MX/LM

Тишина чужой комнаты в доме кузенов была плотной, пропитанной запахом старой древесины, пыли и немым договором, скрепленным кровью и словами ненависти. Рука Эндрю на запястье Натаниеля – якорь. Не поддержка, не захват, а неумолимая тяжесть реальности, впившаяся в кость. Натаниель лежал на краю узкой кровати, спиной.    к комнате, лицом к Эндрю, пытаясь слиться с тишиной. Эндрю спал – тяжело, бездонно, сон сотрясения, где тело отключилось, чтобы выжить. Дыхание ровное, но на лице, даже в забытьи, застыла привычная жесткая маска. Молчащее божество, – мелькнуло с горечью. Выключено. И Натаниелю, чьи ноги привыкли спасать бегством, приходилось лежать. Не двигаться. Внутри бушевал шторм. Каждый нерв визжал: Беги. Беги от этой вынужденной близости под чужим кровом. Беги от камня руки на своей. Беги от картин, что липли, как въевшийся запах крови: темная комната, предсмертный хрип Дрейка, голос Лолы: "Прогресс, щенок". Он тушил этот вопль милями асфальта под ногами, пока мышцы не горели, а сознание не пустело. Сейчас нельзя. Физически – Эндрю держал. Метафорически – этот якорь был платой и спасением. Он заставил легкие вдохнуть глубже. Выдохнуть. Сосредоточился на ощущениях. Тепло тела Эндрю рядом. Ровный, чуть хрипловатый звук его дыхания. Твердость пальцев на запястье. Реальность. Здесь. Сейчас. В этой комнате. Он закрыл глаза, впитывая. Искал спокойствие, которое знал только в изнеможении после бега. Оно было иным. Теплым. Сложным. Опасным. Но было. Он не бежал. Он лежал. Охранял сон своего ненавидящего ангела. Дрожь под кожей постепенно стихла. Напряжение сменилось свинцовой усталостью. Зов бега приглушился. Веки отяжелели. Темнота за ними перестала метать кровавые тени. Рука Эндрю на его запястье. Якорь. Он погрузился в сон не от изнеможения, а от хрупкого осознания: Здесь можно не бежать. * * * Свет. Резкий, режущий, пробивший щель в шторах. Натаниель зажмурился, прежде чем открыть глаза. Утро. Пылинки плясали в солнечном луче. Первое ощущение – тепло. Чужое. Твердое. Он посмотрел вниз. Рука Эндрю все так же лежала на его запястье. Пальцы не сжимали, просто лежали. Тяжелые. Реальные. Не думая, движимый остатком сна и тем новым, хрупким чувством безопасности, Натаниель потянулся. Микроскопически. Так, чтобы его щека коснулась тыльной стороны их переплетенных запястий. Легкое, едва ощутимое прикосновение кожи к коже. Тепло на тепле. Он замер, боясь нарушить момент, но Эндрю не шелохнулся. Натаниель поднял взгляд. Эндрю не спал. Он лежал на боку, лицом к Натаниелю, глаза – две узкие щели темной меди – были открыты. Смотрели. Пристально. Без сна. Только пристальное, аналитическое внимание. Лицо землистое, под глазами – синеватые, глубокие тени. Веки припухли. Сотрясение было написано на нем крупно: боль, тошнота, невозможность сфокусироваться без видимого усилия. Но взгляд оставался острым. Бдительность не украли. Натаниель не отдернул руку. Не отодвинул щеку. Он встретил этот взгляд. Голубые глаза, уставшие, с тенью вчерашнего кошмара, но без паники. Без позыва к бегству. Он усмехнулся. Горько, едва заметно. Голос хриплый от сна. — Пялишься. Констатация. Вызов. Эндрю не моргнул. Его пальцы на запястье Натаниеля слегка сдвинулись, не убираясь. Он медленно, с видимым напряжением, чуть заметно кивнул. Один раз. Его губы дрогнули, сложившись в подобие усмешки. Голос был низким, тихим, хриплым от сухости и боли, но четким: — Ты раздражающе умиротворен, Веснински. Кот на солнцепеке. После вчерашнего. Это клинический идиотизм. Натаниель фыркнул, коротко, беззвучно. Он не убрал ни руку, ни щеку. — А ты раздражающе зеленый для не-трупа, — парировал он, сарказм – привычная броня. — Или это твоя отстраненность включает имитацию трупного окоченения? "Голова – бомба? Не, не в курсе". Эндрю прикрыл глаза. Надолго. Казалось, даже этот короткий обмен дался ему дорогой ценой. Его пальцы оставались на запястье Натаниеля. Тепло их контакта контрастировало с его собственной холодной кожей. — Моя отстраненность – единственный клей, держащий мой череп целым, — проскрипел он, не открывая глаз. — Ты его и так почти растворил вчера. — Пауза. Он открыл глаза, медные зрачки с трудом сфокусировались на Натаниеле, скользнули к точке, где его щека касалась их рук. — Кот. С окровавленными когтями. Абсурд. Натаниель позволил себе чуть шире улыбнуться. Его нелепость. — Зато когти чистые, — заметил он сухо. — И солнце греет. А ты… — Он кивнул в сторону Эндрю, на его мертвенную бледность, на испарину на лбу. — Ты похож на выброшенную медузу на берегу. При всем уважении к твоему клею. Эндрю издал звук, похожий на хриплый стон. Он неохотно приподнялся на локте, движение медленное, осторожное, лицо исказила гримаса боли и подступающей тошноты. Его рука наконец убралась с запястья Натаниеля. Ощущение потери было острым, физическим. — Медузе нужна вода, — проворчал он, прищуриваясь от света, будто каждый фотон бил молотком по вискам. — И темнота. А у меня есть ты, твое раздражающее умиротворение и чудовищный грохот в черепе. — Он провел рукой по лицу, пытаясь стереть боль. — Кайф. Натаниель наблюдал, как он борется с тошнотой, сжимая веки. Боль была осязаемой. Без таблеток Эбби. Без легкого выхода. Он тоже сел, опершись спиной о стену. Пространство между ними ощущалось, но не как пропасть. — Принести воды? — спросил он просто. Вниз. К другим. К Нейтону, который контролировал ситуацию. Эндрю сделал медленный, осторожный вдох, будто воздух был стеклянным. — Позже, — процедил сквозь зубы. — Сейчас... любое движение – гарантия фонтана. — Он снова прикрыл глаза, опираясь головой о прохладную стену. — Тишина. Сейчас. — Приказ. Без просьб, без "пожалуйста". Натаниель кивнул, хотя Эндрю этого не видел. Он смотрел на его напряженный профиль, на капельку пота, скатившуюся по виску. Неожиданно, на волне усталости, опустошения и этого странного утреннего спокойствия, слова сорвались с губ, тихие и прямые: — Сейчас хочется поцеловать тебя больше чем обычно. Эндрю не открыл глаз. Но его губы дрогнули в почти неуловимом подобии усмешки. Ответ пришел мгновенно, хриплый и плоский: — Рискни. Меня как раз вот-вот стошнит. Отлично получится. Натаниель усмехнулся в ответ. Не обиженно. С каким-то обреченным принятием. Это был их язык. Их "все в порядке". — Эпично, — согласился он сухо. — Добавит романтики. — Он откинулся на подушку, глядя в потолок. Тишина снова опустилась на комнату, но теперь она была наполненной. Их болью, их усталостью, их сарказмом – щитом и мостом одновременно. Он не бежал. Он был здесь. Рядом. И пока они могли вот так язвить друг другу, они были живы. Они справятся. Даже с разбитой головой. Даже с призраком Лолы за плечом. Пока они рядом. Тишина комнаты снова сомкнулась, плотная, но уже не столь чуждая, пронизанная сарказмом и болью как общей нитью. Эндрю снова прикрыл глаза, дыхание стало чуть глубже, ровнее, хотя напряжение в уголках губ не исчезло. Фонтан, слава богу, откладывался. — Воду, — напомнил Натаниель тихо, уже поднимаясь с кровати. Мышцы ныли, будто он и вправду пробежал мили, а не провел ночь в статичном кошмаре. Но это была хорошая боль. Знакомая. Контролируемая. Эндрю лишь хрипло крякнул в ответ, что можно было расценить как согласие. Или предсмертный стон. Натаниель выбрал первое. Он вышел в коридор. Резкий свет после полумрака комнаты заставил зажмуриться. Дом просыпался – где-то вдалеке слышались приглушенные голоса, запах кофе смешивался с пылью и старым деревом. Он спустился по скрипучей лестнице, шаги стараясь делать бесшумными. Внизу, в просторной, но мрачноватой кухне, царил Нейтон. Брат стоял у массивной раковины, спиной к входу, наливая себе стакан воды. Он был одет безупречно, как всегда – темные брюки, рубашка без единой складки, но без пиджака. Только тени под глазами выдавали, что и его ночь не была безмятежной. Он обернулся на скрип половицы, и его взгляд – усталый, оценивающий – скользнул по Натаниелю. Усмешка тронула уголки его губ, невеселая, но знакомая. — Ты все еще торчишь мне обед, — констатировал Нейтон, поднимая стакан. Голос был ровным, без злобы, просто факт. Как отчет о сделке. Натаниель остановился у дверного проема. Слова благодарности, настоящей, жгучей, подступили комом к горлу. За вчерашнее. За хладнокровное "Дрейк не заслужил легкой смерти". За "уборку". За то, что Нейтон был здесь, когда мир Натаниеля рушился в кровавую пену. За то, что дал ему эту хрупкую передышку наверху, рядом с Эндрю. Он не умел это говорить. Никогда не умел. Но Нейтон понял. Понял по тому, как Натаниель не отвел взгляд, по какой-то едва уловимой сбивчивости дыхания. — Да хоть пять, — выдохнул Натаниель, голос хриплый от невысказанного. Это было больше, чем просто согласие. Это была клятва. Расплата. Признание долга, который он хотел отдать. Нейтон замер на секунду, стакан на полпути ко рту. Его взгляд смягчился, удивленно, почти нелепо. Он не ожидал такой готовности. Не ожидал этой... открытости в оплате. Он отпил глоток, поставил стакан на столешницу с легким стуком. — Если буду чаще прикрывать твои убийства, — произнес он тихо, с какой-то странной, почти шутливой интонацией, но в глазах читалась усталая серьезность, — заслужу еще обедов? Натаниель сжал челюсти. Шутка. Не шутка. Провокация. Напоминание о цене. Картинка – Дрейк, хрип, кровь на руках – мелькнула перед глазами, заставив желудок сжаться. Он резко отвел взгляд, к окну, за которым копошился чужой, слишком яркий мир. Молчание повисло тяжелым полотном. Он не ответил. Не мог. Не "да", не "нет". Просто молчание. Нейтон вздохнул, почти неслышно. Не настаивал. Переключил передачу. — Как он? — кивнул он в сторону лестницы, имея в виду Эндрю. — Зеленый. Болит голова. Просил воды и тишины, — отчеканил Натаниель, возвращаясь к фактам. Безопасная территория. — Таблетки на верхней полке в аптечке, в шкафчике у раковины, — Нейтон указал взглядом. — И вода. Холодная. — Знаю, — Натаниель уже двигался к шкафчику, беззвучно открывая его. Аптечка была на виду. Он достал знакомую упаковку, отсыпал две таблетки в ладонь. Потом открыл холодильник, достал бутылку с водой. Ледяной конденсат моментально покрыл пальцы. — Свои... — Нейтон сделал паузу, подбирая слова. — ...в курсе минимально. Лютер... не выйдет сегодня. Мария тоже. Тишина обеспечена. Натаниель кивнул, не глядя. "Свои" – кузены Хэммик. "Не выйдут" – эвфемизм, за которым стоял сломленный страх Лютера и, возможно, молчаливое знание Марии. Цена, заплаченная Нейтоном, была иной, но тоже реальной. Он захлопнул холодильник. — Спасибо, — сказал он тихо, проходя мимо Нейтона к лестнице. За воду. За таблетки. За тишину. За вчера. За все. Нейтон лишь слегка наклонил голову, снова взяв свой стакан. Его взгляд, устремленный куда-то в пространство за окном, был задумчивым, усталым, но без упрека. Натаниель поднялся по лестнице, держа в одной руке холодную бутылку, в другой – крошечные белые таблетки – глоток облегчения для его ненавидящего ангела. И расплату за пять обедов в душе. Натаниель вернулся в комнату, прикрыв дверь плечом и щелкнув замком на удачу. Тишина здесь была гуще, тяжелее, пропитанная болью. Эндрю лежал в той же позе, но глаза были закрыты плотнее, веки напряжены. — Видимо, цена буйства и не последовавшего за этим расследования — целых пять обедов с Нейтоном, — произнес Натаниель, подходя к кровати. Он поставил бутылку с водой на тумбочку, таблетки — рядом. Голос звучал ровно, но в подтексте сквозила та же усталая ирония, что и утром. — Эндрю, не давай мне никуда влипать. Эндрю открыл один глаз, медный и мутный от боли. — Платишь ты, — хрипло процедил он. — Моя совесть чиста. И желудок пуст. Воду. Натаниель открутил крышку, протянул бутылку. Эндрю с видимым усилием приподнялся на локте, сделал два жадных глотка. Потом взял таблетки из ладони Натаниеля, сунул в рот, запил еще водой. Он откинулся на подушку, закрыв глаза, лицо исказила гримаса – то ли от вкуса пластика и лекарства, то ли от ожидания облегчения, которое придет не сразу. Прошло несколько тикающих секунд. Натаниель уже собирался отойти, дать ему пространство, как Эндрю заговорил, не открывая глаз, голос чуть громче шепота, но твердый: — Посиди здесь. Пока не усну. Просьба. Не приказ. Почти. Натаниель замер. Кивнул, хотя Эндрю не видел. Осторожно опустился на край кровати, спиной к стене, лицом к Эндрю. Расстояние между ними было в ладонь. Он приготовился к тишине, к ожиданию. Но Эндрю пошевелился. Резко, без предупреждения. Его рука – быстрая, несмотря на боль и таблетки – схватила Натаниеля за плечо. Не грубо, но решительно. Рывок вниз и вбок.  Натаниель не успел среагировать, потерял равновесие. Следующее мгновение – его затылок уперся во что-то твердое и теплое. Живот Эндрю. А его собственное тело оказалось смещено вдоль кровати, голова – уткнута в низ живота Эндрю, чуть ниже ребер. Поза была неловкой, вынужденной, лишенной всякой эстетики. Не объятие. Не нежность. Захват. Прежде чем Натаниель успел вдохнуть для вопроса или протеста, рука Эндрю легла ему на голову. Не погладила. Не приласкала. Положила. Тяжело. Ладонь накрыла темя, пальцы вцепились в рыжие пряди у виска. И – оттянула. Небольно, но ощутимо. Как будто проверяя сцепление. Или просто находя точку опоры. Натаниель замер. Дыхание перехватило. Все его тело напряглось, как струна. Такая близость, такой контакт, инициатива Эндрю – это было за гранью. Даже после вчерашнего. Даже после руки на запястье. Его сердце колотилось где-то в горле. Он заставил себя выдохнуть. Шепотом: — Что ты… — Голос сорвался. Он начал снова, тише, сдавленнее: — …почему ты позволяешь? Это. Он не уточнял, что "это". Поза. Рука в волосах. Допуск в самое уязвимое пространство, когда сам Эндрю был слаб. Это было вопиющим нарушением всех их негласных договоров о дистанции. Эндрю не ответил сразу. Секунды тянулись, наполненные только их дыханием – учащенным у Натаниеля, все еще тяжелым, но чуть ровнее у Эндрю. Таблетки начинали работать. Рука на голове Натаниеля не двигалась, пальцы все так же держали прядь волос. Оттягивание повторилось. Легкое. Методичное. Натаниель уже решил, что ответа не будет. Что это был просто жест контроля в полубреду. Он закрыл глаза, пытаясь приспособиться к странному теплу под затылком, к тяжести руки. И тогда голос прозвучал над ним. Не сонный. Не глухой. Резкий. Насыщенный такой чистой, леденящей ненавистью, что Натаниель едва не вздрогнул. Но ненависть эта была направлена не на него. Она была направлена внутрь. На слабость. На признание. — Потому что иногда, — Эндрю выдохнул слова сквозь зубы, будто выплевывая яд, — я тоже хочу тебя поцеловать. Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Они повисли в воздухе, как нож, воткнутый в стол. Не любовное признание. Акт самоуничтожения. Признание в слабости, высказанное с предельным презрением к самому себе. К этой части себя, которая хотела. Которая позволила Натаниелю так близко подойти. Которая позволила ему убить за него. Рука в волосах Натаниеля впилась сильнее. Оттягивание стало почти болезненным. Не ласка. Маркер. Граница. Напоминание о власти, которую Эндрю все еще пытался удержать над ситуацией. Над собой. — Теперь заткнись, — добавил он хрипло, уже без прежней ярости, но с непререкаемым тоном. — И не двигайся. Пока не усну. Его дыхание стало глубже, ритмичнее. Рука не ослабляла хватку. Натаниель лежал неподвижно, пригвожденный не столько физически, сколько смыслом услышанного. "Тоже". Это слово звенело в его черепе громче любой угрозы. Эндрю не просто позволил. Он признал взаимность. Выставил напоказ собственную уязвимость, облив ее кислотой ненависти, но – признал. Он сражался. Со своими стенами. Со своим инстинктом оттолкнуть. Прямо сейчас, слабый, с разбитой головой, он требовал от себя не закрываться. Так же, как требовал этого от Натаниеля. Голова на животе Эндрю. Рука – якорем в его волосах. "Тоже". Это было небезопасно. Это было страшно. Это было больше, чем пять обедов, больше, чем любая клятва. Это была война, которую Эндрю начал против самого себя. И Натаниель был его полем боя. И его наградой. Он закрыл глаза. Не бежал. Чувствовал каждый вдох под своей головой, каждое движение пальцев в волосах. Охранял сон своего ненавидящего ангела. И его новую, хрупкую, оплаченную кровью попытку доверять. Рука Эндрю в его волосах обмякла, тяжелая и теплая, пальцы разжались. Дыхание стало глубоким, ровным, лишь изредка прерываясь легким храпом сотрясения. Сон забрал его окончательно. Натаниель не шевельнулся. Ни на миллиметр. Его затылок был прикован к животу Эндрю, рыжие волосы все еще зажаты между пальцами спящего. Онемение ползло по спине, мышцы ныли от неудобной позы, желудок пустым спазмом напоминал о вчерашнем голоде. Белое шумное ничто.  Он не чувствовал ни голода, ни усталости тела. Только точку соприкосновения – затылок на теплом животе, вес руки на голове – и оглушительную тишину в собственной голове, нарушаемую только ритмом дыхания Эндрю под ним. "Тоже". Слово горело в его сознании ярче любого клейма. Эндрю Миньярд, человек-крепость, не терпящий прикосновений, признал. С ненавистью, с презрением к себе, но – признал. И позволил это. Прижал его голову к себе во сне, как якорь. Как гарантию безопасности. Своей безопасности. Это было чудовищно. Нелепо. И бесконечно дорого. Натаниель лежал, затаив дыхание. Глупейшая улыбка, непроизвольная, щемила скулы. Он прятал ее в складках чужой футболки Эндрю, которую все еще носил. Миньярд не романтик  – напомнил он себе. Это контроль. Его контроль. Его способ убедиться. Но даже так... Это был подарок. Оплаченный кровью, выстраданный, но подарок. Он не смел пошевелиться. Не смел нарушить этот хрупкий, сонный мир, который Эндрю построил вокруг них, используя его тело как барьер. Если Эндрю хотел, чтобы он лежал тут вечность – он пролежал бы. Плевать на онемевшие конечности. Плевать на урчащий желудок. Распорядок дня? Потребности тела? Для Натаниеля Веснински они всегда были фоном, легко игнорируемым шумом. Сейчас этот шум заглушался громким биением сердца и теплом под затылком. Так он и лежал. Час? Два? Время потеряло смысл. Он дремал урывками, просыпаясь от каждого изменения ритма дыхания Эндрю, от малейшего шевеления пальцев в его волосах. Мир сузился до этой кровати, до этого запаха пота, лекарств и чего-то неуловимо Миньярдовского, до тяжести доверия, давящей на темя. Эндрю проснулся резко, как и всегда. Без стона, просто – напряжение в мышцах живота под головой Натаниеля, резкий вдох. Медные глаза открылись, мгновенно сфокусировались на потолке, потом скользнули вниз, на рыжие волосы под его рукой. Натаниель замер, ожидая отторжения, немедленного отталкивания. Но Эндрю лишь глухо крякнул. Он осторожно, с видимым усилием (голова все еще явно болела) убрал руку с головы Натаниеля. Пальцы разжались, освобождая пряди. Потом он попытался приподняться на локте, лицо исказила гримаса боли и подступающей тошноты. — Свет... — проскрипел он, щурясь от полосы солнца из-под шторы. — И адская кувалда в висках. Таблетки подействовали ровно на пять минут. Натаниель наконец позволил себе пошевелиться, осторожно приподнимаясь. Каждая мышца кричала протестом. Он сел на край кровати, спиной к Эндрю. — Вода? — спросил он, голос хриплый от долгого молчания. — Позже, — Эндрю провел рукой по лицу, смахивая испарину. — Сначала... еда. Мне надо что-то не отвратительное в желудок. Тебе – тем более. Ты похож на выброшенный скелет после зимы. Натаниель машинально тронул собственные ребра под футболкой. Да, выступали. — Мороженое? — предположил он, вспоминая его предпочтения. На губах Эндрю дрогнуло подобие усмешки. — Шоколадное. С карамелью. Много. И что-то... не сладкое. Для видимости приличия. Суп? — Он поморщился, как будто само слово было противным. — Ладно. Суп. Но мороженое – главное. Оно... перебьет остатки таблеточной мерзости. Натаниель кивнул, вставая. Ноги затекли, он едва не пошатнулся. — Магазин. Минут за сорок. — Возьми кого-нибудь, — буркнул Эндрю, отворачиваясь к стене, закрывая глаза от света. — Тот же Ники. Чтобы не уснул за рулем от голода. Или врезался, везя мое мороженое. Невыносимая мысль. Натаниель фыркнул. Забота. Замаскированная под приказ. Их стиль. Он вышел, щелкнув замком. Внизу, в гостиной, царила тишина, но иного рода. Нейтон сидел в кресле у окна, с планшетом в руках, но не читал. Просто смотрел в сад. Он обернулся на шаги Натаниеля. Взгляд – усталый, но собранный. — Он? — спросил коротко. — Проснулся. Голова болит. Просит мороженое. Много. И еды. — Натаниель потер затекшую шею. — Еду в магазин. Возьму Ники, наверное. — Ключи на тумбе, — Нейтон кивнул. Пауза. Он отложил планшет. — Поем мороженого и уже поеду. В офис. Или... — Он посмотрел на Натаниеля, изучающе. — ...мне взять еще выходной? Здесь? На всякий. Вопрос повис в воздухе. "На всякий" – это на случай, если Лола объявится. Если будет откат. Если Эндрю станет хуже. Если он, Натаниель, не выдержит. Нейтон предлагал щит. Дорогой, навязчивый, но надежный. Натаниель замер. Раньше он бы мгновенно отказался. Резко, с раздражением. Я справлюсь. Убирайся. Но сейчас... Сейчас он подумал. Взвесил хрупкость Эндрю после сотрясения, тень Лолы, собственную измотанность, пустоту в желудке и странное, новое чувство – нежелание быть совсем одному с этим всем. Он посмотрел на брата. На его усталые, но внимательные глаза. На готовность остаться, несмотря на бизнес, на миллионы, на весь его упорядоченный мир. — Нет, — сказал Натаниель наконец, голос тихий, но твердый. — Поезжай. Все... — Он сделал паузу, ища слово, которое не звучало бы как ложь. Нашел. — ...будет хорошо. Мы справимся. Нейтон замер на секунду. Потом его губы тронула едва заметная, но искренняя улыбка. Удивленная. Признательная. Он кивнул, один раз, резко. — Хорошо. Звони. Всегда. По любому поводу. Даже за мороженым, если кончится. — Он поднялся. — Я пока схожу упакуюсь. А ты... корми своего… друга. И себя тоже. Натаниель кивнул, уже поворачиваясь искать Ники. Внутри было тихо. Не пусто, а... уверенно. Он сказал "справимся". И поверил в это. Хотя бы на сегодня. Пока в холодильнике будет шоколадное мороженое с карамелью. Натаниель нашел их не в гостиной, а на крыльце. Четверо: Ники, Аарон, Жан и Кевин. Они сидели на ступеньках, плечом к плечу, не разговаривая громко. Ники что-то тихо бубнил, размахивая руками. Аарон слушал, подперев голову рукой. Жан курил, выпуская струйки дыма в холодный воздух, взгляд устремлен куда-то вдаль, к мрачным соседским домам. Кевин сидел, обхватив колени, лицо скрыто в тени. Гнетущая тишина висела между ними, нарушаемая лишь шепотом Ники и редкими репликами. Они замерли, как олени в свете фар, когда Натаниель открыл дверь. Он остановился на верхней ступеньке. Утренний свет бил в глаза. Ветерок шевелил его спутанные рыжие волосы. Он видел их взгляды – тревожные, вопрошающие, полные неловкости после вчерашней кровавой ночи. Вопросы висели в воздухе: Как Эндрю? Как ты? Что там произошло? Что теперь? Натаниель не собирался отвечать. Не сейчас. Но мороженое... Мороженое было простым. Ясным. Мостом через эту пропасть. — Я еду за мороженым, — объявил он ровно, спускаясь по ступенькам. Голос был хрипловат от долгого молчания, но громким в утренней тишине. Он посмотрел по очереди на каждого. — Хотите со мной? Эффект был мгновенным, как удар тока. Напряжение в плечах Ники спало, он чуть ли не подскочил. — Еще бы! — выдохнул он, слишком громко, и тут же смущенно осекся, кинув взгляд на окна второго этажа – не разбудил ли он Эндрю. — Я... да. Сидеть тут – только хуже. Разомнусь. — Я поеду, — тихо, но твердо сказал Жан, туша о ступеньку недокуренную сигарету. Его серые глаза встретились с Натаниелем – прямой, безжалостный взгляд сканера. Натаниель выдержал его. — Мне тоже не помешает, — пробормотал Аарон, вставая, потягиваясь. Он избегал смотреть Натаниелю в глаза, но решение было явным. Кевин просто поднялся, отряхнул джинсы. Его зеленые глаза были полны немого вопроса, но он его задавать не стал. Просто направился к машине Натаниеля, стоявшей у тротуара. Натаниель сел за руль. Ники – на пассажирское. Жан, Аарон и Кевин – сзади. Тишина снова сгустилась, тяжелая, пока они выезжали из квартала с милыми домами, похожими на усыпальницы. Натаниель сосредоточился на дороге, на знакомом ритуале – зеркала, поворотник, газ. — Как он? — спросил Ники наконец, осторожно, когда они свернули на шоссе. — Голова? Тошнота? Говорил что-нибудь? — Спит. Или снова спит, — коротко ответил Натаниель. — Таблетки принял. Зеленый. Болит. Тошнит. — Он перечислил симптомы как сводку погоды. — Говорил... о мороженом. Много. Шоколадное. Карамель. — А ты? — Голос Жана с заднего сиденья прозвучал как удар хлыста. Резко. Без предисловий. Серые глаза в зеркале заднего вида сверлили Натаниеля. — Как ты, Нат? Натаниель сжал руль. Ожидал вопроса. Боялся его. Готовился соврать. Отмахнуться. Но слова, которые вырвались наружу, были удивительно... честными. Тихими. Без пафоса, словно он говорил о погоде. — Лола учила меня этому годами, — сказал он, глядя на убегающую вперед ленту асфальта. Голос ровный, почти бесстрастный. — Контроль. Точность. Где бить, чтобы вывести из строя. Где резать, чтобы... — он сделал едва заметную паузу, — ...чтобы остановить навсегда. Впервые применил ее знания так. Полностью. По назначению. Он почувствовал, как замерли все в машине. Даже дыхание, казалось, остановилось. — Я боюсь, — продолжил он, и это признание стоило ему усилий. — Она скоро объявится напрямую. Узнает. Она... она точно гордится этим. — Голос дрогнул на миг, но тут же выровнялся. — А я… впервые……. Благодарен? Наверно. Не знаю. — Он резко переключил передачу. — Но я рад, что смог защититься. Он сказал "защититься". Как будто защищал себя. Но каждый в этом салоне видел. Видел, как Натаниель, вечно отстраненный, ледяной, сорвался с места, как торнадо, после короткого, зловещего диалога с Лютером. Видел, как его глаза стали пустыми и яростными одновременно. Видел, как он ворвался в ту комнату. Слышал... или догадывался, что там произошло. И самое страшное – они бы не заметили угрозы. Не успели бы. Его паранойя, его навязчивое отслеживание Эндрю, его знание подлости мира – это спасло. Не себя. Его. Эндрю. — Херня, — хрипло пробормотал Аарон с заднего сиденья. — Полная херня. Но... черт, хорошо, что ты был рядом. Что заметил. — Да, — просто сказал Кевин. Его голос был тише обычного. Они доехали до большого супермаркета в молчании, но уже не таком тягостном. Натаниель заглушил двигатель. Задача была проста: мороженое. Много. И... еда. Мысль о готовке, о стоянии у плиты вызывала физическое отвращение. Усталость накатывала волной. В голове все еще звучало Эндрю: "Тоже хочу..." — Я не готовлю, — заявил он, вылезая из машины. — Заказываем все. От пиццы до суши. Что угодно. Пусть везут сюда. — Он достал золотую карту. — Нам нужна еда. Ники фыркнул, но глаза загорелись азартом. — Ты гений, Веснински! Пицца! Три больших! И роллы! И... о, чипсы! И кола! Горы! — Суп, — упрямо добавил Жан. — Горячий. Для него. И для тебя. — Он кивнул на Натаниеля. — И мороженое! — напомнил Аарон. — Не забудь! Шоколадное! С карамелью! Вези целый ящик! Чтобы ему хватило до вечера! Следующие полчаса превратились в сюрреалистичный марафон потребления. Они метались по супермаркету, сгребая в две огромные тележки все подряд: от коробок с пиццей и суши-боксов до батарей бутылок с колой и пакетов чипсов. Главной целью был морозильник с мороженым. Натаниель нашел нужное – премиальное, шоколадное с толстыми лентами соленой карамели. Он взял не рожок, не упаковку. Он взял целую коробку – восемь больших банок. Ники добавил еще ванильного и клубничного "для разнообразия". Тележки скрипели под тяжестью. Потом был фуд-корт. Натаниель просто подошел к первому попавшемуся прилавку с пиццей, показал карту. — Все, что есть готового. Сейчас. И везите к машине. — Он назвал марку и номер. Проделал то же самое с суши-баром ("Филадельфия, Калифорния, все с лососем. Много."), потом с паназиатской кухней ("Горячий суп. Том-ям. Больше. И лапша WOK. Три порции."). Кассиры смотрели на него как на сумасшедшего, но золотая карта говорила сама за себя. Они вывалили покупки в багажник и на заднее сиденье. Воздух в машине теперь пах пиццей пепперони, имбирем, кунжутом и холодом от мороженого. Натаниель сел за руль, чувствуя себя выжатым, но... странно удовлетворенным.  Задача выполнена. Мороженое – тут. Гора еды – тоже. Эндрю не пострадает от таблеток натощак. Остальное... остальное можно пережить. Пока есть шоколад с карамелью и этот абсурдный запас еды. Он вырулил на дорогу обратно. Ники болтал о каком-то новом соусе к крылышкам, которые они тоже купили, Аарон спорил о лучшей пицце, Кевин молча смотрел в окно. Жан сидел, заложив руки за голову. Натаниель вел машину, почти на автопилоте, убаюканный гудением мотора и знакомым запахом еды, смешанным с новым – надеждой, что Эндрю съест хоть ложку супа. Когда они свернули на знакомую улицу, к дому кузенов, Натаниель сначала не поверил глазам. Раньше там стояли только машина Нейтона и Эндрю. Сейчас... сейчас перед домом и на обочине выстроился целый автопарк. Ярко-розовый порш Эллисон. Старый, видавший виды седан Ваймака. И... аккуратный синий хэтчбек Бетси Добсон. Возле крыльца толпились фигуры: Мэтт и Дэн, Рене, Эллисон в дорогом пуховике, Сет, выглядевший потерянным, Ваймак с каменным лицом, Эбби с огромной сумкой-холодильником и сама Бетси Добсон в своем неизменном практичном твидовом пальто, с блокнотом в руках. Все они обернулись на звук подъезжающего внедорожника. Тишина в салоне стала абсолютной. Даже Ники не находил слов. Натаниель медленно притормозил, въезжая на подъездную дорожку. Его рука все еще лежала на руле. — Ой, — произнес Ники с пассажирского сиденья, голос внезапно ставший неестественно высоким и виноватым. Он привстал, ухватился за подголовник кресла Натаниеля, уставившись на собрание. — Блин. Точно. Элли звонила... пока ты с Жаном суши заказывал. Я... э-э-э... забыл тебе сказать. Они... все волновались. Решили проверить. Ваймак... ну, он Ваймак. А Бетси... — Он замолк, осознавая масштаб провала и видя, как Бетси поднимает голову от блокнота и направляет на них свой внимательный, аналитический взгляд. Натаниель выключил двигатель. Звук щелчка зажигания прозвучал громко в наступившей тишине. Он не открывал дверь. Повернулся к Ники. Его голубые глаза, уставшие, но острые, как лезвие ножа Лолы, впились в защитника. — Was genau wissen sie, Nikki? — спросил он на чистом, резком немецком. Голос был низким, опасным. Вовремя вспомнившийся навык – наследие матери, требовавшей безупречности во всем, включая языки. — Die Wahrheit. Jetzt. (Что именно они знают, Ники? Правду. Сейчас.) Ники аж подпрыгнул. Аарон замер с открытым ртом. Кевин резко выпрямился на заднем сиденье. Жан лишь глубже вжался в свое кресло, его серые глаза сузились – он понял все сразу. Переход на немецкий был не просто сменой языка. Это был щелчок предохранителя. Вход в режим допроса. Напоминание о той части Натаниеля, которая вышла вчера из темной комнаты. — Нат... — начал Ники, панически запинаясь. — Deutsch. Antworten. (Немецкий. Отвечай.) — холодно отрезал Натаниель. Его пальцы сжали руль. — Воскресенье. Они здесь все. С Ваймаком. С Би. Это не просто "волновались". Это паника. Was haben sie gehört? (Что они слышали?) Давление было невыносимым. Ники сглотнул, его смуглая кожа приобрела сероватый оттенок. Он посмотрел на Жана, ища поддержки, но тот лишь мрачно смотрел в окно. Аарон отвернулся. Кевин закусил губу. — Ох… — Ники выдохнул, сдаваясь. Голос дрожал. — Ну... возможно... вчера вечером... перед звонком Эрику... я набрал Ваймака. Просто... предупредить. Что мы тут застряли. Что Эндрю... что вы... что в понедельник не приедем, может, и дольше. И... — Он замолчал, закрыв глаза. — ...и он спросил, что случилось. А я... мне надо было выговориться, Нат! Это же пиздец полный! Я... я рассказал. Все. Что ты... что тот мужчина... что ты его... — Он не смог договорить, махнул рукой. Натаниель не двигался. Его лицо было каменной маской. Только глаза, голубые и ледяные, сверлили Ники. — Дэн, — тихо сказал Ники. Не вопрос. Констатация. — Она была у Ваймака. Обсуждали тактику на "Орлов". Я... я не думал... — пробормотал он. — Я не знал что она... в кабинете... по громкой... я просто... выпалил... Натаниель медленно перевел взгляд с Ники на толпу у крыльца. На Ваймака, чье каменное лицо выражало лишь тяжелую решимость. На Бетси, чей аналитический взгляд теперь был направлен прямо на него. На Дэн, которая отвела глаза, когда их взгляды встретились. На Мэтта, обнявшего ее за плечи. На Сета, выглядевшего потерянным и напуганным. На Рене и Эллисон, перешептывающихся. На Эбби, сжимавшую свою сумку-холодильник как щит. Они знали. Все. Они знали, что он вчера убил человека. Быстро. Хладнокровно. Без колебаний. И они смотрели на него сейчас – на этого вечно напряженного, колючего, травмированного парня в слишком большом свитере – и не могли совместить образ с тем, что услышали. Не могли понять, действует ли это на него вообще. Он сидел за рулем, лицо – маска, только легкая дрожь в сжатых на руле пальцах выдавала внутренний ураган. Он выглядел... пустым. Или просто безупречно контролируемым. Это пугало больше всего. Дверь дома распахнулась. На пороге возник Нейтон, одетый для отъезда – безупречный костюм, сумка через плечо. Его взгляд скользнул по автопарку, по собравшейся команде, по лицам, полным шока и вопросов, потом перешел на машину с его братом за рулем и четверкой "Лисов" внутри. Его глаза встретились с глазами Ники через лобовое стекло. Усталая, но ясная мысль промелькнула в его взгляде. — Ох, блять, Ники, — громко, на всю улицу, произнес Нейтон, его голос звучал как лезвие, обернутое в шелк. Сарказм и усталая уверенность. — Я уверен на все сто – это блять ты. — Он покачал головой, взгляд полный "ну вот, опять". — Поздравляю. Ты только что устроил самый дорогой и неудобный групповой терапи-сеанс в истории Южной Каролины. — Он вздохнул, поставил сумку на крыльцо. — Похоже, мой отъезд откладывается. Опять. Натаниель наконец отпустил руль. Его пальцы онемели. В багажнике лежала коробка с восемью брикетами шоколадно-карамельного мороженого, которое теперь казалось горькой насмешкой. Он открыл дверь. Запах пиццы, суши и всеобщего шока ударил ему в лицо. Первым делом – мороженое. Эндрю ждал. Остальное... придется пережить. Вместе со всей этой толпой свидетелей его самого темного поступка. И с Бетси Добсон, которая уже делала первую пометку в блокноте. Натаниель открыл дверь внедорожника. Запах пиццы и суши смешался с пылью подъездной дорожки и тяжелым молчанием, нависшим над толпой «Лисов». Все взгляды – Ваймака, Бетси, Эбби, Дэн, Мэтта, Рене, Эллисон, Сета – прилипли к нему. Вопросы, шок, страх, неуместное любопытство – все это читалось в их глазах. Он чувствовал это на спине, как физический удар. Знают. Все знают. Он шагнул на гравий, игнорируя их, как игнорировал бы назойливых репортеров. Прошел мимо них к багажнику. Его движения были резкими, экономичными. Открыл багажник. Достал коробку с мороженым – восемь брикетов шоколадно-карамельного. Холодный конденсат тут же покрыл пальцы. Потом схватил огромный пакет с едой, который Ники предусмотрительно поставил сверху. Повернулся к команде. Его голубые глаза, холодные и пустые, скользнули по их лицам. — Да уж, — бросил он резко, голос резанул тишину, как нож. — Смотрите так, будто умер кто-то. Где ж ваши улыбочки? — Сарказм капал ядом. Он кивнул на багажник, доверху забитый пакетами. — Разгружайте. Там на всех хватит. Пицца, суши, лапша... — Он не стал продолжать. Плевать, что они подумают. Не дожидаясь реакции, он развернулся и пошел к дому. Мороженое в одной руке, пакет с едой и таблетками  – в другой. Спина прямая, шаг быстрый. Он прошел мимо Нейтона, все еще стоявшего на крыльце с видом человека, наблюдающего за медленным крушением поезда. Брат хотел что-то сказать, но Натаниель уже толкнул дверь плечом и исчез в прохладном полумраке дома. Тишина внутри была обманчивой. Шум с улицы, приглушенные голоса «Лисов», гулко отдавались в пустых коридорах. Натаниель поднялся по лестнице, не замедляя шаг. Щелкнул замком в двери комнаты, вошел. Эндрю лежал на кровати, но глаза были открыты. Не сонные, а острые, настороженные. Медные зрачки сузились, когда Натаниель вошел. Он полусидел, опершись на подушки, лицо все еще землистое, но взгляд – боевой. — Грохот, как на стройплощадке, — проскрипел он, голос хриплый, но без прежней слабости. Таблетки и сон сделали свое дело. — И децибелы ниже... как стадо слонов в гостиной. Ники? — Это было не вопросом, а констатацией вины. Натаниель поставил коробку с мороженым на тумбочку рядом с Эндрю, пакет с едой – на стул. Достал таблетки, бутылку воды. — Ники, — подтвердил он коротко, откручивая крышку воды. — Вчера. Набрал Ваймака. Выговорился. По громкой. Рядом была Дэн. — Он протянул Эндрю таблетки и воду. — Теперь все в курсе. Вся команда. Ваймак. Эбби. Бетси. На лужайке. Как на пикник. Только без улыбок. Эндрю взял таблетки, сунул в рот, запил большим глотком воды. Его лицо исказила гримаса – то ли от горечи лекарства, то ли от новости. Он поставил бутылку с грохотом. — Гребаный Ники, — выдохнул он с таким ледяным, страдальческим презрением, что даже Натаниелю стало почти жаль защитника. Почти. — Болтливый... как... попугай в аду. — Он прикрыл глаза, будто представляя масштаб катастрофы. — Бетси. Вот блядь. Теперь она вцепится... как пиявка. В обоих. Натаниель открыл коробку с мороженым, достал один брикет, отломил кусок пластиковой упаковки. Холодный сладкий запах шоколада и карамели заполнил комнату. Он протянул банку Эндрю. — Потом. Сначала – мороженое. Перебей таблеточную мерзость. Как обещал. Эндрю взял банку. Его пальцы обхватили холодную упаковку. Он не стал есть сразу, просто держал его, как якорь в шторме идиотии, который устроил Ники. Его взгляд скользнул к окну, откуда доносился приглушенный гул голосов. — Идиоты, — пробормотал он беззлобно, скорее устало. — Весь этот цирк... из-за одного ублюдка. — Он имел в виду Дрейка. Стоимость была слишком высока. Натаниель сел на край кровати, спиной к окну, лицом к Эндрю. Он достал из пакета контейнер с том-ямом, ложку. Открыл. Пряный, кисло-острый запах супа смешался со сладким ароматом мороженого. — Ешь, — сказал он просто. Не приказ. Констатация необходимости. Эндрю кивнул, отломил кусок мороженого зубами. Поморщился – холодно, больно для чувствительных зубов после сотрясения, но сладко. Он не выпускал банку из руки. Натаниель начал есть суп. Горячий, обжигающий бульон был бальзамом для пустого, измученного желудка. Они ели молча. Шум с улицы был далеким, неважным фоном. Здесь, в этой чужой комнате, с запахом лекарств, мороженого и том-яма, с тяжестью общего секрета и общей вины Ники, было их пространство. Хрупкое. Окруженное идиотами. Но их. Эндрю протянул руку, не глядя, и положил свою ладонь поверх запястья Натаниеля. Не захват. Не якорь. Просто контакт. Тяжелый. Реальный. Натаниель не отдернул руку. Он доел ложку супа. — Без шума, — тихо сказал Эндрю, глядя в стену, доедая мороженое. Имея в виду все: предстоящий разговор с Бетси, вопросы команды, последствия. Требование.  Наш мир. Наши правила. Без их шума. Натаниель кивнул. Без шума. Пока они могли вот так есть мороженое и суп, касаясь запястьями, они справятся. Даже с гребаным Ники и всей этой толпой за дверью. Глава закончилась там, где началась – их тишиной, их болью, их странным союзом против всего мира. И коробкой шоколадно-карамельного мороженого на тумбочке. И тут – стук. Не громкий, не агрессивный. Но навязчивый. Методичный. Постукивание костяшками пальцев по дереву двери. Раз. Два. Три. Пауза. И снова. Терпеливо. Неотступно. Натаниель замер, ложка с супом на полпути ко рту. Его взгляд мгновенно стал острым, как лезвие. Эндрю перестал жевать, его медные глаза сузились до щелочек, полных предчувствия иррационального раздражения. — Открой, Натаниель. Это Эбби и Бетси. — Голос Эбби звучал мягко, но настойчиво, просачиваясь сквозь дверь. Натаниель медленно опустил ложку в контейнер. Он встретился взглядом с Эндрю. Тот едва заметно кивнул – не приглашение, а разрешение действовать. Разберись. Натаниель встал. Каждое движение было контролируемым, экономичным. Он подошел к двери, но не открыл сразу. Прислушался. Слышалось не одно, а два дыхания по ту сторону. Единый фронт. Он глубоко вдохнул, собирая в кулак всю свою холодную ярость, всю отстраненность, всю ту сталь, что выходила наружу, когда мир угрожал его хрупкому равновесию или равновесию Эндрю. Тот же лед, что отгонял медиков от Эндрю в прошлом. Тот же барьер. Он щелкнул замком, открыл дверь ровно настолько, чтобы его тело полностью перекрыло проем. Никакого взгляда на Эндрю. Никакого доступа. Эбби и Бетси стояли в полумраке коридора. На их лицах были не строгие маски профессионалов, а теплые, участливые улыбки. Как будто они пришли не на поле битвы последствий, а навестить дорогих, но капризных пациентов. Эта доброта была острее ножа. — Врачи уже осмотрели Эндрю, — выпалил Натаниель прежде, чем они успели открыть рот. Голос был шипящим, низким, как предупреждение змеи. Он держал дверь мертвой хваткой, его плечо и бедро создавали непроницаемую преграду. — Физически он в порядке. Сотрясение. Покой и время. Больше ему ничего не нужно. И ваша помощь – не требуется. Он знал про редкие визиты Эндрю к Бетси. Знакомое, почти терпимое присутствие. Но слова Эндрю про "пиявку" висели в воздухе. Сейчас Эндрю был ослаблен, уязвим, и Натаниель знал – Эндрю ненавидел показывать слабость. Не выражал желания ни к терапии, ни к дополнительным осмотрам. Он хотел мороженого. Он его получил. Этого было достаточно. Эбби не смутилась его тону. Ее улыбка оставалась мягкой, но взгляд был непреклонным. — Мы рады это слышать, Натаниель. Но мы здесь не только для Эндрю. — Она сделала крошечный шаг вперед, не пытаясь пройти, но сокращая дистанцию. — Я хотела бы осмотреть тебя. Тебя кто-нибудь осматривал? После вчерашнего? Натаниель нахмурился, искренне озадаченный. Его? Зачем? — Это я убил, — произнес он четко, как аксиому, с легким презрением к непониманию очевидного. — А не меня. Меня осматривать не за чем. Именно тогда вступила Бетси Добсон. Она стояла чуть позади Эбби, ее блокнот был прижат к груди, а взгляд – спокойный, аналитический, лишенный осуждения, но неумолимо проникающий. Ее улыбка была тоньше, профессиональнее, но столь же настойчивой в своей доброжелательности. Конечно, отличная возможность изучить такой интересный экспонат под названием “Натаниель Веснински”. — Да, Натаниель, — согласилась она своим тихим, ровным голосом, который умел обезоруживать. — Ты убил. Что ты чувствуешь по этому поводу? Вопрос повис в воздухе между ними. Простой. Прямой. Убийственный в своей простоте. Он не про физические травмы. Он про душу. Про ту часть, которую Натаниель годами заковывал в лед, отрезал, прятал под сарказмом и яростью. Натаниель замер. Его ледяная броня дала трещину. Не от гнева. От полной растерянности. Он готовился защищать Эндрю, а не себя. Эти женщины... они не лезли напролом. Они не угрожали. Они не осуждали. Они стояли здесь, с их проклятыми теплыми улыбками и заботой, которую он не просил и не понимал, как отбить. Он мог бы оттолкнуть агрессора. Закрыть дверь перед носом хамья. Но как бороться с этим? С этим тихим, навязчивым, добрым участием? Он чувствовал, как его пальцы сжимают косяк двери до побеления суставов. Чувствовал взгляд Эндрю у себя за спиной – тяжелый, оценивающий. Чувствовал абсурдность ситуации: он, Натаниель Веснински, только что хладнокровно лишивший жизни человека, стоял в дверях, загнанный в угол двумя женщинами с улыбками и вопросом о чувствах. И самое ужасное – он не хотел их убивать за это. Он даже не хотел кричать. Он просто... не знал, что делать. Эта забота была страшнее любого ножа Лолы. Она заставляла чувствовать. А чувства были опасны. Они могли убить вернее пули. Дверь так и осталась приоткрытой ровно на ширину его тела. Ледяной взгляд дрогнул, сменившись на мгновение чистой, животной растерянностью. Он стоял, как загнанный зверь перед невидимой, но непробиваемой стеной из участия и теплых улыбок, не находя ответа на невозмутимый вопрос Би: Что ты чувствуешь? И тогда со спины, с кровати, раздался голос. Хриплый. Болезненно-тяжелый, но прорезающий напряженное молчание как тупой нож. — О, Би, — Эндрю выдохнул слова, будто каждое давалось ему усилием. Голос был слабым, но в нем звенела знакомая, едкая нотка. — Забавная, правда? Спрашивать его про чувства... после того как он... — Он сбился, сделал болезненный вдох. — ...как он вчера шипел яростью? Как резал? — Пауза. Натужный звук, будто он пытался усмехнуться и не смог. — Он... чувствует... что вы мешаете ему ухаживать за моим сотрясением. И за моим... мороженым. Которое тает. Натаниель вздрогнул, словно ошпаренный. Голос Эндрю – хриплый, страдальческий, но реальный – выдернул его из оцепенения перед психологической ловушкой. Реальность. Эндрю. Его боль. Его состояние. Его потребность в покое. И его мороженое. Он нужен здесь. Сейчас. Не там, в коридоре, перед этими улыбками и вопросами. Натаниель встряхнул головой, как бы сбрасывая наваждение. Лед вернулся в его глаза, но теперь он был направлен не на женщин, а на ситуацию. На необходимость ее прекратить. Он выпрямился, перекрывая проем еще плотнее. Его голос потерял растерянность, став ровным, холодным, не оставляющим места для возражений. — Вы слышали, — он кивнул в сторону комнаты, не оборачиваясь. — Ему нужен покой. Сейчас. А мне – нужно удостовериться, что он поест и примет следующую дозу. Без шума. — Взгляд его скользнул от Эбби к Бетси, задерживаясь на блокноте психолога. — Обязательно запишусь на прием к тебе, Би. Обязательно дам себя осмотреть, Эбби. Но позже. Все позже. Когда его состояние стабилизируется. И когда я... — он сделал едва заметную паузу, — ...разберусь с ужином для толпы на лужайке. Сейчас приоритеты другие. Он не ждал ответа. Не дал им шанса вставить слово. Его тон был окончательным. Это не просьба. Это констатация факта. Он видел, как Эбби хотела возразить, как Бетси уже открыла рот для следующего проницательного вопроса. Но он просто сделал шаг назад. — Нейтон внизу, — добавил он, уже прикрывая дверь. — Он поможет вам... организовать все это. И объяснит, почему сейчас вход воспрещен. — Последние слова прозвучали как приглушенная угроза, адресованная не столько женщинам, сколько хаосу, который они олицетворяли. Дверь мягко, но неумолимо закрылась. Щелчок замка прозвучал громко в тишине коридора. Натаниель прислонился к дереву спиной, закрыв глаза на секунду. Шум крови в ушах. Голоса за дверью – Эбби что-то говорила Бетси, голос раздраженный, но приглушенный. Потом шаги, удаляющиеся вниз по лестнице. К Нейтону. Пусть брат разбирается с этим цирком. У него золотая карта и железные нервы для подобного. Натаниель открыл глаза. Вернулся к кровати. Эндрю лежал, прикрыв глаза, лицо искажено гримасой боли и усталости, но уголок губ подрагивал в подобии усмешки. — Гребаный Ники... — проскрипел он беззлобно, больше как констатацию погоды. — И гребаные... спасатели душ... — Мороженое тает, — констатировал Натаниель, поднимая банку, которую Эндрю выпустил. Он отломил еще кусок, протянул. — Ешь. Потом таблетки. Потом сон. Остальное... — Он махнул рукой в сторону окна, за которым маячили тени "Лисов". — ...потом. Я разберусь. С ними. С Би. Со всем. Эндрю взял мороженое, откусил. Холод заставил его сморщиться, но он проглотил. — Без шума, — повторил он хрипло, уже почти шепотом. Его рука снова нащупала запястье Натаниеля – не для контроля, а для подтверждения связи. Якорь. Стена. Их тихая война против мира идиотов. — Без шума, — согласился Натаниель, садясь на край кровати. Он взял свой остывший суп. За дверью был хаос, вопросы, последствия, страх Лолы и осуждающие (или испуганные?) взгляды команды. Но здесь, сейчас, было только мороженое, том-ям, боль Эндрю и их общее, тяжелое, оплаченное кровью молчание. Он будет охранять этот покой. До последнего. А потом... потом он выйдет и поговорит с "Лисами". Один. Как всегда. Но уже не совсем один. Тишина снова опустилась на комнату, густая, но уже не такая натянутая, как до прихода Эбби и Би. За окном слышался приглушенный гул голосов – Нейтон явно взял на себя роль дипломата и барьера между хаосом и их дверью. Эндрю доел мороженое, допил воду, проглотил вторую таблетку. Цвет медленно возвращался к его щекам, жесткие складки боли вокруг глаз и рта разглаживались. Он лежал, прикрыв глаза, но дыхание было ровнее, спокойнее. Не сон, но и не борьба. Натаниель сидел на краю кровати, доедая остывший суп. Он наблюдал за Эндрю, за тем, как напряжение постепенно покидает его тело. Он в порядке. Физически. Морально... это был другой вопрос, но сейчас хотя бы тело восстанавливалось. Его собственная ярость на Ники, тревога за будущее, страх перед Лолой – все это отступило на второй план перед простой задачей: охранять этот покой. Он поставил пустой контейнер на стул. Поднялся. Звук его движения заставил Эндрю приоткрыть один глаз. — Надо разобраться… — Натаниель начал тихо, почти шепотом, не желая нарушать хрупкое затишье. — …с этим хаосом внизу. Объяснить. Или заткнуть. — Он кивнул в сторону окна. — А потом я вернусь. И мы можем… — Он сделал паузу, подбирая слова, предлагая варианты, как мосты. — …уехать и просидеть всю неделю в пентхаусе. Никого не впускать. Или… — Второй вариант казался более агрессивным, но честным. — …остаться здесь, отправив всех подальше. Они сказали неделя на восстановление Эндрю, значит неделя. Никаких гостей. Он ждал. Не приказа. Выбора. Эндрю хмыкнул. Звук был уже не таким болезненным. Он приподнялся на локте, движения стали увереннее. Боль явно отступала под натиском таблеток, еды и времени. — Сотрясение у меня, Веснински, — отчеканил он, голос все еще хриплый, но с возвращающейся привычной резкостью. — А не у нас. — Он подчеркнул местоимения. — Мы вернемся в Палметто завтра, как планировали. А я посижу на больничном. В своей комнате. Со своими таблетками. И своим мороженым. — Он ткнул пальцем в полупустой брикет на тумбочке. — Весь этот цирк с переездами и осадами... только хуже для моей головы. И для моего терпения. Натаниель замер. Он предложил два пути отступления, бегства, гиперконтроля. Эндрю выбрал третий – нормальность. Возвращение к знакомым стенам, к рутине, но на своих условиях. С признанием своей временной слабости ("посижу на больничном"), но без капитуляции. Это был его выбор. Его территория. Натаниель кивнул. Медленно. Тяжело. Он не будет спорить. Не станет настаивать на своей опеке, как на тюрьме. Он даже спросил, голос неожиданно тихий, лишенный обычной колючести: — Я… перебарщиваю? С этим? — Он не уточнил, с чем именно. Со своей тревогой. Со своими предложениями убежищ. Со своей потребностью контролировать среду вокруг Эндрю. Эндрю усмехнулся. Настоящая, едкая, знакомая усмешка вернулась на его губы. Медные глаза блеснули. — О, ты как курица-наседка, у которой единственный цыпленок оказался гребаным скорпионом, — выпалил он, сарказм звенел, как лед. — Прямо бесишь. Защищаешь от ветра, а он тебя в ответ жалит. Расслабься. Я не разобьюсь. Не сегодня. Натаниель фыркнул. Не обиженно. С облегчением. "Курица-наседка" и "скорпион" – это был их язык. Их "все в порядке". Значит, граница обозначена, и Эндрю в силе. Он не сломлен вчерашним. Он просто... восстанавливается. — Ладно, Скорпион, — отозвался Натаниель, уже поворачиваясь к двери. — Сиди смирно. Жри мороженое. Я… разберусь с цыплятами внизу. Без шума. — Он пообещал. — Главное – без шума, — буркнул Эндрю в ответ, уже откидываясь на подушки и закрывая глаза, но усмешка все еще играла на его губах. — И принеси еще мороженого, когда вернешься. Этот идиот Ники, наверное, съел половину запасов, пока мы тут болтали. Натаниель вышел, щелкнув замком за собой. Он стоял секунду в темном коридоре, слушая ровное дыхание за дверью и гул голосов снизу. Не бегство. Не осада. Возвращение к рутине. На условиях Эндрю. Он спустился вниз, чтобы встретить взгляды "Лисов", полные вопросов, страха, осуждения или поддержки – он еще не знал каких. Он шел один, но не совсем один. За его спиной, в тихой комнате, его скорпион доедал шоколадно-карамельное мороженое и охранял их хрупкий, выстраданный мир от лишнего шума. Это было достаточно. На сейчас. Натаниель спустился по скрипучей лестнице, каждый шаг гулко отдавался в внезапно наступившей тишине гостиной. Они все были там. Все "Лисы", Ваймак, Эбби, Бетси. Расселись на мебели кузенов, как на трибунах. Пицца была разложена, но почти нетронута. Взгляды – не осуждающие, а тяжелые. Полные вопросов, тревоги и этого душащего желания понять, помочь, но не напугать. Ники сидел, сгорбившись, будто пытаясь стать невидимкой. Натаниель остановился у подножия лестницы, не входя глубже в их круг. Скрестил руки на груди. Ледяной взгляд скользнул по лицам. Уголок губ дрогнул в безжизненной усмешке. — Ладно. Вы знаете, что я сделал. А меня все еще не пытаются скрутить праведные копы. — Голос был ровным, металлическим. — Значит, могу ответить на вопросы. Один раунд. Честно. В рамках разумного. Стреляйте. Тишина повисла густая. Они переглядывались, не решаясь начать. Первой набралась смелости Рене. Ее голос прозвучал тихо, осторожно, как будто она боялась разбить хрусталь: — Эндрю… Он спит? Боль очень сильная? — Спит. Боль терпимая. Таблетки работают. Тошнота прошла. — Ответ точный, без лишнего. Мэтт кивнул, его низкий голос добавил спокойствия: — Доктора смотрели? Все в порядке? Только сотрясение? — Осматривали. Сотрясение легкой степени. Покой, время, таблетки. Осложнений нет. — Натаниель подтвердил, этого достаточно. Новая пауза. Более напряженная. Эллисон откашлялась, ее зеленые глаза смотрели прямо на Натаниеля, без осуждения, но с глубоким вопросом: — Этот человек… Тот, кто напал… Он был один? Вооружен? — Один. Видимого оружия не было. — Пауза. Натаниель видел, как они напряглись, ожидая большего. — Достаточно его рук. И намерений. Он знал, куда бить. Эллисон осторожно подхватила, подбирая слова: — Нат… Аарон и Ники… Они говорили, ты ворвался туда… как ураган. Это… это было потому что он ударил Эндрю? Потому что Эндрю был… без сознания? Ты боялся, что он…? — Боялся? — Натаниель перебил, но без злобы. Голос оставался ровным, аналитичным. — Я видел угрозу. Не потенциальную. Актуальную. Для человека в беспомощном состоянии. С учетом их… прошлых взаимодействий. Остановить требовалось быстро. Гарантированно. — Он не стал уточнять природу "взаимодействий". Кевин, сидевший до этого молча, сжав кулаки, заговорил. Не агрессивно. С трудом сдерживаемой болью и попыткой понять: — Ты знал его? Этого человека? Знаешь… что он мог сделать? Натаниель встретил его взгляд. Зеленые глаза Кевина были полны не обвинения, а мучительного осознания чего-то знакомо-ужасного. — Знал о нем. — Признание было вырвано. Сухое. — Знал, что он опасен. Для Эндрю. Не знал, что он будет здесь. Никто не предупредил. — Он бросил взгляд на Ники, тот съежился еще больше. — Если бы знал… никто не переступил бы порог этого дома. Аарон не выдержал, его голос сорвался на шепоте, полный смятения: — Но Нат… Как? Как ты это… сделал? Я видел потом… Это было… быстро. Жестко. Ты… ты уверен, что это было… единственным выходом? Может… может, можно было просто обездвижить? Оттащить? — В его глазах читался не упрек, а попытка примириться с невообразимым. Натаниель смотрел на Аарона несколько секунд. Потом его взгляд медленно обошел всех. — Угроза была к жизни. К физической целостности. Человек был силен, агрессивен, знал свое дело. Обездвижить? Возможно. Гарантированно? Нет. Рисковать? — Он резко покачал головой. — Не с ним. Не когда речь о нем. — Он кивнул в сторону лестницы. — Минимально необходимым было то, что гарантировало невозможность повторения. — Фраза "не с ним" прозвучала как камень. Окончательный приговор. Тишина стала гробовой. Даже дыхание казалось громким. Потом заговорила Бетси. Ее голос был мягким, как всегда, но слова были острыми: — Натаниель. Даже когда мы делаем необходимое… это оставляет след. На руках. В душе. Ты… что ты чувствуешь сейчас? Гнев? Пустоту? Облегчение? Что-то еще? Все взгляды снова приковались к нему. Главный вопрос. Натаниель стоял неподвижно. Его лицо – маска. Только легкое движение горла, когда он сглотнул, выдавало напряжение. — Я чувствую… усталость. — Слова давались трудно, но он заставлял их звучать ровно. — Чувствую… что Эндрю спит, и его мороженое тает. — Он сделал паузу, собираясь с силами. — Чувствую… что я выполнил то, что было необходимо. — Еще пауза. Дольше. — И что я в полном порядке. — Он подчеркнул последнее. — Повторюсь. Не меня убили. Физически – цел. Морально… функционален. Этого достаточно. Он не стал ждать следующих вопросов. Сделал шаг назад, к лестнице. — Вопросы исчерпаны? — Его голос снова стал жестким, закрывающим тему. — Тогда я пойду. Удостоверюсь, что он поел. И что мороженое еще можно есть. Он развернулся, чтобы подняться. Но Бетси снова окликнула его, мягко, но не позволяя просто уйти: — Натаниель. "Функционален" – это не значит "в порядке". Даже самый крепкий механизм нуждается в осмотре после перегрузки. Моя дверь открыта. Когда захочешь. Или когда поймешь, что "позже" наступило. Натаниель замер на первой ступеньке. Не оборачиваясь. Стоял секунду, две. Потом кивнул. Один раз. Коротко. — Учту, — бросил он в пространство. Сухо. Без обещаний. И поднялся по лестнице, оставляя их внизу – с недоеденной пиццей, с тяжелыми мыслями, с частичными ответами, но с четким пониманием: стена устояла. Натаниель Веснински остался крепостью. Холодной. Функциональной. И непроницаемой. Но где-то глубоко внутри, под ледяной броней, слова Бетси о "перегрузке" и "осмотре" легли крошечной трещинкой, предвестником будущих бурь или, возможно, будущего исцеления. Позже. Оранжевые стены зала Лисьей Норы впитывали шум и влагу, как губка. Воздух – густой, тягучий, пропитанный запахом пота, резины мячей и старого лака паркета. Скрип подошв по полировке, глухой удар мяча о стену куба, хриплые выкрики Ваймака у центрального круга – все сливалось в оглушительный гул. Прожекторы резали глаза, отбрасывая резкие тени под оранжевыми фигурами игроков и их клюшками. Натаниель стоял у левого борта, оранжевая форма сливалась с огненными волосами. Клюшка покоилась на плече, как хищник в засаде. Его голубые глаза, холодные и сфокусированные, сканировали поле, но неизменно, как стрелка компаса, возвращались к вратарской зоне. Туда, где Эндрю Миньярд, в своей оранжевой вратарской майке, медленно раскачивался на носках. Лицо под шлемом – каменная маска, но Натаниель замечал микронапряжение в скулах, чуть более резкие движения головы при отслеживании мяча – отголоски сотрясения, цепкие, как тина. "Зеленый" период кончился, но "желтый" – осторожность, экономия сил – еще висел в воздухе. Рядом, тяжело дыша, опираясь на клюшку, стоял Жан Моро. Его черные кудри, выбившиеся из-под повязки, слиплись на лбу. Серая майка под оранжевым жилетом темнела на спине. Он следил за мячом, который Кевин и Сет гоняли у противоположного борта, но его серые глаза скользнули к Натаниелю. Потом – к Эндрю. Потом – снова к Натаниелю. Взгляд был острым, сканирующим, как луч фонарика в темноте, высвечивающий невидимые нити. — Веснински! Моро! Пасы вдоль борта! Десять кругов! Резко! — рявкнул Ваймак, клюшкой указывая на свободную полосу паркета. Натаниель кивнул, коротко, деловито. Сдвинулся с места. Жан – следом. Первые пасы – резкие, точные, механические. Мяч летал между ними со свистом, отскакивая от борта с глухим буханьем. Ни слова. Только дыхание, скрежет подошв, удары клюшки по пластику. На пятом круге Жан принял мяч чуть неловко, отвлекшись на крик Ники. Отдал пас обратно слабее, мяч покатился в сторону. Натаниель ловко подхватил его крюком, не сбавляя хода. И в этот миг – его взгляд дернулся опять к воротам. Не проверка. Инстинкт. Как щелчок предохранителя. Эндрю в это время ловил мяч от Рене, коротким, резким движением. Его медные глаза, скользнув по полю, на долю секунды встретились с Натаниелевыми. Ни улыбки, ни кивка. Просто контакт. Почти неощутимо, Эндрю наклонил подбородок вниз. Микроскопическое движение. Вижу. Контролирую. Натаниель отвел взгляд, будто обжегшись. Пасс Жану – резче, чем нужно. Тот поймал, не моргнув. — Так вы с Эндрю… — голос Жана прозвучал низко, хрипло от напряжения, только для Натаниеля. Он не закончил фразу. Не надо. Вопрос висел в воздухе тяжелее влажного воздуха зала: Что это? Эта взаимная тень? Эта язвительная забота? Эта готовность убить за него? Натаниель замер на полшага. Мяч замер у его ноги. Миг ступора. Жан спрашивал. Жан, который всегда просто был, который видел все их немые диалоги, их пропадания, этот уровень защиты, на который Натаниель был готов ради Эндрю – и никогда не спрашивал. Прямо. Так. Он повернул голову. Взгляд его, обычно ледяной, был открытым на миг – чистое удивление. Потом губы тронула тень чего-то, почти улыбки. Горьковатой, смущенной, но – улыбки. — Мы с Эндрю что, Жан? — спросил он, голос ровный, но в нем дрожала едва уловимая нить иронии. — Заклятые враги? Сиамские близнецы? Что ты хочешь услышать? — Он легким движением клюшки поддел мяч, заставив его подпрыгнуть. — Мы рядом. Играем. Иногда не убиваем друг друга. Это недостаточно громкое название для тебя? Жан поймал мяч, который Натаниель наконец отправил ему. Не ответил на колкость. Вместо этого его губы растянулись в короткую, едкую ухмылку. Не злую. Знающую. Почти одобрительную. Он видел все: этот инстинктивный взгляд, этот микро-кивок Эндрю, эту стену молчания и сарказма, которую они воздвигли вокруг своего… этого. У этого не было названия. Не нужны были ярлыки. Это просто было. Отвратительно. Нелепо. И чертовски их. — Достаточно громко, Веснински, — пробормотал Жан, отдавая пас уже четче. — Просто интересно наблюдать, как вы… патрулируете границы своей нейтральной полосы. Эффективно. — Он кивнул куда-то за спину Натаниеля. — Твой смотритель в курсе, что ты болтаешь вместо работы? Натаниель обернулся. Эндрю стоял у ворот, неподвижный, как истукан, но его медные глаза были прикованы к ним. К Жану и Натаниелю. В них не было ни гнева, ни вопроса. Только присутствие. И что-то еще… холодное удовлетворение? Он встретил взгляд Натаниеля и едва заметно, почти неуловимо, приподнял бровь. Молчаливый вопрос: "Затянулось?" Натаниель фыркнул, разворачиваясь обратно к Жану. Он принял мяч, развернулся и послал его вдоль борта с такой силой, что он просвистел, как снаряд, мимо удивленного Аарона. — Работаем, Моро, — бросил он через плечо, уже двигаясь дальше. — А то тренер заругается. И мой "смотритель" тоже. Фокус вернулся на игру. На скрежет подошв, на свист мяча, на оранжевые фигуры, мелькающие под прожекторами. На Эндрю у ворот, который уже следил за мячом в центре, но угол его губ, обычно напряженный, был чуть расслаблен. Почти как тень улыбки. Или просто удовлетворение от того, что территория под контролем, а нейтральная полоса – без лишних ярлыков и вопросов. Просто рядом. Просто защищают. Просто их. Этого было достаточно.  Библиотека Палметто. Угловой стол на втором этаже. 21:13. Тишина здесь была иной. Не гулкая, как на корте, а приглушенная, пыльная, сотканная из шелеста страниц, скрипа стульев и далеких шагов по линолеуму. Запах старой бумаги, дерева полок и слабый химический оттенок чистящего средства. На столе – хаос: горы учебников по спортивной статистике, распечатки графиков, пустые стаканчики из-под кофе. И между ними – полупустая семейная пачка чипсов, как оазис обыденности. Натаниель сидел, сгорбившись над раскрытым фолиантом "Продвинутые метрики эффективности в командных видах спорта". Его рыжие волосы падали на страницу. Он водил пальцем по столбцам цифр, но взгляд был расфокусирован, затуманен усталостью и чем-то тяжелее. Ручка в его левой руке нервно постукивала по краю стола. Тик-тик-тик. Ритмично. Навязчиво. Рядом, уткнувшись в экран ноутбука, сидел Кевин Дэй. Зеленые глаза прищурены, губы плотно сжаты. Его длинные пальцы замерли над клавиатурой. Он не печатал уже минут пять. Просто смотрел на экран, на график рассеивания ударов по воротам "Воронов" в последнем матче. Но его внимание было не там. Оно висело в воздухе между ними – густое, неозвученное, как библиотечная пыль. Внезапно Кевин отодвинул ноутбук. Звук скользящего пластика по дереву гулко отдался в тишине их угла. Натаниель вздрогнул, поднял голову. Его голубые глаза, обычно такие острые, были уставшими, с тенью вчерашних кошмаров под ними. Он встретил взгляд Кевина – не осуждающий, не испуганный. Просто... тяжелый. Знающий. Кевин не отвел взгляд. Его пальцы сжали дешевую пластиковую ручку, лежавшую рядом с клавиатурой. Он щелкнул кнопкой на ее конце. Раз. Два. Три. Звук был громче, чем постукивание Натаниеля. Намеренно громче. Он смотрел прямо на Натаниеля, но не в глаза, а куда-то в область его плеча, будто изучая узор на оранжевой толстовке (форма была снята, но цвет остался их униформой даже здесь). — Пас, — голос Кевина прозвучал неожиданно громко в тишине, хрипловатый от напряжения. Он сделал паузу, сглотнув. Не отводил взгляда от толстовки Натаниеля. — На левый край. В третьем тайме против "Орлов". — Еще пауза. Он наконец поднял глаза, встретил Натаниелев взгляд. Зеленые глаза были серьезными, почти суровыми. — Рискованный. Черт возьми рискованный. Почти мимо. Чуть не в аут. — Он замолк, снова щелкнул ручкой. Его пальцы побелели на пластике. — Но Сет дотянулся. Чутьем. Или отчаянием. Хрен его знает. — Кевин сделал глубокий вдох, выдох. Его взгляд стал чуть мягче, но не менее интенсивным. — Хороший пас. Слова повисли в воздухе. Не "как ты?" Не "что случилось?" Не "как ты мог?". Про игру. Про конкретный момент. Про риск и результат. Про то, что значимо здесь и сейчас. В их мире. На паркете. Это был мост. Крепкий, профессиональный, выстроенный на общем языке экси. Натаниель замер. Его ручка перестала стучать. Он смотрел на Кевина, на его напряженное лицо, на его пальцы, сжимающие ручку. Понимание ударило, как мяч в грудь. Это не про вчера. Это про сегодня. Про то, что осталось. Про то, что важно. Он видел усилие в глазах Кевина, усилие не говорить о Колумбии, о Дрейке, о крови. Усилие вернуть их туда, где они были сильны – на поле. Где цифры и пасы были реальнее кошмаров. Уголки губ Натаниеля дрогнули. Не улыбка. Скорее, тень облегчения. Признания. Он опустил взгляд на свой учебник, на столбцы цифр, которые вдруг обрели смысл. Его голос, когда он заговорил, был тихим, чуть хрипловатым, но ровным: — Он стал быстрее, — сказал он просто, проводя пальцем по строке в книге, будто подтверждая свои слова статистикой. — На последних метрах. Раньше бы не успел. — Он сделал паузу, поднял глаза, встретил взгляд Кевина снова. В его голубых глазах появилась искорка чего-то знакомого – вызова? Анализа? — Или я просто медленнее пасую после ночных бдений над этой... — он ткнул пальцем в книгу, — ...статистической ахинеей? Кевин фыркнул. Звук был коротким, резким, почти неуловимым. Но в его зеленых глазах мелькнуло что-то – почти улыбка. Снятие напряжения. Принятие тона. Возвращение к их привычной динамике – взаимным уколам, окрашенным уважением. — Второе, — парировал он сухо, уже возвращаясь к своему ноутбуку, пальцы снова замерли над клавиатурой. — Твои пасы всегда были с привкусом садизма, Веснински. Теперь добавилась... задумчивость. Как будто целишься не в зону, а в душу. — Он ткнул клавишу, запуская перерасчет данных на экране. — Пугающе эффективно. Для Сета. Натаниель не ответил. Но его рука потянулась к пачке чипсов. Он взял один, хрустнул громко в тишине. Звук был вызывающе обыденным. Он протянул пачку через стол, в сторону Кевина. Без слов. Жест. Мир не рухнул. Игра продолжается. Статистика – реальна. Чипсы – соленые. И этот чертов пас на Сета – действительно был хорош. Достаточно. Кевин молча взял чипс. Его пальцы больше не сжимали ручку. Они хрустели картофелем. Работа продолжалась. Тикали только часы на стене библиотеки да шелестели страницы. Тренировочный зал. Перерыв.  Оранжевое пекло зала чуть остывало. Прожекторы все еще резали глаза, но гул стихал, превращаясь в гулкий гомон усталых голосов и звяканье клюшек о пол. Воздух оставался густым, пропитанным солью пота, резиной мячей и едкой озонкой от работающих на пределе кондиционеров. Натаниель стоял спиной к прозрачной стене куба, прислонившись к прохладному плексигласу. Он запрокинул голову, залпом осушая бутылку с водой. Ледяная влага обжигала горло, но не могла смыть липкую усталость, въевшуюся под кожу. Капли пота стекали по вискам, смешиваясь с рыжими прядями, которые, выбившись из-под повязки, непрестанно лезли в глаза. Раздражающе. Навязчиво. Как навязчивые образы прошлой недели. Он резко тряхнул головой, отбрасывая мокрую медь со лба. Через секунду пряди, тяжелые от пота, снова упали, цепляясь за ресницы. Он повторил жест – резче, с глухим звуком раздражения, вырвавшимся из горла. Будто отмахивался не только от волос. — Веснински! Держи! — Голос Эллисон Рейнольдс, звонкий и властный, разрезал общий шум, как клюшка – воздух. Она уже мчалась к нему сквозь расходящихся игроков, ее длинные светлые волосы, собранные в безупречный конский хвост, развевались за спиной. В протянутой руке – маленький ярко-розовый предмет. Резинка. — Не могу смотреть! Вечно ты как взъерошенный цыпленок после драки! Дай сюда! Натаниель замер, бутылка застыла в воздухе. Его тело инстинктивно напряглось. Чужие руки.Около головы. Вспышка: холодный блеск ножа, пальцы Лолы, впивающиеся в волосы, дергающие. "Красиво, щенок? Будешь шевелиться – добавим симметрии." Пластик бутылки хрустнул в его сжатой руке. Но это была Эллисон. Ее движение было не лаской, не исследованием. Быстрым. Деловым. Решительным. Как удар по воротам или замена хвата на клюшке. Было лишь легкое, знакомое раздражение и сосредоточенность мастера, устраняющего помеху. — Просто кошмар! — проворчала она, уже вплотную. Ее пальцы – прохладные, уверенные, пахнущие лосьоном и пудрой – коснулись его висков. Не поглаживая. Не задерживаясь. Просто собрали непокорные пряди на затылке, туго скрутили их резинкой раз-два. Движения четкие, как пас. — Так! Человеческий вид! Теперь хоть видно, куда мяч летит, а не прячешься за этой рыжей пеленой! — Она отступила на шаг, критически окинув взглядом свою работу. Удовлетворенно кивнула. — И не смей снимать до конца тренировки. Бесит. Натаниель стоял, как вкопанный. Сердце колотилось где-то в районе горла. Прикосновение. К волосам. Чужие пальцы. Но...  быстро. Функционально. Без подтекста. Без попытки проникнуть под кожу, под ткань, под броню. Просто устранение неполадки. Как Жан, подчищающий его огрехи в обороне. Он медленно опустил бутылку. Кончиками пальцев коснулся резинки на затылке. Плотной. Надежной. Мир перед глазами стал четким. Волосы больше не цеплялись за ресницы, не лезли в рот при резком вдохе. — ...Спасибо, — выдохнул он. Голос звучал чуть приглушенно, но ровно. Без дрожи. Он встретил ее взгляд. В дымчато-серых глазах Эллисон не было ни тени страха, осуждения или назойливой заботы. Была лишь уверенность в своей правоте и легкое нетерпение – сигнал к возобновлению игры уже прозвучал. — Пустяки! — махнула рукой Эллисон, уже поворачиваясь к Дэн, которая что-то кричала ей с центра зала. — Эй, Дэн! Не ори, иди сюда! Покажу, как надо бить с левой, а не как ты, неуклюжий медвежонок! — И она умчалась, оранжевый силуэт растворился среди других игроков. Натаниель остался у стены. Пальцы все еще касались резинки. Чужой предмет. Чужой, легкомысленно-розовый акцент на его рыжей голове. Но... не больно. Не страшно. Эллисон была... безопасна. Как чистый удар по воротам. Как точный пас в свободную зону. Прямая. Без двойного дна. Без подвоха. Он сделал глубокий вдох. Втянул знакомый коктейль запахов: пот, резина, озон. Услышал хриплый окрик Ваймака: "Скорость, Лисы! Три передачи за пять секунд! На старт!" Он оттолкнулся от прохладной стены куба. Мир не рухнул от прикосновения к волосам. Он стал... функциональнее. Четче. Он направился к центру зала, к оранжевому водовороту, к мячу, к Эндрю у ворот. Тот стоял, опершись на перекладину, его медные глаза скользнули по Натаниелю, задержавшись на мгновение на рыжих волосах, собранных в нелепый маленький хвостик на затылке. Взгляд был быстрым, сканирующим. Оценивающим. Натаниель встретил его. Ничего не сказал. Просто слегка, почти незаметно кивнул. Под контролем. Все ок. Эндрю отвел взгляд обратно к мячу у ног Сета, но угол его губ, обычно напряженный в тонкую ниточку, дрогнул. На миг. Чуть. Как тень чего-то – может, презрения к розовой резинке, а может, молчаливого признания: помеха устранена. Работа продолжается. Розовая точка на затылке Натаниеля горела, как крошечный маяк в оранжевом море. Маяк функциональности. Маяк того, что Эллисон Рейнольдс была безопасна. Достаточно. Он влился в упражнение, его первый пас Сету был резким и точным. Волосы не мешали. Корт. Поздний вечер. Тишина здесь была иной. Не оглушительной, как днем, а гулкой, пронзительной. Пустой зал поглощал звуки, как черная дыра. Только эхо – далекие шаги охранника где-то на балконе, гудение кондиционеров, работающих на малых оборотах, да ритмичный стук мяча о плексиглас. Воздух был прохладным, почти холодным, пахнущим чистотой и... одиночеством. Оранжевые стены в полумраке казались призрачными, прожекторы над одной половиной зала отбрасывали длинные, искаженные тени. Натаниель стоял у центральной точки, мяч на крюке его клюшки. Оранжевый жилет висел на бортике, он был в простой темной футболке, рыжие волосы, собранные в хвост (розовая резинка Эллисон все еще на месте), казались темным пятном в полутьме. Его лицо в свете одинокого прожектора было сосредоточенным, но без дневной ярости. Усталым. Почти спокойным. На другом конце зала, у ворот, стоял Сет Гордон. Дышал тяжело, руки дрожали от усталости, но в его светлых, почти мутных глазах горел упрямый огонек. Он не сдавался. Уже час они отрабатывали прием скоростных пасов под прессингом. Натаниель не давил, как раньше, не ломал. Он требовал. Точно. Жестко. Но без той уничтожающей жестокости, что была раньше. — Снова! — голос Натаниеля резал тишину, резкий, но без злости. Констатация. — Левее! Не жди, пока он прилетит! Встречай! Руки готовы! Ноги шире! Мяч сорвался с его клюшки, как пуля. Не в пустоту, а строго в зону, где должен был оказаться Сет, если бы он успел. Сет рванулся, его длинные ноги работали, как поршни. Он успел. Едва. Клюшка дрогнула, мяч отскочил неидеально, но остался в зоне контроля. Сет поймал его на крюк, развернулся, отдал пас обратно Натаниелю. Резко. Неровно. Но – точно. — Лучше, — коротко бросил Натаниель, ловя мяч на лету. Его движения были плавными, экономичными. Он не стоял на месте, перемещался, заставляя Сета постоянно искать позицию. — Теперь сюда! — Пасс влево, под острым углом, почти вдоль борта. Сет рванул. Слишком резко. Его кроссовок зацепился за воображаемую неровность паркета (или собственную тень). Он пошатнулся, замотал руками, пытаясь удержать равновесие, и грохнулся на колено. Мяч пролетел мимо, ударился о борт с гулким бумом и покатился к центру зала. — Черт! — выдохнул Сет, оставаясь на колене. Он тряхнул светлой, слипшейся от пота челкой. Звук был не злобным, а обиженным, почти детским. — Опять эти чертовы ноги-крюки! Надо их на помойку, новые взять! Совсем не слушаются! — Он ударил ладонью по своему бедру, как будто браня непослушную конечность. Натаниель, стоявший неподвижно, наблюдая за фиаско, неожиданно фыркнул. Звук был коротким, резким, негромким, но в гулкой тишине зала он прозвучал, как выстрел. Не смех. Не издевка. Скорее... непроизвольный выдох чего-то, что могло быть усмешкой. Неожиданный. Непривычный. Сет замер на колене. Поднял голову. Удивленно уставился на Натаниеля. Его светлые глаза были широко открыты. Он никогда не слышал ничего подобного от Веснински. Ни смеха, ни фырканья. Только ледяной сарказм или команды. Натаниель поймал его взгляд. Голубые глаза, обычно такие недоступные, на миг отразили что-то – мимолетную искру снисходительности? Иронии? Его губы, обычно сжатые в тонкую ниточку, дрогнули в углах. Почти неуловимо. Как тень улыбки. Или просто реакция на абсурдность ситуации и жалобы Сета на собственные ноги. — Крюки – твоя фирменная фишка, Гордон, — прозвучал его голос. Ровный. Сухой. Но... без привычной ледяной присыпки. Почти... тепло? — Без них ты – не ты. — Он сделал паузу, глядя на Сета, который все еще сидел на корточках, словно ожидая подвоха. — Вставай. Играй. Или ты и руки тоже на помойку собрался? Сет медленно поднялся. Не отводя удивленного взгляда от Натаниеля. Потом его лицо расплылось в широкой, глуповатой ухмылке. Не обиженной. Абсолютно искренней. Он понял. Это не был смех над ним. Это было... признание? Принятие его неуклюжести как части его игры? Как его "фишки"? Он потряс головой, сбрасывая капли пота. — Фишка? — фыркнул он в ответ, уже подбирая клюшку. — Фишка, которая постоянно подставляет меня! — Но в его голосе не было озлобленности. Было знакомое нытье, окрашенное теперь странным облегчением. Он направился к мячу. — Ладно, ладно, играю. Но если еще раз грохнусь – виноваты крюки, я предупредил! Натаниель следил, как Сет бежит за мячом. Тот самый микроскопический изгиб губ появился снова. Миг. Исчез. Он поднял клюшку, готовясь к следующему пасу. Воздух был прохладен. Эхо шагов Сета по пустому залу гулко отдавалось. Но что-то изменилось. Напряжение первых ночных тренировок, где Сет дрожал от страха ошибиться, а Натаниель давил без жалости, испарилось. Остались двое парней в полутемном зале. Один – неуклюжий, но упорный. Другой – все такой же резкий, требовательный, но... терпимый. Готовый принять "крюки" как часть игры. Готовый фыркнуть над абсурдом. Расслабленный? Нет. Но ближе к этому состоянию, чем когда-либо прежде. Достаточно, чтобы его губы дрогнули в тени чего-то, что почти походило на добрую усмешку, когда Сет снова неуклюже развернулся, неся мяч обратно. Работа продолжалась. В тишине. В прохладе. Без лишних слов. Кабинет Бетси Добсон. Тишина кабинета, обычно успокаивающая, сегодня казалась гулкой, как пустота после взрыва. Солнечные полосы от жалюзи лежали неподвижно на ковре. Натаниель сидел, откинувшись в кресле, пальцы нервно барабанили по деревянному подлокотнику. Тук-тук-тук. Быстрее, чем метроном. Он только что выдохнул поток слов – о шепоте в столовой, о кивке Эндрю, о грызущем страхе перед банкетом. Голос был ровным, но под кожей вибрировало напряжение, как натянутая струна перед разрывом. — Черт, Би, — голос сорвался, хриплый от усталости и накопленного раздражения. Он провел рукой по лицу, оставив бледные полосы. — Я выложил тебе все, что мог. На трех чертовых языках. — Он откинул голову на спинку кресла, уставившись в потолок. — Что еще? Заклинание забвения? Волшебный порошок? Я функционален. Он в норме. Команда играет. Чего тебе не хватает? Бетси не шелохнулась. Ее блокнот лежал закрытым на коленях. Улыбка оставалась теплой, но глаза – серые, глубокие, как колодец – смотрели на него с неумолимой мягкостью. Она сложила руки. — Натаниель, — ее голос был тихим, но каждое слово падало, как камень в тихую воду. — За все эти пятнадцать дней, на всех языках... два имени звучали чаще других. С особым... накалом. — Она сделала паузу, дав словам осесть. — Имена везде одинаковы. Лола Мальком. И... Мэри.Твоя мать. — Она произнесла их четко, без колебаний. — О них ты говорил с такой яростью, такой болью... даже сквозь барьер языка. Они – центр твоей бури. Обсудим их? Сейчас. Здесь. На любом языке. Натаниель замер. Совсем. Барабанящие пальцы застыли в воздухе. Дыхание перехватило. Весь его мир сузился до этих двух имен, произнесенных вслух в тихом, безопасном кабинете. Лола. Мэри. Они висели в воздухе, как ядовитый газ. Он видел ее – Мэри с сигаретой и безумием в глазах, Лолу с хирургической холодностью и запахом лаванды. Чувствовал, как под толстовкой загораются клейма: "MX" – рваное, ненавистное, "LM" – гладкое, отточенное, вечное. Жар раскаленной вилки. Холод скальпеля. Голоса:  "Щенок!" "Настоящее искусство бессмертно!" Он медленно, очень медленно наклонился вперед. Руки упали с подлокотников, сжались в кулаки на коленях. Костяшки побелели. Он поднял голову. Его голубые глаза, обычно ледяные или яростные, были пустыми. Бездонными. Полными такой древней, выжженной боли, что Бетси едва сдержала вздох. В них не было слез. Только бесконечная усталость и что-то дикое, загнанное в угол. Он смотрел на нее. Минуту. Две. Тиканье часов на стене звучало громко, как удары молота. Потом его губы дрогнули. Сложились в нечто, отдаленно напоминающее горькую, искривленную усмешку. Голос, когда он заговорил, был низким, хриплым, лишенным всякой интонации. Металл, протащенный по камню. — Ладно, — проскрипел он. Одно слово. — Раз тебе недостаточно того, что я уже рассказал... — Он сделал паузу. Глубокий, с надрывом вдох. Выдох. — ...я покажу. — Его взгляд впился в нее, оценивающе, почти выжидающе. — Ты готова, Би? Бетси не моргнула. Не отпрянула. Ее лицо оставалось спокойным, профессиональным, но в глубине серых глаз мелькнуло понимание чудовищной важности момента. Она кивнула. Один раз. Твердо. — Я всегда готова тебя слушать, Натаниель. И видеть. Если это то, что ты хочешь показать. Он не ответил. Он встал. Движения были резкими, угловатыми, как у автомата. Он схватил подол своей темной, просторной толстовки. Не дрогнув, не отводя взгляда от Бетси, он резко дернул ткань вверх, задирая ее до самого подбородка. Холодный воздух кабинета ударил по обнаженной коже торса. Бетси не вскрикнула. Не закрыла глаза. Но ее дыхание на миг остановилось. Все ее профессиональное спокойствие не смогло сдержать едва слышный вдох – не отвращения, а от чистого, леденящего ужаса перед увиденным. Перед ней было не просто тело. Это была карта пыток. Полотно ужаса, выжженное и вырезанное на бледной коже. Сигаретные ожоги, как гнилые кратеры, густо усеивали грудь, живот, плечи. Сеть тонких и глубоких порезов – крест-накрест, дугами – покрывала бока, грудь, сходилась в жуткие рамки вокруг двух самых чудовищных отметин.  Два клейма.  Слева, над нижними ребрами, чуть ниже соска – уродливые, рваные, живые рубцы, сложенные в кривые буквы "МХ". Кожа вокруг них была побелевшей, бугристой, стянутой, с четкими вдавлениями от зубцов вилки. Справа, на том же уровне – глубокие, тонкие, идеально ровные линии, сложенные в каллиграфические, почти элегантные буквы "LM". Шрам был глянцевым, темно-багровым, как рубин, вправленный в кожу. Глубокие рубцы от ударов звездообразной формы у солнечного сплетения. Густой лес тонких белых линий на запястьях. Идеально ровная тонкая белая линия на шее... Бетси сидела неподвижно. Ее лицо было пепельно-серым. Все ее теории, все ее представления о глубине его травмы рассыпались перед этой физической реальностью зла. Она видела боль. Не метафорическую. Осязаемую. Выжженную в плоти. Ее профессионализм кричал: "Не показывай реакции! Сохраняй нейтралитет!" Но ее человеческая часть онемела от чудовищности увиденного. Она видела не шрамы. Она видела историю пыток. Историю, рассказаную кожей и рубцовой тканью. Натаниель стоял. Руки с зажатой толстовкой были подняты. Он не дрожал. Не пытался прикрыться. Он смотрел на Бетси своими пустыми голубыми глазами. В них не было вызова. Не было стыда. Была только тяжелая, нечеловеческая усталость и немой вопрос:  "Довольно? Теперь ты видишь? Теперь ты понимаешь, почему я не могу? Почему я функционален – это чудо?" Воздух в кабинете застыл. Запах лаванды внезапно показался Бетси приторным, неуместным. Единственным звуком было их дыхание – его ровное, натянутое, как струна, и ее – сбивчивое, едва слышное. Она видела не просто шрамы. Она видела два клейма собственности. "MX" – собственности матери-чудовища. "LM" – собственности Лолы, возведенной в ранг извращенного искусства. Она видела попытки вырваться – рубцы на запястьях. Видела грань между жизнью и смертью – линию на шее. — Теперь... — голос Натаниеля прервал тишину. Он звучал хрипло, но удивительно спокойно. — ...теперь ты знаешь, о ком я говорил. О чем кричал на всех языках. — Он медленно опустил толстовку. Ткань скользнула вниз, скрывая кошмар, как занавес. Он сел обратно в кресло, движения вдруг стали медленными, обвисшими, будто демонстрация отняла последние силы. — Это их подпись. Их "искусство". Их уроки. — Он замолк, уставившись в пол перед собой. — Говорить больше не о чем, Би. Все... все уже сказано. Здесь. — Он ткнул пальцем себе в грудь, где скрывались клейма. Бетси молчала несколько долгих секунд. Она собирала себя по кусочкам. Ее профессионализм вернулся, но теперь он был тяжелее, пропитанный знанием. Она видела дно. И понимала, что его "функциональность" – это титанический подвиг ежедневного выживания. — Спасибо, Натаниель, — ее голос был тихим, чуть дрожащим, но твердым. — Спасибо за доверие. За... за то, что показал. — Она сделала глубокий вдох. — Это невероятно много. И... невероятно тяжело. Я вижу. — Она подчеркнула последние слова. Я вижу тебя. Вижу твою боль. Твою историю. — На сегодня... сегодня достаточно. Больше чем достаточно. Ты сделал огромный шаг. Он не ответил. Просто сидел, сгорбившись, глядя в одну точку на ковре. Его руки лежали на коленях ладонями вверх, пальцы слегка подрагивали. Но граница была обозначена не словами, а кожей и шрамами. Он показал ей самое сокровенное – свою физическую боль, воплощение кошмара. И выжил. Он высидел оставшиеся минуты сеанса в тяжелом молчании, а Бетси не пыталась его нарушить. Она просто была рядом. Принимая тяжесть его дара. Его немой крик: "Вот кто они. Вот что они сделали. Теперь ты знаешь." Когда он уходил, его спина была прямее, чем когда он вошел. Он нес свой груз. Но теперь он знал – кто-то еще видел его истинный вес. Достаточно. Ресторан "Le Jardin". Балтимор. Тишина здесь была дорогой, но сегодня – комфортной. Солнечный свет играл в хрустале, запах свежего хлеба смешивался с ароматом кофе. Натаниель отодвинул изысканный салатник с чем-то зеленым, с тоской глядя на меню. Пиццы бы… Напротив Нейтон, безупречный в темно-синем костюме, изучал его с легкой усмешкой. — Пять обедов, — напомнил Нейтон, отхлебывая минералки. Голос ровный, но в глазах – искра теплого подтрунивания. — Первый оплачен… ну, знаем чем. Остальные четыре я намерен получить без эксцессов. Начнем с простого. Твой… коллега по защите ворот. Миньярд. Как он? Голова еще напоминает о гравитации? Или уже вернулся к привычному мрачному бодрствованию? Натаниель фыркнул, отодвигая излишне художественно оформленную тарелку. — Коллега? — парировал с сарказмом. — Он называет это «терпением, пока идиоты бегают». Голова цела. Тошнота прошла. Свет и грохот все еще ненавидит, но научился не морщиться так, будто его пытают. Прогресс. Доволен, нянька? — Доволен? — Нейтон поднял бровь. — Я заплатил за неделю круглосуточной охраны твоего кампуса, пока он там… восстанавливался. Мой финансовый отдел плакал кровавыми слезами. Но да. Прогресс. — Он отрезал кусочек стейка. Взгляд стал чуть серьезнее, но без давления. — А ты? После Колумбии? После… всего? Команда не достает? Натаниель покрутил в руке нож. Не угрожающе. Просто так. — Достают. По-разному. — Пауза. Он посмотрел в окно, на заснеженный город. Голос стал тише, естественнее. — Но… да ладно, Нейт. С ним… это странно. — Он наконец посмотрел на брата. Прямо. — Он меня бесит. Постоянно. Своей невозмутимостью. Своей… чертовой уверенностью, что мир вращается вокруг его молчания. — Он ткнул вилкой в безобидный помидор. — Но когда его нет рядом… черт. Мир грохочет как-то громче. И я… ловлю себя на том, что ищу его. На поле. В коридоре. Просто… чтобы убедиться, что он там. Что он цел. Глупо, да? Переживать за того, кто первым делом назовет тебя идиотом за эти переживания. Тишина повисла теплая. Значимая. Нейтон отложил нож и вилку. Улыбнулся – не привычной светской улыбкой, а по-братски, с легкой грустинкой. — Глупо? Нет. Опасно? Возможно. Особенно с вашими характерами. — Он покачал головой. — Но я видел тебя до. И вижу сейчас. С ним… ты не так часто напоминаешь бомбу замедленного действия. Это стоит чего-то. Даже его уникального… обаяния. — Он усмехнулся. — Просто… будь осторожен. С ним. И с собой. Серьезные чувства – это минное поле для таких, как мы. Натаниель хмыкнул. Признание было принято. Без осуждения. Словно камень с плеч. — Осторожен? Я? — Он сделал вид возмущения. — Я сама осторожность в джинсах. Ладно, доктор Фил. Хватит про мои сердечные терзания. Твои-то как? — Он лукаво приподнял бровь. — Шедевр японского минимализма все еще хмурит брови над твоими отчетами? Или… — нарочито томный взгляд, — …вы уже перешли к стадии обсуждения интерьера совместного пентхауса? Говорят, он помешан на твоем… кофейном вкусе. Это правда? Нейтон закатил глаза, но румянец легкой волной прошелся по его щекам. Редчайшее явление. — О Боже, Нат, — он потер переносицу, но улыбка не сходила с губ. — Ичиро… Ичиро не «хмурится над отчетами». Он их испепеляет взглядом, если что-то не так. — Он смягчился. — Но… да. Он помешан. На моем кофе. На моих дурацких узорах на носках. На… — он смущенно махнул рукой, — …всем. Это… сюрреалистично. Видеть его… таким. Не наследником клана. А просто… парнем. Который может просидеть полчаса, наблюдая, как я вожу пальцем по экрану планшета. И говорит, что это… медитативно. — Нейтон покачал головой, смешался и рассмеялся. Настоящим, легким смехом. — Я думал, сойду с ума от его контроля. А сошел с ума от… этого. Натаниель наблюдал за братом. За этим непривычным сиянием, за смущением. Это было… ново. И обезоруживающе искренне. — Медитативно, — повторил Натаниель с убийственной серьезностью. — Значит, пока ты медитируешь над цифрами, он медитирует над тобой. Глубоко. По-дзенски. — Он не удержался от ухмылки. — Поздравляю, брат. Ты нашел человека, который любит тебя за твои… электронные таблицы. Это редкость. Почти как единорог. Только опаснее. Гораздо. — Спасибо за поддержку, — фыркнул Нейтон, но глаза смеялись. — Он не опасен… для меня. Это главное. А таблицы… — он пожал плечами, — …я делаю их особенно эстетичными. Для него. — Он признался в этом легко, без стыда. — Теперь ты понимаешь, почему я не могу просто взять и «найти лучших копателей», как ты советовал? Он бы… не одобрил. Считает, что я должен держаться подальше от грязи. Буквально. — Романтик, — констатировал Натаниель, доедая салат. В его голосе не было сарказма, только легкое удивление. — Значит, мой брат, калькулятор в костюме, связался с якудзой-романтиком. Мир сошел с ума. Но… — он поднял бокал с водой, — …за это. За то, что он заставляет тебя улыбаться так… глупо. И за то, что не дает тебе пачкать руки. Пусть даже его методы… специфичны. Нейтон чокнулся своим бокалом. — Всегда пожалуйста. Но учти, следующий обед – без подколов про мою личную жизнь, твои душевные метания и… — он сделал паузу, — …особенности моей второй половинки. — Он подмигнул. — Я заказываю тебе десерт. Самый сладкий и приторный. А ты будешь его есть. Без ворчания. Договорились? Натаниель закатил глаза, но улыбнулся по-настоящему. — Договорились. Но если этот «самый сладкий» окажется безе или павловой… — он пригрозил ложкой, — …я расскажу Ичиро про тот случай в Париже, когда ты пытался говорить по-французски. Помнишь? «Омлет с удовольствием»? Нейтон застонал, но смеялся. — Ты монстр, Натаниель. Абсолютный монстр. Ладно. Шоколадный фондан. И точка. Они доедали обед, перебрасываясь легкими колкостями, как мячиками. Воздух между ними был легким, теплым, наполненным непривычным для Веснински доверием и пониманием. Два брата. Два заносчивых, саркастичных одиночки. Нашли друг в друге родственную душу. И, возможно, единственных людей, перед кем могли позволить себе быть… просто людьми. С дурацкими влюбленностями, страхами и слабостями. И с шоколадным фонданом на десерт. Кабинет Бетси Добсон. До зимнего банкета: 3 дня. Тишина кабинета сегодня была знакомой. Как старый, немного навязчивый, но привычный свитер. Двадцать дней подряд в этих стенах сделали свое дело. Натаниель сидел, не съежившись на краю кресла, а откинувшись, пальцы лениво перебирали капюшон темной толстовки. Он только что закончил свой ритуальный спич о банкете, но без прежнего накала ярости. Скорее, с усталым отвращением. — …все тот же цирк уродов, Би, — буркнул он, глядя в потолок. — Толпа. Гул. Идиоты в блестках. Те же вопросы, только под новогодний соус. «О, Веснински! Как ваше… восстановление?» — он передразнил фальшиво-участливый тон. — Подразумевая шрамы. Или маму. Или и то, и другое. — Он фыркнул, но уже без ледяного шипа. — Предсказуемо. Скучно. Как эти твои двадцать дней обязательного присутствия. Бетси улыбнулась, не обижаясь. Ее блокнот лежал закрытым. Она видела разницу. Раздражение осталось, но панический страх под ним приглушился, уступив место привычной досаде. — Слышу, что банкет – всё ещё мощный триггер, но уже больше раздражитель, чем угроза, — отметила она. — Прогресс. Планируешь тактику выживания? Или доверишься старой схеме? — Она знала о прошлом банкете. Знала, что он не был один. Он уже рассказал ей. Слишком много рассказал после показа шрамов. Натаниель перевел взгляд на нее. Голубые глаза были усталыми, но без прежней дикой тревоги. — Старая схема, — сказал он просто. — Пойду с Эндрю. Как в прошлый раз. — Он сделал паузу, покрутив капюшон. — Ему это тоже не благовоние, знаешь ли. Толпа, шум… его собственная адская мигрень после сотрясения может аукнуться. Но… — он сглотнул, слова давались чуть труднее, — …имеем меньше шансов, что я кого-нибудь прибью. Или сам разобьюсь. Потому что он… там. Бетси кивнула. Она знала, как важен был прошлый опыт. — Значит, вы будете командой против хаоса, как и тогда, — констатировала она. — Это сильная стратегия. Основанная на проверенном опыте. Ты уже говорил с ним? Он согласился? Натаниель вдруг напрягся. Едва заметно. Пальцы сжали ткань капюшона. — Еще нет, — ответил он, слишком быстро. Отвернулся к окну. — Но… он согласился тогда. Значит, согласится и сейчас. — Голос звучал так, будто он пытался убедить в этом скорее себя, чем Бетси. Страх отказа – глухой, иррациональный – все еще жил где-то глубоко. Отказ Эндрю был бы не просто неудобством. Это был бы крах хрупкой уверенности, что их странный альянс – нечто постоянное. Что он может на него рассчитывать. — Натаниель, — голос Бетси был мягким, но настойчивым. — Прошлый раз было… иначе. Перед игрой с «Воронами». Была цель. Была миссия. Сейчас… это просто банкет. Ты просто просишь его пойти с тобой. В место, которое он тоже ненавидит. Просто чтобы быть рядом. Это другой уровень… близости. Готов ли он к этому? Готов ли ты к его возможному «нет»? Натаниель замер. Он не думал об этом. Думал только о том, что Эндрю должен быть там. Потому что так уже было. Потому что с ним было… терпимее. Мысль о том, что Эндрю может сказать «Зачем? Сам справишься» или «Не хочу тратить вечер на твои фобии» – эта мысль обжигала. — Если скажет «нет», — он выдохнул резко, пытаясь вдохнуть в слова безразличие, — …значит, пойду один. Выживу как-нибудь. Как выживал до него. — Но в его глазах мелькнула тень той старой, знакомой пустоты – пустоты до того, как Эндрю стал его «стеной». — А если скажет «да»? — Бетси не давала спрятаться. — Как вы будете взаимодействовать? Банкет – не корт. Там нет четких правил игры. Как он сможет помочь, если тебя накроет? Как ты поможешь ему, если его старая травма головы отзовется в этом гвалте? Вы обговорите сигналы? Как в прошлый раз? Натаниель нахмурился. В прошлый раз… они не обговаривали. Они просто были. Доверяли инстинкту. Но теперь… теперь было иначе. Он знал цену Эндрю. Значимость его присутствия. И свою зависимость от него в этом хаосе. — Сигнал… — он пробормотал, глядя на свои руки. — Один. Как ты советовала. «Уходим». — Он поднял взгляд, встретил ее глаза. — Если станет невмоготу. Мне. Или ему. Скажу ему это. Одним словом. Он… поймет. — Он вспомнил, как Эндрю понимал без слов в Колумбии, в комнате после Дрейка. Как ловил его панический взгляд на прошлом банкете. Бетси улыбнулась – тепло, с искренним одобрением. — Это мудро, Натаниель. Очень мудро. «Уходим» – это не слабость. Это забота. О себе. И о нем. — Она подчеркнула последнее. — Пригласить его – уже акт доверия. Обсудить сигнал – акт уважения к вашим общим границам в этой… миссии выживания. Двадцать дней здесь научили тебя не только терпеть мои вопросы, — она добавила с легкой иронией, — но и тому, что договоренности помогают. Натаниель фыркнул, но в уголках его губ дрогнуло подобие улыбки. — Твои вопросы все еще раздражают, Би. Как проклятая розовая резинка в волосах. Но… да. Как зубная боль. Раздражает, но полезна. — Он встал, потягиваясь. — Ладно. Сказал. Теперь осталось только… пригласить его. И не получить по лицу за беспокойство. — Он повернулся к выходу, но задержался у двери. Не оглядываясь. — Спасибо. За… за то, что не напомнила, что прошлый раз я его чуть не притащил силой. Хотя он потом не жаловался. Наверное. — Удачи, Натаниель, — Бетси ответила, и в ее голосе звучала легкая улыбка. — С приглашением. И помни: даже если он назовет тебя идиотом за просьбу, согласие – это его способ сказать, что он хочет быть рядом. Даже на проклятом банкете. Он вышел, не оборачиваясь. В коридоре он не прислонился к стене. Просто стоял секунду, глядя в пустоту. В груди было тесно от страха перед отказом, но и от странной… надежды. Он знал Эндрю. Тот мог огрызнуться. Назвать его идиотом. Но он пошел тогда. И, черт возьми, он пойдет и сейчас. Потому что банкет – это ад. А Натаниель Веснински и Эндрю Миньярд… они были друг для друга единственной тенью в этой пустыне. И двадцать дней терапии научили его хотя бы попытаться попросить о тени, а не просто молча ожидать ее. Это был прогресс. Медленный. Колючий. Как сам Эндрю. Но – прогресс. Он тронулся с места, направляясь искать своего «скорпиона». Приглашение висело на кончике языка, тяжелое и неловкое, как признание: «Пойдем в ад? Со мной? Чтобы было меньше... пустоши внутри.» Крыша общежития. 21:47. Холод выбеливал дыхание в узкие фабрики дыма. Город внизу лежал заледеневшим коллажем огней. Натаниель стоял у парапета, спиной к Эндрю, который прислонился к ржавой вентиляционной решетке, зажигая сигарету. Оранжевый огонек выхватил из темноты скулу, тень под глазом, линию сжатых губ. Запах табака въедался в мороз. Тишина была их союзником, но сегодня в ней звенели невысказанные слова. Натаниель повернулся. Оперся спиной о ледяной бетон, лицом к Эндрю. Сигаретный дым висел между ними занавесом. — Ты сказал тогда, — начал Натаниель, голос намеренно громкий, рубящий тишину. Он смотрел не в глаза, а чуть левее, на воротник Эндрю. — В Колумбии. Что… тоже хочешь меня поцеловать. Иногда. — Он выбросил слова как ножны – пустые, но напоминающие о лезвии внутри. Эндрю не пошевелился. Только вдохнул дым, медные глаза в полутьме сузились до щелочек. Голос низкий, ровный, без единой ноты повышения: — Заткнись. Не угроза. Факт. Как констатация погоды. Но Натаниель не заткнулся. Его губы растянулись в нелепую, вымученную ухмылку. Вызов принят. — О, — протянул он, подражая интонации Эндрю, но с нервной дрожью под ней. — Значит, помнишь. Отлично. Так вот… — Он сделал шаг вперед. Дым щипал глаза. — Слышал я… — театральная пауза, — …что перед таким делом полагаются свидания. Глупость, конечно. Но… формальность. — Он нарочито поднял бровь. — Чтобы не шокировать нежные души. Хотя наших душам уже ничего не страшно. — Он махнул рукой в сторону кампуса внизу. Эндрю выдохнул струю дыма почти ему в лицо. Не отстраняясь. — Ты несешь ахинею, Веснински. Как всегда. — Отбил пепел. Резко. — У Би кончились темы? Или ты просто деградируешь с каждой сессией? — Возможно, — парировал Натаниель, ухмылка стала шире, безумнее. Балансировал на лезвии. — Но коль скоро мы заговорили о формальностях… — Он вдохнул полной грудью, мороз обжег легкие. — Пойдешь со мной на зимний банкет? Как на… свидание? — Слово «свидание» он выговорил с нарочитым, издевательским сарказмом, будто сам ему не верил. — Там будет пиздец. Но… вдвоем, может, будет… терпимее? Или хотя бы веселее смотреть, как я борюсь с позывом кого-нибудь придушить? Тишина. Густая. Напряженная. Эндрю не двигался. Сигарета тлела. Он смотрел на Натаниеля. Сквозь нервную ухмылку, сквозь дрожь в спрятанных в карманах руках, сквозь вызов в голубых глазах. Видел абсурд. И… жуткую логику. Банкет был адом. Но ад вдвоем… был знакомым пейзажем. Он сделал последнюю затяжку. Швырнул окурок на бетон, раздавил каблуком с финальным хрустом. Поднял взгляд. Медные глаза – ледяные, нечитаемые – впились в Натаниеля. — Боже, ты такой надоедливый, — произнес он с леденящей, почти скучающей интонацией. — В прошлый раз, когда я держал нож у твоего горла, приглашение было… романтичнее. — Сарказм висел в воздухе, тяжелый и острый, как клинок в ту самую ночь в пентхаусе. Он повернулся к выходу, толкая дверь плечом. Не оглядываясь, бросил через плечо: — Ладно. Только ради того, чтобы ты заткнулся и не орал там как резаный. И… — дверь уже начинала закрываться, его голос прозвучал приглушенно, но четко: — …тихо там будь. Не выебывайся. Мне этот галдеж тоже не нужен. Дверь захлопнулась. Натаниель замер. Морозный воздух обжег легкие. Его нелепая ухмылка расползлась в широкую, немую, немного безумную улыбку. Ни пощечины. Ни "идиота". Никаких "свиданий". Просто "ладно". И "тихо будь". Что в криптографии Эндрю Миньярда означало:  "Да, иду. Да, буду рядом. Да, ты невыносим, но ты мой невыносимый идиот. И шуметь не дам." Он запрокинул голову, глядя на редкие, бледные звезды. Короткий, резкий свист сорвался с его губ – смесь облегчения, триумфа и предвкушения хаоса. Банкет. Ад. Но с его стеной. С его скорпионом. С человеком, который соглашался идти в пекло, лишь бы Натаниель "не орал как резаный" и помнил про тишину. Они просто шли вместе. Как всегда. Никто не заметит разницы. Никто не поймет, что за этим "ладно" и "тихо будь" – целая вселенная их немого договора. Натаниель достал пачку, закурил. Он начал носить ее с собой постоянно, вдруг пригодится. Дым смешался с морозом и с его улыбкой. Тихо будь. Ладно, Миньярд. Будет тебе тихо. Как нож в ножнах. Как наш разговор на крыше. Как все, что между нами есть – острое, молчаливое, и на грани. Но – вместе. Он затянулся, глядя на захлопнутую дверь. Главное приглашение было принято. Остальное – детали. И тишина.