MX/LM

Солнечный луч пробился сквозь щель в шторах, уперся прямо в лицо. Натаниель застонал, натянул одеяло на голову. Но мысль, как назойливая оса, уже жужжала в черепе, не давая снова провалиться в сон. Эндрю согласился. Он лежал неподвижно, впитывая это знание кожей, костями, каждой усталой мышцей. События вчерашнего вечера на крыше проносились кадрами: его собственная издевка ("свиданием"), привычный сарказм Эндрю... и его ответ. Лаконичный, сухой, но – согласие. Эндрю согласился. Натаниель резко сел на кровати. Волосы торчали во все стороны, веснушки на бледной коже казались ярче на фоне темных кругов под глазами. Он схватился за голову. Боже. ЭНДРЮ СОГЛАСИЛСЯ. И НАШИМ ОФИЦИАЛЬНЫМ ПЕРВЫМ СВИДАНИЕМ БУДЕТ ЧЕРТОВ БАНКЕТ? Сердце колотилось где-то в горле. Представление банкета – море чужих людей, гул голосов, духи, возможные прикосновения, неизбежные провокации, "Вороны" с их ядовитыми улыбками, давящие стены – обрушилось на него лавиной. Пот струйкой скатился по виску, хотя в комнате было прохладно. Ну нет. Боже боже. Там же точно что-то как обычно пойдет не так. Обязательно. Рико ляпнет гадость. Или журналисты пристанут. Или эта дурацкая музыка заглушит Эндрю, если он что-то скажет. Или я... я просто не смогу дышать. И все это – наше "первое свидание"? Нет. Нельзя. Это... извращение. Он вскочил, начал мерить комнату шагами. Короткие, нервные. Взгляд метался, не находя точки опоры. Жан, еще спящий на своей кровати, хмыкнул во сне и перевернулся на другой бок. Я должен это исправить. Нужно... что-то другое. До банкета. Настоящее. Тишина. Без людей. Без ожиданий. Без этого... цирка. Он остановился у окна, глядя на пустынный в это утро кампус. Мысли крутились, отбрасывая одну нелепую идею за другой. Ресторан? Свечи? Разговоры?  Нет. Они оба взорвались бы от неловкости за первые пять минут. Они не умели делать "романтику". Не хотели даже пробовать. Это было бы фальшью, пародией на то, что от них ждут. Внезапно картинка сложилась. Ясная, простая, как удар клюшкой. Лес. Ночь. Звезды. Никого. Он почти физически ощутил холодок ночного воздуха, запах хвои и земли, бездонную черноту неба, усыпанную алмазной крошкой. Тишину, прерываемую только шелестом листьев и их собственным дыханием. Никаких стен. Никаких глаз. Только небо и... Эндрю. Да. План оформился мгновенно, с военной точностью. Сегодня вечером. Ждать после банкета – значит рисковать, что все пойдет наперекосяк там, и это пятно ляжет на их... на это. На то, что должно быть просто их.  Он быстро оделся в тренировочные штаны и толстовку, стараясь не шуметь. Взгляд упал на кошелек. Мороженое. Ванильное. Для него. Потом пицца? Что-то простое, без изысков. И плед. Толстый, шерстяной. Чтобы не замерзнуть на земле. Купить синий холодильник? Мысль заставила его чуть не фыркнуть. Слишком громоздко. Нелепо. Достаточно сумки-холодильщика из супермаркета. И машина Нейтона, которую тот оставил на случай "чрезвычайных происшествий". Это подходило под определение. Он тихо вышел из комнаты, уже составляя в голове список: супермаркет за углом (холодильник, мороженое, возможно, бутылка колы), потом пиццерия (что-нибудь с мясом, без ананасов – Эндрю их терпеть не мог), затем – забрать плед из пентхауса. И к вечеру... в лес. Координаты он знал – тихое место у озера, куда однажды случайно забрел во время ночного бега. Солнце поднималось выше. Предстояла тренировка, раздевалка, весь этот ад... Но теперь у него была цель. Маленькая, своя, тихая. Исправить то, что он сам сломал своей глупой фразой. Дать им шанс на их версию вечера, прежде чем банкет все испортит. Он почти чувствовал холодок ночного воздуха на щеках, глядя на яркое утро. Сегодня вечером. Обязательно. Утренние Пары (Лекционный Корпус): Пары прошли как в тумане. Профессор по психологии что-то вещал о визуализации успеха, размахивая руками у доски. Натаниель уставился в окно, где ветер гнал по небу редкие облака. Его блокнот оставался чистым, если не считать одного слова, выведенного с нажимом в углу страницы: ЛЕС. Машина – ключи в кармане куртки. Сумка-холодильник – куплена, лежит в багажнике. Мороженое ванильное – взять ПОСЛЕ пиццы, иначе растает. Пиццерия "У Тони" – открыто до 23:00, заказать "Охотничью", без ананасов, черт возьми. Плед – старый, шерстяной, из пентхауса, в шкафу у окна. Координаты: 34.7821° с.ш., 82.4012° з.д. Проселок после поворота на вышку... Как сказать ему? Нет. Не говорить. Сказать – значит дать шанс отказать. Или насмешкам. Просто... сделать. Подойти после тренировки. "Садись в машину". Он сядет? Наверно. Спросит "Куда?". Ответить "Увидишь". Он зафыркает. Скажет что-нибудь про закапывание тел в глуши. Но сядет. Должен сесть. Рука сама потянулась к мобильному в кармане, проверить заряд. 87%. Хватит. Навигатор съест процентов 15 за дорогу. Взять power bank? Нет, лишнее. Он дорогу помнит. Обед с Кейтлин (Столовая): Кейтлин, сияя, выложила перед ним контейнер с домашним чили и кукурузным хлебом. Она трещала без остановки: — ...и Аарон такой милый, он сам предложил помочь с проектом по биохимии, хотя я знаю, он ее терпеть не может, просто потому что у меня дедлайн горят, а он... Нат? Натаниель? Ты меня слышишь? Он сидел, уставившись в тарелку. Вилка замерла на полпути ко рту. В голове проигрывался сценарий: Выезд с парковки в 19:30. Дорога – 40 минут. Заехать за пиццей – 10 минут. Итого на месте к 20:20. Закат уже будет. Но звезды – позже. Значит, сначала пицца. Потом, когда стемнеет – мороженое. Плед расстелить на капоте? Или на земле? Земля холодная, но капот... металл остынет быстро. Значит, земля. Но под плед – что? Картон? Или просто плед достаточно толстый? Нужно проверить... — Натаниель Веснински! — Резкий щелчок пальцами прямо перед его носом заставил его вздрогнуть. Вилка звякнула о тарелку. Он моргнул, фокусируясь на раздраженном лице Кейтлин. — Эй, ты тут? Физически – да. А ментально – где? На Марсе? Я уже пять минут рассказываю про кота соседки, а ты даже чили не ешь! Оно невкусное? — Она нахмурилась, ткнув ложкой в его контейнер. Натаниель медленно перевел взгляд на чили, потом обратно на нее. — Я тут. Чили... нормальное. Кот. Да. — Он механически сунул в рот ложку еды. Горячее. Острое. Он проглотил, почти не чувствуя вкуса. Ванильное мороженое. Надо взять две ложки. Чистые. И салфетки. Много салфеток. Он ненавидит липкие руки. — Нормальное?! — Кейтлин фыркнула. — Это шедевр моей бабушки! Ладно, вижу, тебя сегодня в облаках унесло. С Аароном тоже что-то задумчивый. Мужчины! — Она покачала головой и снова погрузилась в рассказ о коте, который умудрился залезть в посудомойку. Натаниель кивал в такт ее словам, но его мозг уже вернулся к расчетам: Температура ночью опустится до +5. В свитере и куртке ему будет норм. Мне – тоже. Но плед все равно нужен. На всякий случай. И термос? Нет. Лишний груз. Колу купил. Холодную. Он любит холодную колу. Или воду? Воду тоже купил... Он доел чили на автопилоте, ухо все же ловя обрывки фраз Кейтлин про "лапами в фарфор" и "мыльную пену по всему полу". Его пальцы сами по себе постукивали по столу, отмеряя секунды до вечера. До леса. До звезд. До их версии правильного начала. Кабинет Бетси Добсон. 1,5 часа до тренировки.  — И он согласился. — Натаниель замолчал цепляясь взглядом за, кажется, новую морщинку Би. — И, Би… Он согласился на гребаное свидание.  Бетси отпила чай, что вечно был под рукой, поставила кружку и подняла свой пронзительный взгляд, встречая такую искрящуюся сейчас голубизну.  —Натаниель — мягко начала психолог — Это именно то, о чем мы вчера говорили. Он согласился идти с тобой на банкет, разве это не было конечной целью?  Холод в глазах Натаниеля, казалось, гулом прошел по кабинету. Он выпрямился и усмехнулся. Коротко. Иронично.  — Ох. — он театрально выдохнул кладя руку на сердце — ты хоть представляешь, Би? — Натаниель откинулся в кресле, уголок губ дрогнул в кривой, почти безумной усмешке. Голос звучал ровно, но с отчетливой ноткой саркастичного отчаяния. — Он согласился. На гребаное свидание. На банкет. То есть, формально, я пригласил его в самое пекло, полное людей, которые нас ненавидят, кричащих репортеров и Рико, который наверняка припас что-то особо вонючее. И он сказал "ладно". Чтобы я заткнулся и был тихим. — Он провел рукой по лицу, оставив на мгновение ладонь на глазах. — Это как назначить первое свидание в эпицентре торнадо. Или на ринге с голодным медведем. Гениально, Веснински. Просто гениально. Бетси наблюдала за ним, ее взгляд был спокоен, аналитичен. Она не улыбалась его сарказму, но и не осуждала. — Ты испытываешь стресс, потому что место, которое кажется тебе неподходящим, даже враждебным, стало местом вашего... первого шага, — констатировала она. — Неподходящим? — Натаниель фыркнул, убрав руку с лица. Его голубые глаза сверкнули холодным огнем. — Это ад в миниатюре, Би. И я туда его веду. Добровольно. Я даже... — он сделал паузу, иронично приподняв бровь, — ...на секунду подумал спросить совета у Эллисон. Представляешь? Эллисон! Она бы устроила нам фотосессию с голубями на закате или что-то столь же невыносимое. К счастью, здравый смысл вовремя вернулся в виде образа ее розового лимузина. — Он покачал головой. — Нет. Я не Эллисон. Он не Кевин. Нам не нужны голуби. Нам нужно... тихо. И подальше от всех. Он выпрямился, его взгляд стал цепким, сосредоточенным. Исчезла истерика, осталась только привычная, стальная решимость. — Я уже все продумал. Сегодня вечером. Лес. У озера. Звезды. Пицца. Ванильное мороженое. Плед. Никаких людей. Никакого шума. Только... тишина. Наше. До этого проклятого банкета. Исправить свою же глупость. Дать нам шанс на нормальный старт. Ну, на наш нормальный. Без люстр и репортеров. Бетси внимательно смотрела на него. В ее глазах мелькнуло что-то – может, понимание, может, легкая тревога. — Лес, звезды, мороженое, — повторила она нейтрально. — Это звучит... спокойно. А Эндрю? Ты уверен, что это то, чего он хочет? Что он согласится на такую... импровизацию? Натаниель на секунду замер. Вопрос повис в воздухе. Не то чтобы он не думал об Эндрю – его план полностью строился на понимании Эндрю. Но формулировка Бетси... "Ты уверен, что это то, чего он хочет?" Она слегка кольнула. Заставила на долю секунды усомниться в своей всеведующей уверенности. Но только на долю секунды. Он встретил взгляд Бетси. Его голубые глаза были ясными, почти бездонными, полными той странной, непоколебимой убежденности, которая иногда его посещала. — Он не будет против, — сказал Натаниель просто, без тени сомнения. Его голос был ровным, как лезвие. — Я знаю. Тишина. Пространство. Никакого пафоса. Никаких ожиданий разговоров. Просто... быть. Это... его стихия. Наша стихия. — Он чуть склонил голову. — А если будет против... не сядет в машину. Или скажет "разворачивай". И точка. — Он пожал плечами, как будто это было самым очевидным и простым выходом. — Я не привяжу его к сиденью. Просто... предложу альтернативу цирку. Считай, это прогулка с маньяком в лес. С пиццей. Он же любит риск. В его тоне не было вызова, только холодная, почти математическая уверенность. Он зналЭндрю. Знавал его реакцию на навязчивость, на фальшь, на духоту. Знавал его потребность в контроле. Этот план давал Эндрю все рычаги: сесть или не сесть, остаться или уйти. Это было честно. Это было их. Бетси молчала несколько секунд, изучая его лицо. Потом медленно кивнула. Не одобрение, не осуждение. Просто констатация. — Ты решил. Ты действуешь. И ты даешь ему выбор. — Она отпила чай. — Остается только посмотреть, куда приведет эта... прогулка с пиццей. Натаниель ответил ей своей кривой, почти невидимой улыбкой. Выбор. Именно. Он дал Эндрю выбор еще на крыше. И Эндрю уже выбрал "да". Теперь Натаниель просто менял локацию. На ту, где у "да" был шанс не утонуть в банкетном аду. Он встал. — Посмотрим, — сказал он уже у двери, голос снова обрел привычную, чуть отстраненную ровность. — Спасибо за... эм... возможность озвучить абсурд. Теперь мне надо успеть купить мороженое до тренировки. И найти тот чертов плед. Он вышел в прохладный коридор, на ходу нащупывая в кармане телефон, чтобы уточнить время работы "Тони". Звонок застал его врасплох. Нейтон. Натаниель вздохнул, приняв вызов. — Что. — Повернись, — прозвучал в трубке голос брата, непривычно мягкий. Натаниель замер, потом медленно развернулся. В дальнем конце коридора, у огромного окна, выходящего на газон, стояли двое. Нейтон – и их отец, Натан Веснински. Оба смотрели на него. Отец казался... неловким. Не в своей сверхдорогой, безупречной шкуре. Натаниель резко положил трубку, сунул телефон в карман и медленно пошел к ним. Каждый шаг отдавался гулко в внезапно наступившей тишине коридора. Его мозг лихорадочно соображал:  Отец. Здесь. Сейчас. Зачем? Упреки? Охрана? Лола? Время! Мороженое! Плед! Он остановился в метре от них, скрестив руки на груди. Щит. Защита. — Натаниель, — начал Натан. Его голос звучал глубже, тише обычного, без привычной властной нотки. Он сделал шаг вперед. — Я... мы не задержем. Просто... хотел увидеть тебя. Услышать, что ты в порядке. После... всего. Он замолчал, словно подбирая слова, что для него было нетипично. Его взгляд скользнул по лицу сына, задержался на синяках под глазами, на напряженной линии губ. — Я знаю, что слова... сейчас значат мало. Что я... — он сжал губы, — ...недостоин просить ничего. Но я хочу, чтобы ты знал. Я горжусь тобой. Не игрой. Хотя и игрой тоже. Ты... сильный. Сильнее, чем я мог представить. И я... — Натан запнулся, его взгляд стал влажным. Он быстро отвернулся, смотря в окно. — Я просто хочу, чтобы у тебя было все необходимое. Чтобы ты был... защищен. В безопасности. Он повернулся обратно, его лицо снова под контролем, но в глазах осталась тень той неловкой уязвимости. Он протянул руку. В ней блеснули ключи с характерным логотипом. — Это... твое. От меня. Не отступные. Не попытка купить. Просто... машина. Надежная. Чтобы не думать о дороге. Чтобы... ездить куда захочешь. Когда захочешь. — Он кивнул в сторону парковки за окном. Там, четко выделяясь на фоне студенческих тачек, стоял новый, угольно-черный BMW X5. Натаниель смотрел на ключи, потом на отца, потом снова на ключи. Весь его тщательно выстроенный план – мороженое, пицца, плед, лес – на секунду рухнул под тяжестью этого жеста. Голоса в голове кричали о ловушке, о долге. Но под ними, глубже, было просто изнеможение. Огромная, давящая усталость от борьбы, от страха, от постоянного напряжения. И стресс, свинцовым колоколом звенящий в висках после разговора с Бетси и перед безумным вечером. Он не стал спорить. Не стал колоться. Он просто медленно протянул руку и взял ключи. Холодный металл впился в ладонь. — Тебе стоит поучиться у Нейтона, — произнес Натаниель тихо, голос ровный, но без привычной ледяной колкости. Он кивнул в сторону брата. — Он знает, как не давить. Натан на мгновение сжал губы, но кивнул, приняв укол. Потом в его глазах мелькнул знакомый, острый, почти злой огонек. Он чуть склонил голову. — О, — сказал он с легкой, ядовитой усмешкой. — Так мне подождать, пока ты еще кого-нибудь убьешь? Чтобы получить следующий урок вежливости? Натаниель взглянул на него. И вдруг... рассмеялся. Коротко, резко, почти истерично. Звук был неожиданным и хриплым. — Запасись терпением, старик, — он сунул ключи в карман джинсов, поворачиваясь к выходу. — И спасибо за тачку. Ауди... оставлю на память. О том, как надо ценить подарки. Он не оглядываясь пошел к стеклянным дверям, ведущим на парковку. За спиной он чувствовал взгляд отца – смесь растерянности, досады и чего-то еще, что могло быть... надеждой? – и легкий, одобрительный кивок Нейтона. Его пальцы сжимали ключи от BMW. Его машина. Теперь точно его. Безумие продолжалось. Тренировка превратилась в адское чистилище. Каждая минута на паркете тянулась как резина. Каждый пас, каждый отбор мяча Натаниель делал с ледяной точностью автомата, но его мысли были далеко – в сумке-холодильнике в багажнике его машины, в пиццерии "У Тони", в шерстяной фактуре старого пледа, аккуратно сложенного рядом с холодильником. Свисток Ваймака прозвучал как освобождение. Натаниель не стал дожидаться разбора полетов. Он пулей рванул в раздевалку, оставив позади недоуменные взгляды. Душ он принял за рекордные три минуты, игнорируя привычный дискомфорт. Вода была почти ледяной. Он натянул джинсы, свитер, схватил спортивную сумку и выскочил на вечернюю прохладу парковки. Его машина – солидный черный внедорожник BMW X5 – стояла там, где и должна была. Он швырнул сумку на заднее сиденье, мимолетным взглядом проверив плед и сумку-холодильник. Гудок. Пицца. Мороженое ПОСЛЕ пиццы. Он оперся о капот, достал пачку сигарет. Рука дрожала едва заметно. Зажигалка чиркнула. Первая затяжка, резкая, глубокая. Дым клубился в прохладном воздухе. Он стоял, курил и ждал. Взгляд прикован к дверям спорткомплекса. И вот – знакомая какофония. Эндрю вышел в облаке сигаретного дыма и молчаливого присутствия. Рядом – Жан, Кевин, Аарон, Ники. Группа двинулась к старенькому GS Эндрю. Натаниель отшвырнул недокуренную сигарету, раздавил ее подошвой кроссовка. Голос прозвучал резко, но негромко, перекрывая гул: — Миньярд. Один слог. Одно имя. Факт. Эндрю остановился. Повернул голову. Карие глаза встретились с ледяной голубизной Натаниеля. Ни слова. Ни вопроса. Эндрю понял. Все. Сразу. Он развернулся и направился к черному BMW, не оглядываясь. Проходя мимо Ники, Эндрю вытащил ключи от своей GS и, не глядя, бросил их защитнику. Тот едва поймал связку на лету. — Эй! Эндрю! Куда?! — Ники уставился на ключи, потом на спину Эндрю, уже открывающего пассажирскую дверь Натаниелевой машины. — Что за черт? Веснински? Куда вы? Боулинг? А мы?.. Вопросы повисли. Натаниель уже сидел за рулем. Эндрю молча устроился на пассажирском сиденье, хлопнул дверью. Окно было приоткрыто. Голос Эндрю, плоский, донесся сквозь щель: — Заткнись, Ники. И не царапай машину. Ники замер с открытым ртом. Жан приподнял бровь. Кевин и Аарон переглянулись. Натаниель вырулил на главную дорогу, оставив "Лисов" стоять с немыми вопросами. Тишина в салоне. Гул двигателя. Натаниель сосредоточенно вел машину. Эндрю развалился в кресле, взгляд скользил по мелькающим огням. Ни напряжения, ни допроса. Минут через пять, когда кампус остался далеко позади, а за окном потянулись темные поля, Эндрю нарушил молчание. Голос ровный, констатирующий: — И так… Мы явно едем не в общежитие и не в пентхаус. Натаниель лишь слегка, почти незаметно пожал плечами, не отрывая глаз от дороги. Ответа не последовало. Только молчаливое подтверждение очевидного. Эндрю не стал настаивать. Он перевел взгляд с темнеющего шоссе на профиль Натаниеля – резкие линии челюсти, свет веснушек в мигающем свете фонарей, сосредоточенный взгляд. Затем он откинул голову на подголовник и закрыл глаза. Полное расслабление. Доверие, выкованное ножами, кровью и молчанием на крыше. Он не знал куда. Но знал, что едет с Натаниелем. Этого было достаточно. Он погрузился в тишину салона, отдавшись движению. Натаниель почувствовал, как камень тревоги чуть сдвинулся в груди. Эндрю был здесь. Не сопротивлялся. Не допрашивал. Просто был. Он бросил взгляд на навигатор. Зеленые цифры светили как маяк. До озера оставалось еще минут двадцать. Лес. Звезды. Их тишина. И плед, лежащий сзади. Он чуть прибавил газу. Безумие? Возможно. Но их безумие. Машина мягко покачивалась на ухабах грунтовки. Фары выхватывали из темноты стволы сосен, кусты папоротника, мелькающие глаза какого-то зверька. Воздух, врывающийся через приоткрытые окна, был холодным, свежим, пахнущим хвоей и сырой землей. Тишина в салоне была плотной, но не тяжелой. Привычной. Почти комфортной. Только гул двигателя и шуршание шин по грунту. Натаниель сосредоточенно вел, руки крепко держали руль, но плечи были чуть расслабленнее, чем на шоссе. Эндрю сидел, полуразвалясь, его голова все еще была откинута на подголовник, но глаза теперь были открыты. Он смотрел в темноту за окном, лицо освещалось лишь слабым светом приборной панели. Внезапно его голос, низкий и ровный, разрезал тишину, как нож масло: — Я уверен, ты ждешь шутку про трупы в лесу. — Он сделал небольшую паузу, его взгляд скользнул к профилю Натаниеля. — Ее не будет. Натаниель не ответил. Но уголки его губ невольно дрогнули, и в салоне прозвучал тихий, сдавленный звук – что-то среднее между фырканьем и хихиканьем. Быстро, почти мгновенно подавленное. Он чуть крепче сжал руль. Тишина снова воцарилась. Машина миновала крутой поворот, дорога пошла вниз, к воде – предчувствие озера витало в усилившейся влажности воздуха. Еще пара минут. Потом Эндрю повернул голову. Его карие глаза в полумраке казались почти черными, но в них не было привычной колючести. Была усталость и... настойчивое любопытство. — Ладно, Натаниель Веснински, — произнес он, растягивая имя, как всегда делал, когда хотел подчеркнуть серьезность. — Расскажешь, куда ты меня везешь? Ты же в курсе, я не люблю сюрпризы. Особенно в глуши. В темноте. Натаниель кивнул. Один раз. Четко. Его взгляд на секунду оторвался от дороги, мельком встретившись со взглядом Эндрю в темноте салона. В его голубых глазах не было страха или сомнения, только та самая стальная решимость, что вела его с самого утра. — Я подумал, — начал он, голос был ровным, чуть глуховатым от сосредоточенности на дороге, но без колебаний, — что раз ты согласился на совместное времяпровождение под названием «свидание»... — Он чуть помедлил, будто пробуя это странное слово на вкус. — ...то я не хочу, чтобы оно было банкетом. Он замолчал, сверяясь с навигатором, который показывал, что озеро совсем близко. Поворот направо. Проселок стал уже. Эндрю не ответил сразу. Он смотрел на Натаниеля. Потом, в абсолютной тишине салона, кроме шума двигателя и леса за окном, прозвучал короткий, беззвучный выдох. Не фырканье, не усмешка. Это был смех. Тихий, внутренний, проявившийся лишь легким движением плеч и едва заметным искривлением губ в тени. — Ты, — произнес он наконец, голос был плоским, но в нем явно читалась какая-то усталая, почти нежная терпимость к вселенской глупости, — действительно идиот, Веснински. Машина выехала на небольшую поляну, зажатую между высокими соснами и черной гладью озера. Натаниель выключил двигатель. Свет фар погас, погрузив их в почти абсолютную темноту и оглушительную тишину леса. Только теперь были слышны шелест листьев, далекий крик совы и их собственное дыхание. Натаниель повернулся к Эндрю. В слабом свете звезд, начавших пробиваться сквозь разрывы в облаках, его веснушки казались серебристыми точками на бледной коже. — Возможно, — согласился он просто. Его рука потянулась к рычагу открытия багажника. — Но идиот с пиццей. И ванильным мороженым. И пледом. Выходи. Покажи мне, где тут закапывают тела. Я припас лопату. Выход из машины был как погружение в другую реальность. Воздух – ледяной, кристально чистый, обжигающе свежий после духоты салона. Пахло хвоей, мокрой землей и чем-то неуловимо водянистым – озером. Тишина. Не абсолютная – где-то трещала ветка, шуршало что-то в кустах, далекий крик птицы резал темноту – но после гудения двигателя и вечного фона кампуса она казалась гулкой, глубокой, обволакивающей. Огромное озеро лежало черным зеркалом, лишь слабо поблескивая там, где редкие проблески неба отражали первый свет звезд. Небо само было огромным куполом, темно-синим, почти черным на востоке, где еще висел отблеск заката, и усыпанным все более яркими алмазными точками к зениту. Облака, легкие и рваные, плыли, открывая все новые созвездия. Натаниель, словно заведенный, рванул к багажнику. Он щелкнул ключом, створка плавно поднялась, освещая его сосредоточенное лицо светом салонной лампочки. Первым делом он выхватил большой, грубый синий плед и развернул его с резким взмахом, как знамя. — Земля холодная, — бросил он через плечо, расстилая плед на влажной траве у самого края воды, в паре метров от машины. — Но плед толстый. Должно хватить. Эндрю не спешил помогать. Он оперся бедром о теплый еще капот BMW, достал пачку сигарет и зажигалку. Огонек чиркнул, осветив на мгновение его карие глаза, устремленные на Натаниеля. Он затянулся, выпустил струйку дыма, которая тут же растворилась в холодном воздухе. Уголки его губ подрагивали в едва уловимой усмешке. — Усердствуешь, Веснински, — прокомментировал он плоским тоном, наблюдая, как Натаниель тщательно разглаживает невидимые складки на пледе. — Прямо как официант, стелящий скатерть перед важным ужином. Только вместо люстры – звезды. И свиней, которых кормить, всего одна. Натаниель фыркнул, но не поднял головы. Он уже копался в багажнике, вытаскивая сумку-холодильник. Пицца! Коробка была еще теплой, аромат парного теста, мяса и томатов тут же смешался с лесными запахами. Потом – две банки колы, ледяные, с каплями конденсата. И наконец, торжественно, маленькая картонная коробочка с ванильным мороженым и две пластиковые ложки. — Пицца «Охотничья», — объявил он, ставя коробку на середину пледа. — Без ананасов. Кола ледяная. Мороженое… подождет. Или нет? — Он вдруг замер, уставившись на коробку с мороженым, как будто только сейчас осознал дилемму. — Оно же растает, если сейчас не съесть. Но пицца горячая… Порядок важен? Эндрю снова беззвучно рассмеялся, дым вырвался у него из ноздрей. Он оттолкнулся от капота и медленно подошел к пледу. Не садясь, он стоял над Натаниелем, смотря сверху вниз на его озабоченное морщинками лба лицо, на аккуратно расставленные банки и коробки. — Порядок, — произнес он наконец, голос был низким, с легкой хрипотцой от смеха и дыма, — это когда принцессу сначала похищают, везут в лесную глушь в черном экипаже, а потом уже кормят. Пиццей. И мороженым. — Он присел на корточки напротив Натаниеля по другую сторону от пиццы, его карие глаза блестели в свете звезд и отблеске фар далекого города где-то за озером. — Так что спасибо за романтику, похититель. Теперь давай есть, пока пицца не остыла, а принцесса не замерзла. И да, мороженое – потом. Я не люблю липкие руки от сладкого раньше времени. Урок номер один для похитителей. Натаниель замер, глядя на него. Стресс, суета, озабоченность деталями – все это на секунду отступило перед этим взглядом, перед этой шуткой, перед абсурдностью ситуации, которую он сам создал и которая вдруг стала… идеальной. Он увидел в глазах Эндрю не привычную пустоту или колючий сарказм, а что-то новое. Усталое? Да. Скептическое? Конечно. Но еще – заинтересованное. И даже… забавляющееся. Забавляющееся им, Натаниелем Веснински, и его попыткой устроить "нормальное свидание" в лесу с пиццей. — Урок принят, — наконец выдавил Натаниель, и его губы сами собой растянулись в широкую, настоящую улыбку, обнажив зубы. Он откинул крышку коробки с пиццей. Пар благоухающе ударил в лицо. — Принцесса. Приступаем к трапезе. А потом… звезды. И ванильное мороженое. С салфетками. — Он протянул Эндрю банку колы. Ледяную. Именно такую, какую тот любил. Эндрю взял банку, его пальцы коснулись пальцев Натаниеля на долю секунды – холодные от банки, но контакт не вызвал привычного отторжения, лишь легкий, почти неощутимый разряд. Он кивнул, отпил колы, не сводя с Натаниеля взгляда, в котором читалось одно:  Ты и вправду идиот. И пока что твой план… терпим.  Они ели пиццу под бескрайним звездным небом, у черной воды озера, в тишине, нарушаемой только хрустом корочки, их дыханием и редкими звуками ночного леса. Безумие? Да. Но их безумие. И оно работало. *** Плед стал их островком в море холодной травы и ночи. Они лежали на спине, голова к голове, так что виски почти соприкасались, смотря в бездонный черный купол, усыпанный алмазной крошкой. Озеро отражало небо, превращаясь в еще один, перевернутый мир. Тишина была гулкой, наполненной только шелестом листвы, редким криком ночной птицы и их собственным дыханием, постепенно синхронизирующимся. Коробка из-под пиццы валялась в стороне, пустая. Картонка от мороженого – тоже. Пластиковые ложки торчали из травы, как странные белые цветы. Холодок ночного воздуха пробирал сквозь свитера, но плед и близость другого тела создавали хрупкий кокон тепла. Эндрю достал пачку сигарет. Фамм-Фамм. Зажигалка чиркнула, осветив его профиль – острый нос, твердую линию скулы – на мгновение. Он затянулся, дым струйкой ушел вверх, растворяясь в темноте. Потом, не глядя, протянул сигарету в сторону Натаниеля. Натаниель принял ее. Неловко, пальцы слегка дрогнули от неожиданности жеста – добровольно делиться с ним сигаретой было новым уровнем. Он затянулся. Дым, резкий и знакомый, смешался с холодным воздухом и запахом Эндрю – табак, что-то металлическое, чистота. — Большая Медведица, — произнес Эндрю ровно, указывая кончиком сигареты на знакомый ковш почти прямо над ними. Дым следовал за движением, рисуя в воздухе невидимую линию. — Очевидное. Слишком очевидное. — Орион, — тут же парировал Натаниель, передавая сигарету обратно. Он указал ниже, к горизонту, где ярко горели три звезды пояса охотника. — Бетельгейзе и Ригель. Тоже не высший пилотаж. Эндрю принял сигарету, его пальцы на секунду коснулись пальцев Натаниеля. Холодные от ночи. — Кассиопея, — бросил он, целясь дымом в характерную W выше Большой Медведицы. — Королева тщеславия. Подходит. — Лебедь, — Натаниель снова принял сигарету. Его голос звучал спокойнее, чем весь день. Он провел ментальную линию по ярким звездам, формирующим крест. — Денеб. Летний треугольник, если бы не было чертовски холодно. — Пегас, — Эндрю снова получил сигарету. Он указал на большой квадрат звезд. — Крылатый конь. Без крыльев. И без коня, если честно. Просто квадрат. — Андромеда, — Натаниель протянул руку, ведя от Пегаса к цепочке звезд. — Прикованная дева. Мрачновато. — Персей, — Эндрю дотянул дымом до соседнего созвездия. — Спаситель с головой Медузы. Веселее. Они перебрасывались названиями, как мячом на корте, только тихо, вполголоса. Сигарета медленно тлела, переходя из рук в руки в ритме этого странного, звездного диалога. Атмосфера была невесомой. Никакого напряжения, только тишина леса, бесконечность над головой и присутствие друг друга. Натаниель снова принял сигарету. Он затянулся, задержал дым, глядя на яркую оранжеватую звезду в плече Ориона. Она горела как тревожный уголь на фоне холодной синевы Ригеля. В его голове всплыли обрывки фраз, строчек, что-то глубоко запрятанное и важное. Он выдохнул дым колечком, глядя на ту самую звезду. — Бетельгейзе, да? — произнес он тихо, почти задумчиво. Не вопрос, а утверждение. Знакомства. Узнавания. Голос его был мягким, лишенным привычной стали. — Красный сверхгигант. Готовая взорваться. Как бомба замедленного действия в самом сердце охотника. Он повернул голову, чтобы посмотреть на Эндрю. Их взгляды встретились в темноте, разделенные лишь тлеющим огоньком сигареты. Свет звезд отражался в карих глазах Эндрю, делая их глубже, почти бездонными. В них не было насмешки сейчас. Было что-то другое. Присутствие. Понимание. Молчаливое признание этого странного, космического параллелизма, который кто-то когда-то подметил в них. Эндрю не ответил сразу. Он медленно взял сигарету из слегка разжатых пальцев Натаниеля. Его пальцы снова скользнули по его пальцам – дольше, чем нужно для простой передачи. Он поднес сигарету ко рту, затянулся. Дым струился, когда он наконец заговорил, глядя не на Натаниеля, а на ту самую, тревожную оранжевую точку в небе: — Да, — сказал он просто. Одно слово. Плоское, но несущее в себе тяжесть согласия. Согласия с фактом. С метафорой. Возможно, даже с тем, что скрывалось за ней. — Бетельгейзе. Готовая взорваться бомба. — Он сделал еще одну затяжку, выпустил дым в сторону озера. — Но пока еще светит. И указывает путь. Он опустил руку с сигаретой на плед, между ними. Тлеющий огонек был крошечным маячком в огромной темноте. Они снова замолчали, лежа плечом к плечу, голова к голове, глядя в бесконечность, где висела звезда-бомба и мириады других огней, пока холодный воздух озера обнимал их, а плед и тишина хранили их хрупкий, невысказанный мир. Звезды горели. Тишина гудела в ушах, гулкая и полная. Они лежали, дыхание почти синхронное, виски почти соприкасались, глядя в бездну, усеянную алмазной пылью. Сигарета давно потухла в траве, забытая. Холодок ночи пробирал сквозь плед и свитера, но внутри их маленького островка было свое, натянутое тепло. Они повернулись. Синхронно. Как будто невидимая нить дернула их навстречу друг другу. Глаза встретились. В темноте Натаниель видел только блики звезд в карих глубинах Эндрю, бесконечных и пугающих. Его собственное дыхание застряло в горле, сжалось в комок. Весь мир сузился до этого взгляда, до точки невозврата, до которой он сам их и привел. Эндрю не отводил взгляда. Но в его обычно пустых или колючих глазах бушевала буря. Не гнев. Не сарказм. Что-то более примитивное, более страшное. Страх. Чистый, животный страх перед пропастью, которая внезапно разверзлась у него под ногами. Он чувствовал, как падает. Падает в эти голубые бездны перед ним. И это было хуже любой физической боли. — Чувствовать… — его голос был шепотом, хриплым от неиспользования, от сдерживаемого ужаса. Он поднял руку. Медленно. Пальцы дрогнули в воздухе, как бы не решаясь коснуться, как бы боясь обжечься. — ...ужасно. Пальцы замерли в сантиметре от щеки Натаниеля. Дрожали. Натаниель не дышал. Он видел эту дрожь, этот страх, эту бездну в глазах Эндрю. Он видел падение. Не ожидая мысли, движимый инстинктом сильнее страха, сильнее разума, Натаниель поднял свою руку. Его пальцы обхватили запястье Эндрю – тонкое, костистое, удивительно хрупкое под его хваткой. Нежно, но неумолимо он притянул эту дрожащую руку к своему лицу. Прижал ладонь Эндрю к своей щеке. К холодной коже, к веснушкам, к реальности себя. Кожа Эндрю была холодной. Его ладонь – шершавой. Натаниель прикрыл глаза на мгновение, чувствуя эту чужую, такую нужную тяжесть на своей щеке. — Да, — выдохнул он, его голос был тихим, но твердым, как сталь. Голубые глаза открылись, глядя прямо в бездну карих. — Это чудовищно. Они замерли. Дыхание Эндрю стало резче, горячим на лице Натаниеля. Его пальцы под ладонью Натаниеля все еще слегка дрожали, но уже не пытались вырваться. Они лежали в этом немом противостоянии – падение и якорь, ужас и принятие. Натаниель не отпускал его запястье. Его взгляд не дрогнул. В нем горела та самая стальная решимость, что привела их в этот лес, смешанная с чем-то новым – с безумной, отчаянной нежностью к этому сломанному, падающему человеку перед ним. — Так вот, — произнес Натаниель, его голос был чуть громче, отчетливый в тишине, почти вызовом. Он видел, как зрачки Эндрю сузились от этих слов. — В какой момент свиданий идут поцелуи? После пиццы? До мороженого? Или когда принцесса наконец перестает паниковать? Эндрю медленно моргнул. Очень медленно. Как будто перезагружая взгляд. В его глазах что-то переломилось. Страх не исчез. Ненависть к этой слабости, к этим чувствам, которые разрывали его изнутри, пылала ярче. Но под ней, сквозь трещины, пробивалось что-то еще. Что-то неистовое. Неотвратимое. Как взрыв Бетельгейзе. Он не ответил. Он просто выдохнул. Горячий выдох, пропитанный дымом и этой самой ненавистью к чувствам, коснулся губ Натаниеля. — Идиот. Слово было выдохом. Проклятием. Признанием. Тишина повисла тяжелым, звенящим пологом после его вопроса. Звезды казались слишком яркими, озеро – слишком черным, а их дыхание – слишком громким в этой внезапной пустоте. Глаза Эндрю, все еще запертые с глазами Натаниеля, сузились до щелочек. В них бушевала знакомая буря – ненависть к чувству, к слабости, к этой неотвратимой пропасти. Но под ней, как раскаленная лава под тонкой коркой льда, было что-то иное. Неотвратимое. Натаниель видел это. Видел, как челюсть Эндрю напряглась, как сжались мышцы вокруг глаз. Он знал, что сейчас произойдет. Теоретически. Но когда Эндрю резко, почти яростно, рванулся вперед – это все равно было как удар током. Губы Эндрю нашли его губы. Грубо. Требующе. Без изящества, без предупреждения. Это не был поцелуй – это было нападение. Захват. Попытка задушить этот источник ужаса в самом зародыше, уничтожить чувство, заставившее его действовать, а не просто наблюдать. Зубы Натаниеля больно стукнулись о его собственные, губы прижались с такой силой, что могло остаться синяки. Эндрю не целовал – он выжигал. Гневом. Страхом. Ненавистью к самому факту этого поступка. Натаниель замер. Полностью. Абсолютно. Дыхание остановилось где-то в районе солнечного сплетения. Весь мир сжался до точки соприкосновения губ – горячих, яростных, неистовых. До вкуса табака и чего-то невыразимо Эндрю. До дрожи, которая внезапно пробежала по его собственному телу, не от страха, а от шока чистого ощущения. Он не ответил сразу. Он просто принял. Позволил Эндрю сражаться с его собственными демонами его ртом. Это было чудовищно. Это было прекрасно. Когда Эндрю оторвался, это было так же резко, как и начало. Он не откинулся далеко. Их лица оставались в сантиметрах друг от друга. Нос к носу. Дыхание – горячее, прерывистое – смешивалось в крошечном пространстве между ними. Глаза Эндрю горели каким-то первобытным огнем, зрачки огромные в темноте, но не от желания – от ярости. Ярости на себя. На ситуацию. На Натаниеля, который заставил это случиться. Натаниель смотрел в эти бездны. Его губы горели, пульсировали. Он чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле, готовое вырваться. Он видел всю бурю в Эндрю. Весь ужас. Всю ненависть. Эндрю выдохнул. Слово вырвалось негромко, хрипло, пропитанное этой самой ненавистью и чем-то еще – бессилием, признанием поражения: — Ненавижу. Одно слово. Удар кинжалом. Но Натаниель… Натаниель улыбнулся. Широко. Безумно. До ушей. Его голубые глаза сверкали в свете звезд чистой, безудержной радостью и пониманием. Он понял. Понял, что эта ненависть – не к нему. Это ненависть к чувству, которое Эндрю не мог контролировать. К уязвимости, которую он показал. К самому факту этого поцелуя. И тот факт, что Эндрю все еще смотрел ему в глаза, все еще был здесь, в сантиметрах, дышал на него – это было важнее любых слов. Он не отвел взгляда. Его улыбка не померкла. Напротив, в ней появился вызов. Дерзость. Искренность, которая могла обжечь сильнее любого сарказма. — Хочу еще, — выдохнул Натаниель. Его голос был тихим, но абсолютно четким. Не просьба. Констатация. Желание. Эндрю замер. Карие глаза расширились на долю секунды от чистого, нефильтрованного шока. Потом в них мелькнула та самая острая, ядовитая усмешка. Та, что бывала только тогда, когда он сталкивался с чем-то настолько абсурдным, настолько Натаниелевским, что это выбивало почву из-под ног. Он ненавидел это. Ненавидел его за эту открытость, за эту готовность лезть в самое пекло, за эту ужасающую способность хотеть. — Идиот, — прошипел он, но в его голосе не было прежней плоской ненависти. Было что-то другое. Смесь раздражения, невольного восхищения и абсолютной невозможности по-другому отреагировать на такую наглость. Усмешка превратилась в оскал. И он снова набросился. На этот раз Натаниель был готов. Он встретил его на полпути. Их губы снова сошлись. Яростно. Отчаянно. Но теперь это была не односторонняя атака. Это был поединок. Схватка двух стихий – разрушительного огня Эндрю и бездонной, принимающей воды Натаниеля. Они дышали друг в друга, кусали, отвоевывая пространство, смешивая боль и наслаждение, ненависть и невероятную, пугающую близость. Руки вцепились в куртки, притягивая друг друга ближе, стирая последние сантиметры. Звезды кружились над ними, свидетели этого безумия, этого падения в бездну, которое они выбрали вместе.  Ненавидя. Желая. Не имея пути назад. Тишина после поцелуя-битвы была густой, взрывоопасной, наполненной хриплым дыханием и гулким стуком сердец. Они лежали на спине, плечи почти соприкасались, смотря в бесконечный звездный свод. Губы горели, пульсировали, напоминая о только что случившемся столкновении – о ненависти, о желании, о падении. Натаниель повернул голову. Медленно. Его голубые глаза, все еще широкие от шока и остаточного трепета, уставились на профиль Эндрю. Тот лежал неподвижно, лицо обращено к небу, словно высеченное из бледного мрамора. Только легкое движение век выдавало, что он не спит. Он явно концентрировал все свое внимание там, наверху, на холодных точках света, пытаясь отгородиться от тепла рядом, от жара, все еще липнущего к их губам. Натаниель смотрел. Долго. На резкую линию скулы, на тень ресниц, на чуть приоткрытые губы, которые только что яростно требовали его. Он хотел этого снова. Хотел этой грубой близости, этой битвы ртами, этого подтверждения, что они живы, что они здесь, вместе, несмотря на весь ад вокруг. Его тело горело изнутри, не от клейм на ребрах, а от этого нового, дикого пламени, разожженного Эндрю. Как буря в замкнутом пространстве. Но он сжал кулаки под пледом. Он не будет требовать. Не сейчас. Не больше, чем Эндрю мог или хотел дать. Он будет просто… ждать. Быть рядом. Дышать этим же воздухом. Он выдохнул. Звук был тихим, почти невесомым, но в тишине озера он прозвучал громко: — Спасибо. Слово повисло между ними. Простое. Искреннее. Звучавшее так… хорошо. Так правильно в этом абсурдном контексте – после поцелуя, пропитанного ненавистью, в лесу, под звездами, которые могли взорваться в любую секунду. И тут его накрыло. Как ледяная волна. Не извне. Изнутри. Из самых темных уголков памяти. Образ. Леденящий. Лола. Ее каллиграфически точные движения. Холодный блеск инструмента в руке. Запах лаванды и паленой плоти. Угроза, витавшая над ним как смог – не ради денег, не ради власти Веснински. Ради чистого, извращенного удовольствия подчинить, сломать, уничтожить. Психопатка в самом чистом виде. Ему было плевать, чего она хочет – убить его или снова сделать своей игрушкой. Ни того, ни другого он ей не отдаст. Никогда. Спазм страха, холодный и липкий, сжал горло. Он видел, как его рука, лежавшая на пледе, непроизвольно сжалась в кулак. Он заставил пальцы разжаться. Заставил взгляд не отводить от Эндрю, который все еще смотрел в небо, но, казалось, почувствовал сдвиг энергии рядом. — Если со мной что-то случится… — голос Натаниеля был тише прежнего, но тверже. Стальным. Он поднял руку, не глядя на нее, и легонько, кончиком указательного пальца, ткнул Эндрю в висок. Точка контакта – крошечная, но невероятно значимая. — ...я всегда буду тут. Он не смотрел на Эндрю, смотря на звезды, но видел его внутренним взором – его эйдетическую память, безжалостно четкую. Она запечатлеет все. Каждую веснушку. Каждую дрожь ресниц. Каждое слово, сказанное шепотом у озера. Каждое прикосновение. Каждую яростную вспышку их губ. Натаниель Веснински ненавидел это. Ненавидел свою уязвимость, свою зависимость от этого, ненавидел необходимость говорить это. Но это была правда. Его последний бастион. Его вечность – в памяти этого человека. Эндрю не повернулся. Не отвел взгляда от неба. Но он медленно выдохнул. Дымчатое облачко пара вырвалось в холодный воздух. Когда он заговорил, его голос был таким же плоским, как поверхность озера, но в нем чувствовалась стальная нить, туго натянутая: — Знаешь, — начал он, растягивая слова, — я не из обидчивых. — Пауза. Тишина сгустилась, ожидая. — Но я считаю… — Он наконец повернул голову. Его карие глаза встретились с голубыми. В них не было насмешки. Была холодная, безжалостная ясность. — ...у тебя уже достаточно стимула, чтобы не попасть в руки к своей старой знакомой. А еще лучше… — уголок его губ дрогнул в подобии ледяной усмешки, — ...перерезать ей глотку самой первой. Пока она не успела моргнуть. Он не улыбался. Не шутил. Он констатировал факт. Жестокий, кровавый, но абсолютно логичный в их вселенной. И в его взгляде, прикованном к Натаниелю, горел невысказанный посыл, яснее любых слов:  Я здесь. Я твой якорь. Я твоя стена. И я – твой гребаный стимул выжить и разорвать всех, кто посмеет встать между нами. Так что сделай что-нибудь с этим, Веснински. Натаниель смотрел в эти бездны. Страх отступил, смытый этой ледяной волной прагматичной жестокости. Вместо него пришло другое чувство. Твердое. Неотвратимое. Как удар клюшкой по мячу в самый дальний угол ворот. Он кивнул. Один раз. Четко. — Понял, — сказал он просто. Голос был ровным. Полным той же решимости. Стимул принят. Они снова замолчали. Но тишина уже не была взрывоопасной. Она была наполненной. Обетом. Договором, скрепленным звездами, холодом озера, памятью о поцелуе и обещанием крови. Они переплели пальцы под пледом – не нежно, а крепко, как союзники перед битвой. И снова уставились в небо, где Бетельгейзе, красный сверхгигант, горел своим тревожным светом. Готовая взорваться. Как они. Но пока – просто светящаяся. Указывающая путь. Их путь. *** Обратная дорога была тихой, но уже не той, напряженной тишиной ожидания. Она была насыщенной, густой, как воздух после грозы. Они молчали. Эндрю снова откинулся на подголовник, глаза прикрыты, но Натаниель знал – он не спит. Его пальцы все еще чувствовали жар и отпечаток зубов Эндрю на своих губах. Тело горело изнутри, но теперь это был ровный, глубокий жар, как тлеющие угли, а не буря. Мысль о возвращении в шумное общежитие, к вопросам Ники, к любопытным взглядам – вызывала почти физическое отвращение. Он свернул не на дорогу к кампусу, а на знакомый въезд к высотке, где располагался его пентхаус. Эндрю открыл один глаз. — Общежитие закрылось? — спросил он плоским тоном, но без осуждения. — Не хочу туда, — просто сказал Натаниель, паркуясь на подземном этаже. Он не смотрел на Эндрю, но чувствовал его взгляд. — И ты, думаю, тоже. Эндрю хмыкнул – коротко, беззвучно. Согласие. Они поднялись на лифте в гробовой тишине. Пентхаус встретил их прохладой, стерильным запахом чистоты и безмолвием. Слишком большое, слишком пустое пространство после уюта пледа у озера. Натаниель сбросил куртку. Адреналин все еще пел в крови, смешиваясь с остаточным трепетом от поцелуя. Он не мог просто сидеть. Не мог говорить о… этом. Он знал только один способ перевести энергию, быть рядом, не разрушая хрупкое равновесие. — Уже поздно, но, — произнес он, направляясь к просторной гостиной, где ковер был достаточно мягким и толстым. Он остановился посредине, повернулся к Эндрю. — Разомнемся? Без ножей. Руки. Это был не вопрос. Это было предложение. Ритуал. Язык, на котором они оба говорили свободно. Эндрю оценивающе посмотрел на него, потом медленно снял свою кожаную куртку. В его глазах промелькнуло что-то – понимание? Вызов? — Только не ной, если снова будешь проигрывать, — бросил он, занимая позицию напротив. И началось. Их спарринг никогда не был нежным. Это был танец силы, скорости и холодного расчета. Но сегодня в движениях Натаниеля была новая нота – не агрессия, а… ожидание? Каждый раз, когда они сходились в клинче, когда дыхание смешивалось, когда тело Эндрю на долю секунды прижималось к его телу, Натаниель ловил себя на мысли:  А сейчас? Сейчас он? Его защита давала слабину на микросекунду, взгляд инстинктивно скользил к губам Эндрю. И каждый раз Эндрю безжалостно пользовался этим. Удар в корпус, резкий захват, болезненный бросок. Холодно. Точно. Без тени той ярости или страсти, что была у озера. — Соберись, Веснински, — прозвучало плоским тоном после очередного удачного для Эндрю приема, пригвоздившего Натаниеля к ковру. — Или звезды слишком вскружили голову? Натаниель вскочил, отряхиваясь. Губы его покалывали. Не от удара – от обиды? От разочарования? Он стиснул зубы, гася вспышку досады. Эндрю был прав. Он раздолбался. И давал Эндрю повод для сарказма. Он собрался, выбросил из головы надежды на поцелуи среди бросков и сосредоточился только на движении, на блоке, на контратаке. Спарринг стал чище, жестче, без лишних сантиментов. Они бились до седьмого пота, пока мышцы не заныли, а дыхание не стало хриплым. Потом – душ. По разным ванным комнатам. Молчание. Натаниель вышел первым, в мягких спортивных штанах и футболке, неся два пледа – один свой, лесной, другой, более тонкий, из шкафа. Эндрю вышел позже, его волосы были потемневшими от воды, лицо – усталым, но спокойным. Они молча вышли на огромный балкон пентхауса. Ночь была все такой же ясной, звездной, но городской гул заменил лесную тишину. Натаниель протянул Эндрю один плед. Тот взял, не глядя, укутался. Они сели на широкий диванчик у перил. Закурили почти синхронно. Дым струйками уплывал в прохладный ночной воздух. Тишина была комфортной, уставшей. Напряжение спарринга сменилось умиротворением. Натаниель смотрел на огни города, потом украдкой – на профиль Эндрю в свете луны. Он чувствовал тепло его плеча в сантиметре от своего. Жар внутри снова начал тлеть. Он затянулся, выпустил дым. — Тебе… — он начал, голос был тихим, чуть хрипловатым от тренировки и дыма. — Понравилось? В лесу? Он не уточнял, что именно. Поцелуй? Пицца? Звезды? Вся эта безумная авантюра? Он ждал сарказма. Отповеди. Молчания. Эндрю медленно повернул голову. Его карие глаза в полумраке были нечитаемыми. Он взял затяжку, выпустил дым в сторону города. — Я могу иногда… — Натаниель чуть помедлил, подбирая слова, — ...красть тебя? Как сегодня. Куда-нибудь. Только… наше. Он не смотрел на Эндрю. Смотрел на тлеющий кончик сигареты. Это была его самая большая уязвимость за сегодня – больше, чем признание у озера. Предложение. Надежда. Эндрю не ответил сразу. Он снова затянулся. Потом посмотрел на свои часы – дорогие, с бледно светящимся циферблатом. — Буквально… — его голос был низким, ровным, — ...уже сегодня ты идешь со мной на банкет. Не забыл? Удар. Натаниель замер. Губы разом перестали покалывать, сменившись ледяным онемением. Банкет. Он забыл. Совсем. Вытеснил. Забил этой лесной идиллией и спаррингом. Весь ужас – люди, крики, Рико, журналисты, духота, невозможность дышать – обрушился на него лавиной. Он сглотнул комок в горле. Его пальцы сжали край пледа. — Черт, — выдохнул он, закрывая глаза на секунду. — Черт, да. Банкет. Он ненавидел это. Всей душой. Каждой клеткой. Он бы не пошел. Ни за что. Если бы мог. Но команда… Лисов всего одиннадцать. Его отсутствие будет как черная дыра на общем фото. Скандал. Вопросы. Давление на Ваймака. На Эндрю. Он открыл глаза. Эндрю смотрел на него. Все так же без эмоций, но в глубине карих глаз читалось… понимание? Нет, скорее констатация факта. Да, ад. Но идти надо. Натаниель глубоко вдохнул. Запах дыма, холодный воздух, легкий шлейф геля для душа от Эндрю. Он посмотрел на него. На свою стену. На свой якорь. На свой стимул. — Ладно, — сказал он, голос был ровнее, чем он ожидал. Он сделал последнюю затяжку, раздавил окурок в пепельнице. — Пойдем. Вместе. — Он встретил взгляд Эндрю. В его голубых глазах горела решимость, смешанная с усталостью и тлеющей искрой надежды. — Может… будет не так ужасно? Эндрю фыркнул. Коротко. Беззвучно. Но это был ответ. Самый честный из возможных. Он тоже раздавил сигарету. — Одевайся, идиот, — сказал он, вставая и сбрасывая плед. — И найди что-нибудь… не кричащее. Чтобы не позориться. Ты же в курсе, что это "свидание"? Завтра вечером. Сейчас, — он кивнул в сторону темного, усыпанного огнями города, где цифровые часы на небоскребе показывали 2:47, — тебе пора валиться спать. Если хочешь быть хоть немного человеком к тому моменту, как мы сядем в автобус к этому цирку. Натаниель взглянул на часы. 2:47. Не ночь – глухая ночь. До банкета – целая вечность и одновременно одно мгновение. Мысль о предстоящем кошмаре снова сжала желудок, но теперь ее оттеснила волна чистой, животной усталости. Адреналин от леса, спарринга, поцелуев и разговоров наконец схлынул, оставив после себя свинцовую тяжесть в костях. — Спать, — эхом согласился он, вставая. Его тело ныло от спарринга, глаза слипались. — Да. Они молча прошли внутрь. Огромная гостинная пентхауса казалась еще более пустынной и холодной после балкона. Натаниель машинально направился к своей спальне, но остановился у двери. Эндрю стоял посреди гостиной, смотря куда-то в сторону кухни, словно решая, где ему разместиться – на диване или в одной из бесчисленных гостевых. — Эй, Миньярд, — Натаниель кивнул в сторону своей спальни. Голос был хриплым от усталости. — Кровать большая. И… тише, чем диван под окном. Там утром солнце бьет в глаза. — Он не смотрел на Эндрю, открывая дверь. Предложение висело в воздухе – не как приглашение к чему-то большему, а как простая констатация факта и… предложение комфорта. После озера, после пледа, после их немыслимой близости на ковре в гостиной – делить кровать казалось меньшим из зол. Почти логичным. Эндрю медленно повернул голову. Его пепельно-бледные волосы в полумраке выглядели почти серебристыми. Взгляд скользнул по Натаниелю, потом заглянул в темноту спальни. Никаких комментариев. Никаких саркастичных замечаний о "продолжении свидания". Он просто молча прошел мимо Натаниеля в спальню. Они не говорили. Кровать была огромной, холодной. Эндрю занял свою позицию – у стены, спиной к прочной поверхности, лицом к комнате и к Натаниелю. Оставив между ними почти метр свободного пространства. Натаниель лег на противоположный край, уткнувшись лицом в прохладную подушку,стороной к Эндрю. Тела были каменными от усталости и осознания шаткости новой грани. Но постепенно тепло, глубокая тишина ночи и знакомость ситуации сделали свое дело. Дыхание выровнялось, мышцы расслабились. Натаниель провалился в сон последней мыслью о запахе хвои, застрявшем в волосах Эндрю. *** Утро пришло резко. Солнечный луч, упорный, как накануне, пробился сквозь щель между шторами и ударил Натаниелю прямо в лицо. Он застонал, пытаясь отвернуться… и замер. Он лежал в точности в той же позе, в которой уснул. На спине? Нет. На боку, лицом к центру кровати, но не ближе к Эндрю ни на сантиметр. Он осторожно приоткрыл один глаз. Эндрю лежал тоже ровно так же. На боку, лицом к нему, но на безопасном расстоянии. Его пепельные волосы были слегка всклокочены на подушке, глаза закрыты, дыхание ровное и глубокое. Его спина по-прежнему была обращена к стене, позиция – защитная, контролирующая пространство. Никакого сближения за ночь. Никаких случайных прикосновений. Они спали как солдаты на посту – каждый на своей территории, незыблемо. Натаниель осторожно, стараясь не скрипеть пружинами, отодвинулся еще на сантиметр и выбрался из кровати. Холод паркета под босыми ногами был отрезвляющим. Он не стал будить Эндрю. Он стоял под душем, пытаясь смыть остатки сна и странное чувство – смесь облегчения от сохранения границ и… легкого разочарования? Глупость. Когда он вышел, закутанный в полотенце, Эндрю уже сидел на краю кровати, спиной к нему, натягивая носки. Его поза была напряженной, спина прямая как струна. Он не оглянулся. — Кофе, — бросил Эндрю в пространство. Голос был хриплым от сна, но привычно плоским. — Крепкий. И… что-нибудь съесть. Без твоей идиотской горы еды. Натаниель кивнул, хотя Эндрю этого не видел. — Есть яйца? Хлеб? — спросил он, направляясь к гардеробной. — Должно быть, — ответил Эндрю. Он наконец встал и направился в ванную, минуя Натаниеля, не глядя на него. Но напряжение в воздухе немного спало. Рутина. Завтрак. Это было управляемо. Позже, на кухне с видом на просыпающийся город, они ели яичницу с беконом на тостах. Молча. Но молчание было уже другим – не натянутым, а просто… утренним. Каждый был погружен в свои мысли о предстоящем вечере. Натаниель чувствовал, как холодный комок страха перед банкетом снова начинает формироваться в груди. Он отпил кофе – черного, крепкого, как просил Эндрю. Эндрю первым закончил. Он достал сигарету, но не закурил, просто покрутил ее в пальцах, глядя в окно. — Тренировка, — сказал он, отодвигая пустую тарелку. — Легкая. Размяться перед… цирком. — Он произнес это слово с особой интонацией. — Автобус в 13:30 от стадиона. Не опаздывай. Натаниель кивнул. Он украл его как принцессу в лес, а теперь принцессе надо было идти на бал. Идти в самое пекло. Вместе. — Не опоздаю, — пообещал он. Голос звучал ровнее, чем он ожидал. Он посмотрел на Эндрю – на его острый профиль, на привычную каменную маску, под которой он теперь знал, что скрывается. Стимул. Якорь. Стена. — Пойдем? Эндрю наконец посмотрел на него. В его карих глазах мелькнуло что-то – может, тень усталой терпимости, а может, что-то глубже. — Ладно, — коротко бросил он. Согласие. Он встал, потянулся, кости хрустнули. — Собирайся, Веснински. Чем быстрее разберемся с тренировкой… тем быстрее придется идти в этот ад. Натаниель допил кофе. Горечь напитка смешалась с горечью предчувствия. Но глядя на спину Эндрю, уходящего мыть тарелку с почти военной аккуратностью, он позволил себе крошечную, слабую надежду: Может, с ним рядом это будет не так ужасно? И мысленно добавил: А пока… надо найти этот чертов "некричащий" костюм. Хотя, он в этом от черта не понимает.