер тяжело вздохнул, его взгляд упал на Дрейка, потом на Натаниеля. В его глазах не было страха, только расчет и… осуждение. — Полицию, — заявил он громко, четко, глядя прямо на Нейтона. Его голос не дрожал. — Немедленно. В нашем доме… убийство. Твой брат. Он убил человека. О господи!… Ники, стоявший рядом, вздрогнул. Его лицо, искаженное шоком, теперь перекосилось от чистой ярости. Он посмотрел на родителей, потом на Эндрю, на разорванную рубашку, прикрытую курткой, на позу Дрейка, на его расстегнутую ширинку… Пазл сложился. Его глаза наполнились не слезами, а ледяным презрением и пониманием. Он не сказал ни слова в защиту родителей. Он сделал шаг от них, ближе к Аарону и кровати. Его сжатые кулаки говорили сами за себя. Эндрю важнее. Они преступили черту. Кевин стоял бледный, как полотно, его зеленые глаза бегали от трупа к Эндрю, не в силах осознать масштаб кошмара. Жан, напротив, был сосредоточен. Его серые глаза, острые и аналитические, заметили все: расстегнутую ширинку Дрейка, неестественно разорванную рубашку Эндрю у горла, защитную позу Натаниеля. Он понял. Его лицо стало каменным, челюсть сжалась. Он молча шагнул чуть вперед, встав чуть впереди Кевина, как бы прикрывая его, его взгляд был прикован к Лютеру и Марии с немым обвинением. Нейтон не дрогнул. Он повернулся к Лютеру, его лицо было спокойным, почти вежливым, но в глазах горел холодный огонь власти. — Полицию? — повторил он, и в его голосе звучала опасная, почти восхищенная ирония. — О, я уже вызвал. Будут с минуты на минуту. — Он сделал шаг к Лютеру. — Так что не уходите, Лютер. Никуда. Вам и Марии еще предстоит дать… показания. Рассказать сотрудникам, как все произошло. Как этот несчастный, — он кивнул в сторону Дрейка, — внезапно почувствовал себя плохо. Как у него… случился этот резкий, совершенно неожиданный сердечный приступ. — Он произнес диагноз с леденящей четкостью. — Хронические проблемы, знаете ли. Алкоголь, наркотики… печально, но факт. И конечно, — его голос стал тише, но от этого только страшнее, — вы подтвердите эту версию? Чтобы избежать ненужной… суеты. И внимания к некоторым очень специфическим практикам вашей общины. У меня есть весьма подробные досье. Очень… компрометирующие. Угроза висела в воздухе, осязаемая, как нож. Лютер побледнел. Его уверенность дала трещину. Он посмотрел на Нейтона, на его безупречный костюм, на его абсолютно непоколебимый взгляд, на молчаливую ярость Ники, на каменное лицо Жана, на окровавленного Натаниеля, который сидел, не мигая, как хищник, готовый к прыжку. Он понял. Понял уровень врага. Понял, что игра проиграна. Он кивнул. Один раз. Резко. Подавленно. — ...Приступ, — глухо пробормотал он. Внизу, в прихожей, раздался четкий, официальный стук в дверь. Голоса. Шаги. "Наши люди" Нейтона в личине полицейских вошли в дом. Хаос начал обретать четкие, безжалостные очертания Веснински. Натаниель не шевелился.  Он сидел спиной к Эндрю, лицом к миру, который только что перерезал глотку, чтобы защитить свою стену. Кровь на его джинсах и руках была его клеймом за этот выбор. Лола научила его убивать. Сегодня он использовал этот навык не для бегства. Он заплатил за защиту частицей своей души. Контроль, наведенный Нейтоном, был холодным и безжалостным. "Полицейские" быстро и эффективно оцепили дом, убрав Лютера и Марию под предлогом "давания показаний" вниз. В комнате кошмара остались только свои: Натаниель, сидящий на полу спиной к Эндрю, как каменный страж; Аарон, стоящий рядом с братом; Ники, прислонившийся к стене, лицо скрыто в ладонях, плечи подрагивали от подавленных рыданий; Кевин, все еще бледный, и Жан, чье каменное лицо выдавало лишь ледяную ярость, направленную куда-то в сторону, где увели его родителей. Нейтон координировал действия по рации, его голос был ровным, деловым. В дверь осторожно постучали. Вошли двое в темной, немаркированной униформе, но с медицинскими сумками. Медики. Их взгляды профессионально скользнули по трупу Дрейка (минуя его с видом "несчастного случая"), потом упали на Эндрю на кровати, укрытого курткой Натаниеля. — Пострадавшего осмотрим, — тихо сказал старший из них, делая шаг к кровати. Как только медик приблизился на метр, Натаниель вскинулся. Не встал во весь рост, но его спина выгнулась, как у разъяренной кошки, плечи напряглись до предела. Низкое, предупреждающее шипение вырвалось у него из горла. Его голубые глаза, дикие и абсолютно лишенные разума, впились в медика. Руки, все еще в засохшей крови, сжались в кулаки на коленях. Он был живым барьером, готовым разорвать любого, кто посмеет приблизиться к Эндрю. — Не подходи, — голос Натаниеля был хриплым, как скрежет камня, но абсолютно четким. Он не смотрел на медика, его взгляд был прикован к пространству перед собой, сканируя угрозу. — Никто не подходит. Пока он сам не сможет сказать "да" или "нет". Пока он не скажет, что позволяет вам прикоснуться. — Нат, — тихо, но настойчиво сказал Аарон, не отрывая руку от плеча брата. Его голос дрожал. — Ему нужна помощь. Посмотри на него. Он без сознания. Дай им помочь. Пожалуйста. Натаниель медленно повернул голову. Его взгляд, пустой и убийственный, скользнул по Аарону. Уголки его губ дрогнули в чудовищной, ледяной усмешке. Голос, когда он заговорил, был нарочито тихим, язвительным, как укол иглой: — О, да. Конечно. — Он кивнул в сторону медиков. — Давайте дадим им потрогать его. Покопаться. Эндрю же... — Натаниель сделал театральную паузу, его глаза сверкнули безумием и сарказмом, — ...такой фанат гребаных прикосновений. Особенно от незнакомцев. Обожает это. Просто мечтает. Эти слова, полные горькой иронии и знания о глубинной травме Эндрю, повисли в воздухе. Медики замерли. Аарон открыл рот, но не нашел слов. Ники глухо застонал. И в этот момент, на кровати, Эндрю Миньярд пошевелился.  Сперва это был лишь слабый стон. Потом его веки дрогнули. Медные глаза открылись. Не сразу. Сперва щелочки, потом шире. В них не было паники. Не было страха. Было мгновенное, абсолютное понимание ситуации. Он лежал. Укрытый чужой курткой. Видел Натаниеля на полу перед собой – окровавленного, напряженного как струна, шипящего на медиков. Видел Аарона рядом. Видел Жана и Кевина в дверях. Видел труп Дрейка на полу. Его взгляд, острый и ясный, скользнул по разорванному вороту своей рубашки под курткой Натаниеля. Потом вернулся к рыжему. Эндрю сделал слабую попытку приподняться на локте. Аарон тут же поддержал его под спину. Эндрю отшатнулся от этого прикосновения, как от огня, его лицо на мигу исказила гримаса чистой, животной реакции. Он оттолкнул руку Аарона резким, но слабым движением. — Не... трогай, — выдохнул он, голос был хриплым, едва слышным, но в нем звучала знакомая сталь. Все взгляды устремились к нему. Натаниель замер, его шипение оборвалось. Он не обернулся, но его спина мгновенно расслабилась на долю, его слух был напряжен до предела, ловя каждый звук за спиной. Эндрю перевел тяжелый, оценивающий взгляд на медиков. Потом на Натаниеля, сидящего у его ног спиной к нему. Его медные глаза сузились. Он сглотнул, явно борясь с тошнотой и слабостью, но его голос, когда он заговорил снова, набрал немного силы, стал чуть громче, привычно плоским: — Веснински. Натаниель резко обернулся на голос. Их взгляды встретились. Голубые, полные неистовой тревоги и ярости, и медные – холодные, усталые, но контролирующие. — Тише, — приказал Эндрю, его взгляд был тяжелым. — Пусти... их. Подходят. Осматривают. — Он сделал паузу, перевел дух. — Без... лишнего. Только осмотр. Это был приказ. От того, кто снова взял контроль. Напряжение спало с Натаниеля, как сдувшийся шарик. Вся его ярость, весь его дикий защитный инстинкт иссякли в одно мгновение. Он просто... сник. Его плечи опустились, взгляд потух. Он не спорил. Он лишь медленно, как очень старый человек, отполз на пару сантиметров от кровати, освобождая медикам путь, но оставаясь рядом. Его глаза, теперь просто усталые и пустые, были прикованы к Эндрю, следя за каждым движением медиков. Медики осторожно приблизились. Аарон отошел, давая им место, его лицо выражало облегчение и остаточный шок. Ники вытер лицо рукавом, глядя на брата с немой мольбой. Кевин перевел дух. Жан следил за медиками как страж. Нейтон, закончив разговор по рации, наблюдал. Его взгляд скользнул с окровавленного Натаниеля на бледного, но владеющего собой Эндрю, на труп Дрейка. Цена защиты была заплачена кровью. Контроль Веснински восторжествовал. Но в детской комнате с корабликами на обоях теперь навсегда поселился новый призрак. *** Медики кивнули и вышли, растворившись в коридоре за людьми Нейтона. Тяжелая дверь прикрылась. Тишина снова сгустилась, но Нейтон не дал ей затянуться. — Мы уезжаем отсюда, — его голос, как лезвие, разрезал тягучее молчание. Он не смотрел на часы. Время было исчерпано. — На выход. Все. Немедленно. Он не ждал согласия. Его люди уже открывали дверь, жестом приглашая выходить. Аарон и Ники поднялись первыми, все еще шатаясь, но инстинктивно потянувшись друг к другу. Жан молча взял под локоть бледного Кевина, ведя его к двери. Их глаза были пусты, движения – механическими. Натаниель уже стоял, его тело напряжено как пружина, готовое поддержать или защитить. Он смотрел на Эндрю. Тот сделал глубокий вдох, собрал волю в кулак и медленно, очень медленно, поднялся с края кровати. Он шагнул – шатко, но твердо. Натаниель был рядом, в сантиметре, его руки полусогнуты, готовые поймать, но не касаясь. Они двинулись к двери, минуя темное пятно на полу, мимо навязчиво веселых корабликов на стенах. Призрак шел за ними. Коридор, лестница вниз. Людей Нейтона было не видно – они растворились, обеспечивая путь. Гостиная пуста и неестественно тиха. Передняя дверь была распахнута настежь, впуская холодный ночной воздух и вид двух машин: черный внедорожник Нейтона и черная Audi Натаниеля. Рядом с машиной ждал неизвестный мужчина в строгом костюме – личный помощник Нейтона, водитель. Нейтон стоял у Audi, держа ключи. Его взгляд скользнул по команде. — Аарон, Ники, Кевин, Жан – с Христофером, — он кивнул на внедорожник. Помощник открыл заднюю дверь. — Натаниель, Эндрю – в твоей машине. Я поведу. — Он бросил ключи Натаниелю, но тот поймал их автоматически, не глядя, его глаза были прикованы к Эндрю, который оперся о косяк входной двери, бледный и тяжело дышащий. Аарон хотел что-то сказать, подойти к брату, но жесткий взгляд Нейтона остановил его. Они молча, как сомнамбулы, загрузились в внедорожник. Дверь захлопнулась. Нейтон открыл пассажирскую дверь Audi для Эндрю. — Садись. Эндрю шагнул вперед, опираясь на дверь, и опустился на сиденье. Натаниель мгновенно оказался у открытой двери водителя, но Нейтон был быстрее. — Ты не в состоянии. Натаниель хотел возразить, но увидел, как Эндрю откинул голову на подголовник, глаза закрыты, лицо покрылось испариной. Он молча обошел машину и залез на заднее сиденье, прямо за Эндрю. Его окровавленные руки сжались на коленях. Нейтон сел за руль, завел мотор. Рев двигателя прорвал ночную тишину. Они тронулись, оставляя дом Хэммик с его новым призраком позади. Поездка прошла в гнетущем молчании. Натаниель не сводил глаз с затылка Эндрю, ловя каждый его вздох, каждое движение. Нейтон смотрел в зеркало заднего вида, его лицо было непроницаемым. Город сменился знакомыми улицами, затем – тихим переулком с аккуратными домами. Они остановились перед домом Миньярдов. Свет в гостиной горел – Аарон, Ники и остальные уже были внутри. Нейтон выключил двигатель. Первым вышел, открыл пассажирскую дверь. Эндрю медленно выбрался, опираясь на косяк. Натаниель выскочил с другой стороны, мгновенно оказавшись рядом. Они подошли к знакомой входной двери. Нейтон открыл ее ключом Аарона (или своим – неважно) и шагнул внутрь, пропуская их. Натаниель застыл на пороге. Прямо на коврике "Добро пожаловать". Его взгляд упал на свои руки. На темные, засохшие разводы на джинсах. На крошечные брызги на кроссовках. Весь ужас той комнаты, запах крови, предсмертный хрип Дрейка – все это висело на нем невидимым, липким саваном. Он не мог. Не мог внести это сюда. В этот дом, где пахло пиццей и чистящим средством, где на полке стояли дурацкие трофеи Ники, где Эндрю нашел свой островок контроля. Эндрю, уже стоявший в прихожей, обернулся. Увидел Натаниеля, замершего на пороге, словно невидимая стена отделяла его от чистоты внутри. Увидел кровь. Увидел тень в его глазах. Он не стал ждать. Не стал говорить. Он сделал один резкий шаг назад, к порогу. Его рука сжала плечо Натаниеля – не для поддержки, а для толчка. Жестко. Решительно. Толкнул его вперед, через порог, в прихожую. — Душ, — бросил Эндрю, его голос был хриплым, но не терпящим возражений. Он не смотрел на Нейтона, стоявшего в дверном проеме гостиной, наблюдающего. — Возьми мои вещи . — Он кивнул в сторону лестницы. — Потом меня проведешь. Я шатаюсь. Натаниель, втолкнутый внутрь, пошатнулся. Слова "я шатаюсь" прозвучали как крючок. Эндрю нуждался в нем. Сейчас. Чтобы дойти. Это пересилило отвращение к себе. Он кивнул, коротко, резко, и почти побежал вверх по лестнице, к знакомой двери комнаты Эндрю. Он знал путь. Эндрю прошел в гостиную, где сидели Аарон, Ники, Кевин и Жан. Они молча смотрели на него. Он игнорировал их взгляды, опустился в свободное кресло, закрыл глаза. Его дыхание было поверхностным. — Кофе, — сказал Нейтон не громко, но так, что Аарон вздрогнул и встал, направляясь на кухню. — И тишина. — Он прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди. Его роль сегодня – страж. Наблюдатель. Гарант, что хаос не вернется сюда. Он взял выходной от всего, кроме этого. Сверху донесся резкий, яростный шум душа. Краткий. Натужный. Минут через десять звук воды прекратился. Еще через пять на лестнице появился Натаниель. Чистый. В темных спортивных штанах и просторной черной футболке, явно из запасов Эндрю. Волосы мокрые, лицо вымыто до красноты, руки – тоже. Он выглядел хрупким и невероятно усталым, но его глаза искали Эндрю. Тот открыл глаза, увидел его, и без слов поднялся из кресла. Он все еще был бледен, движение давалось с усилием. Натаниель мгновенно был рядом, не касаясь, готовый. Они молча прошли мимо всех, поднялись по лестнице. Натаниель открыл дверь в комнату Эндрю – ту самую, где было утро позора после Колумбии. Он пропустил Эндрю вперед. Эндрю шагнул внутрь, к кровати. Натаниель замер на пороге. Он посмотрел на Эндрю, который стоял посреди комнаты, спиной к нему, слегка покачиваясь. Натаниель сделал шаг назад, рука потянулась к ручке, чтобы закрыть дверь. Оставить его одного. Дать покой. — Натаниель. Голос Эндрю остановил его. Тихий. Хриплый. Но абсолютно четкий. Натаниель замер. Эндрю не оборачивался. Он стоял, глядя куда-то в пустоту перед собой. Его плечи были напряжены. — Останься, — прошептал Эндрю. Словно выдавил. Словно эти два слова стоили ему невероятных усилий. Они повисли в тишине комнаты, хрупкие и невероятные. Натаниель отпустил ручку. Он вошел, закрыл дверь за спиной. Тихо щелкнул замок. Он не подходил ближе. Просто стоял у двери, мокрый от душа и собственной бури, с глазами, в которых бушевали отголоски кошмара. Эндрю наконец обернулся. Резко. Его медные глаза встретились с голубыми через всю комнату. В них не было уязвимости. Была усталость. И трещина в стене. И вопрос. Миньяод потянул его за край футболки, укладывая обоих на кровать. Да, Эндрю был нужен отдых. У него было чёртово сотрясение.  Миньярд занял привычную позицию - спиной к стене, лицом к линьке. Контроль, всегда контроль. Натаниель лег на краю, так, чтобы пространство Эндрю не было нарушено. Так, чтобы было нормально. И повернулся лицом к Эндрю.  Они смотрели друг на друга. Шум воды в трубах где-то в доме. Приглушенные голоса внизу. Собственное дыхание. Эндрю первым нарушил тишину. Его губы дрогнули в чем-то, отдаленно напоминающем усмешку. Голос был тихим, разбитым, но абсолютно четким: — Значит, твое божество вечно молчит, да? Натаниель нелепо улыбнулся. Горький оскал. Он положил руку под голову, в глазах вспыхнуло… что-то. Все это было абсурдным.  — О да, — кивнул он, голос хриплый. — Я бы еще стоял перед Ним на коленях каждый вечер. Вдруг ответит? Эндрю усмехнулся. Коротко, беззвучно. Искра понимания в медных глазах. Он поднялся на локте. Приблизился так близко, что Натаниель почувствовал слабый запах лекарств и чистоты. Эндрю поднял руку. Медленно. Пальцы коснулись щеки Натаниеля. Легко. Провели по скуле, смахнув каплю воды. — То есть, — прошептал Эндрю, дыхание коснулось губ Натаниеля, — если я скажу... ты встанешь передо мной на колени? Натаниель продолжал улыбаться. Нелепо. Почти истерично. — Да, Эндрю, — фыркнул он. — Я готов молиться тебе каждый день. Мне встать? Прямо сейчас? Эндрю блаженно прикрыл глаза. Его рука скользнула вниз, нашла руку Натаниеля. Пальцы обхватили запястье. Крепко. Не для контроля. Для контакта. — Я тебя... действительно ненавижу, — выдохнул он, не открывая глаз. Голос без злобы. Только усталость и бездна чего-то невысказанного. Натаниель кивнул. Он понял. Понял все. Он тоже прикрыл глаза. Его пальцы под рукой Эндрю слабо дрогнули, отвечая на давление. На якорь. На единственную реальность в сломанном мире. Они лежали так в тишине комнаты Эндрю. Двое. Очищенный водой, но не памятью, и тот, кого спасли ценою падения. Рука Эндрю держала его запястье. Призраки ждали снаружи, но здесь, под прикрытием ненависти и немого договора, они дышали. Пока что.