MX/LM

Шум двигателя автобуса был низким, навязчивым гулом под аккомпанемент смеха и перебранки команды, сгрудившейся в первых рядах. Запах чипсов, энергетиков и дешевого одеколона Сета висел в воздухе тяжелой смесью. Натаниель сидел у окна, наблюдая, как за стеклом мелькают однообразные сосны и холмы Северной Каролины, постепенно сменяющиеся более плоскими, выжженными солнцем пейзажами по мере движения на юго-запад. К Брекенриджу. К банкету. Эндрю занимал сиденье позади него, у прохода. Он не спал, не читал, не смотрел в телефон. Просто сидел, подперев голову рукой, и смотрел в никуда, или, возможно, в затылок Натаниеля. Расстояние было физическим барьером, знакомым и необходимым после вчерашнего взрыва близости в лесу и ночи в одной кровати. Рядом, но не вместе. Как всегда. Натаниель повернулся на сиденье. Он уперся локтями в его спинку, подбородок положил на сцепленные пальцы. Эндрю медленно перевел на него пустой, ореховый взгляд. Ни вопроса, ни раздражения. Просто факт его внимания. — Брекенридж, — начал Натаниель, голос чуть громче, чем требовалось, чтобы перекрыть шум из передней части автобуса. — Эти места… я их знаю. Не университет, конечно. А вот эти дороги, эти леса по краям, эти придорожные заправки с выцветшими вывесками… — Он кивнул в окно на мелькающую за окном покосившуюся будку с надписью "СВЕЖИЕ ПЕРСИКИ". — Шесть лет в бегах — это не только океанские пляжи или горы. Это в основном вот это: пыль, асфальт, дешевые мотели с заляпанными мухами неоновыми вывесками, где счет оплачивали наличными под вымышленным именем. Или не оплачивали вовсе, если нужно было исчезнуть до рассвета. Он сделал паузу, ловя реакцию. Эндрю не моргнул. Его сигарета, не зажженная в автобусе, бесцельно вертелась в пальцах. — Однажды, — продолжил Натаниель, глядя куда-то поверх плеча Эндрю, в пустоту салона, — где-то в этих краях, кажется, это была Джорджия или Алабама… мы застряли. Машина — старая, вонючая «корчма» — сдохла посреди кукурузного поля. Ни души. Только жара, цикады орут, как сумасшедшие, и пыль, которая лезет в нос, в рот, под одежду. Мать… — он чуть споткнулся на слове, но голос остался ровным, — Мэри была в ярости. Не из-за поломки. Из-за того, что я замешкался, вытаскивая сумку. Получил сигарету прямо в плечо. Прямо там, у дороги, под этим проклятым солнцем. Запах… запах горелой кожи смешивался с запахом пыли и перезревшей кукурузы. А потом пришлось тащить эту сумку три мили до какой-то дыры, которая называла себя автосервисом. Три мили. С дырявым плечом. Натаниель замолчал, его взгляд вернулся к Эндрю. Тот все так же молчал. Но его пальцы перестали вертеть сигарету. Он замер. Слушал. Принимал этот кусок чужого ада, выложенный перед ним как не требующий ответа факт. — Интересно, — Натаниель усмехнулся коротко и беззвучно, — проезжаем ли мы сейчас мимо того самого кукурузного поля? Наверное, нет. Все кукурузные поля на одно лицо. Как и все эти дороги. Как и все эти заправки. — Он снова посмотрел в окно. — Но когда видишь их снова… все возвращается. Пыль. Жара. Запах горелого. И понимание, что единственный выход — идти вперед. Неважно куда. Просто идти. Он умолк. Гул двигателя и смех команды снова заполнили пространство между ними. Эндрю не сказал ни слова. Он просто смотрел на Натаниеля. Не в окно, не в никуда. Прямо на него. Его лицо было каменной маской, но в самой глубине его карих глаз, казалось, что-то шевельнулось. Не жалость. Не сочувствие. Возможно, просто… знание. Признание услышанного. Молчаливое согласие быть свидетелем. Возможно, там присутствует и гнев, судя по потемневшим зрачкам. Натаниель медленно развернулся обратно к окну. Он больше не видел пыльных дорог. Он видел отражение в темном стекле: свое бледное лицо с веснушками, рыжие волосы, и за его спиной — силуэт Эндрю, неподвижный и бдительный в своем углу автобуса. *Рядом, но на расстоянии. Как всегда.* Но теперь это расстояние было наполнено словами. Его словами. И молчанием Эндрю, которое значило больше, чем любая ответная речь. Впереди, за поворотом, уже маячили огни большого города. Брекенридж. Ад в смокингах ждал. *** В этот раз организаторы оказались разумнее и рассадили Лисов и Воронов в разные концы зала. Стадион украсили к Рождеству. На всех стенах висели алые звезды пуансеттии, в углу возвышалась искусственная ель – настоящая такого размера просто не прошла бы в двери. Тяжелые маты под ней защищали паркет от царапин, рядом горкой лежали небольшие, ярко упакованные презенты. Безделушки, подумал Натаниель, или настоящие подарки, одолженные для антуража? Лисы заняли длинный стол напротив шумных «Шершней» из Уилкса-Майерса. Натаниель сел между Эндрю и Кевином. Жан расположился рядом с Кевином, Аарон – с Кейтлин через пару мест, а Ники – с каким-то парнем с факультета психологии (Эрик, к досаде Ники, не смог приехать). Команды не пересекались с сентября. Натаниель ожидал враждебности – Лисы выиграли у них в прошлом матче, – но «Шершни», чей сезон уже закончился, просто шумели и смеялись, явно расслабившись. Кейтлин что-то шептала Аарону, а потом обернулась к Натаниелю через стол. — Натаниель, а ты где костюм брал? — спросила она, указывая подбородком на его черный, идеально сидящий пиджак. — Аарон вечно мучается с выбором. Натаниель слегка напрягся от неожиданного вопроса, но ответил ровно: — Гардеробная пентхауса. Помощь брата. — Он кивнул в сторону Нейтона, сидевшего с тренерами и спонсорами за отдельным столом. — Повезло, — улыбнулась Кейтлин. — Выглядит круто. Оба. — Она кивнула на Эндрю, чей темно-серый костюм выглядел неожиданно дорого и строго. Эндрю игнорировал ее, его внимание было приковано к дальнему концу зала, где черно-белым пятном сидели Вороны. Рико встретился с ним взглядом на долю секунды, прежде чем Натаниель отвел глаза, почувствовав знакомое напряжение в челюсти. Когда все расселись, Тецудзи Морияма постучал пальцем по микрофону. Навязчивая рождественская музыка стихла. Морияма окинул зал своим бесстрастным, тяжелым взглядом. Натаниель почувствовал, как внутри все сжалось.  Трость. Удары. Жана. Кевина. Его собственную спину. Он непроизвольно скривился, едва слышный звук вырвался из его горла – смесь отвращения и старой боли. Эндрю, не поворачивая головы, слегка выпрямился рядом, его плечо на долю секунды коснулось плеча Натаниеля – молчаливый щелчок выключателя, возвращающий в реальность. — Итоговый рейтинг команд подсчитан, — объявил Тецудзи без предисловий. Его голос, холодный и режущий, заставил Натаниеля стиснуть зубы. — По результатам квалификационного отбора на весенний чемпионат юго-восточный округ представят четыре команды. В порядке занятых мест: Эдгар Аллан, Палметто, Брекенридж, Бельмонт. Второе место. Не первое, но и не третье. Достаточно. Кевин выдохнул рядом, Жан молча кивнул. Натаниель почувствовал едва заметное расслабление мышц спины Эндрю. Морияма передал микрофон улыбающемуся тренеру «Орлов», который начал сыпать поздравлениями и пожеланиями. Не дожидаясь конца, девушка-нападающий «Шершней» перегнулась через стол: — Эй, Веснински, Дэй! Как вам удалось вдвоем так надрать зад Брекенриджу? Ваш третий нападающий же…— крикнула она, явно навеселе. Натаниель медленно повернул голову. Его голубые глаза были ледяными. Он не дал договорить. — Не вдвоем, — отрезал он четко, без интонации. В глазах девушки мелькнуло разочарование от такой «скромности». Натаниель лишь холодно пожал плечами.  Она не видела Эндрю, вытаскивающего невозможные мячи. Не видела Жана, ломающего атаки в зародыше. Не видела точных пасов Аарона и Мэтта. Не видела Сета на ночных тренировках. Не видела остальных. Видят только мяч в сетке, забывая о десятках шагов до него. Разница мячей. Сухая статистика, отправившая «Шакалов» на третье место, а «Лисов» – на второе. Натаниелю было плевать на цифры. Важен был результат: второе место означало, что до финала они не увидят «Шакалов». И это было главным. Он поймал взгляд Рико, все еще наблюдавшего за ними из далекого угла.  До финала. До гудка.  Натаниель позволил себе едва заметную, холодную ухмылку. Игнорируя продолжающуюся речь тренера, он нашел взглядом охрану у входа – два человека в темных костюмах, нанятых через Нейтона. Они были здесь, невидимые, но он чувствовал их тень. Эндрю слегка подвинулся, его плечо снова оказалось в сантиметре от плеча Натаниеля. Твердое. Реальное. Якорь в этом безумном море огней, фальшивой елки и ненавистных лиц. Команды смешались в оживленном гомоне. «Шершни» что-то кричали через стол, Кейтлин снова завела разговор с Аароном, а Ники показывал своему спутнику что-то в телефоне. Натаниель позволил себе расслабиться на долю секунды, его взгляд скользнул по залу, мимо сверкающей елки, мимо столов спонсоров, где сидел Нейтон, увлеченно беседуя с кем-то в дорогом костюме... И наткнулся. На мужчину, стоявшего чуть поодаль от стола Нейтона, почти в тени колонны. Высокий, широкоплечий, в безупречно сшитом, но как-то слишком строгом темном костюме. Знакомое лицо с тяжелым подбородком и холодными, как речной камень, глазами. Глазами, которые видели его слезы, слышали его сдавленные крики, пока его сестра... Ромеро Малкольм. Ледяной шар прокатился по животу Натаниеля, сжимая диафрагму. Но он не замер. Не отвел взгляд. Вместо этого уголки его губ медленно, почти непринужденно, поползли вверх. Не радостная улыбка. Оскал. Хищный, ледяной, полный немого вызова. Он тут же наклонился к Эндрю, его губы почти коснулись уха, голос – низкий, ровный шепот, тонущий в общем шуме: — Ромеро Малкольм, брат Лолы, он здесь. У колонны слева от стола Нейтона. Темный костюм. Нужно следить за «Лисами». Никаких лишних слов. Никакой паники. Просто факт. Просьба. Защити их. Эндрю не дернулся. Не обернулся резко. Его взгляд, казалось, просто скользнул в указанном направлении, оценивающе, как сканер. Натаниель видел, как напряглись мышцы его шеи под воротником рубашки. Через секунду Эндрю кивнул, коротко, почти незаметно. Его рука легла на спинку стула Натаниеля – не прикосновение, а сигнал.  Вижу. Контролирую. Натаниель вернул взгляд к Ромеро. Тот все так же стоял, опираясь плечом о колонну. И на его губах теперь тоже играла улыбка. Неприятная. Торжествующая. Знакомая до тошноты. Улыбка человека, знающего, что его видят, и получающего от этого удовольствие.  Привет, щенок. Я здесь. Поиграем? В этот момент объявили танцы. Музыка грянула громче, навязчиво-веселой мелодией. Официанты засуетились, начиная убирать со столов лишнее, разнося бокалы с шампанским на подносах. Ваймак поднялся, обвел взглядом своих «Лисов», его голос пробился сквозь гул: — Ладно, хватит сидеть! Все на танцпол! Или хотя бы к барной стойке! Расслабляйтесь, команда! Вы это заслужили! Натаниель почувствовал, как Эндрю встает рядом. Он сделал глубокий вдох, впитывая запах шампанского, пыли с матов и этой сладковатой, фальшивой праздничности. Ненависть к банкету, к этим стенам, к ухмылке Ромеро горела в нем холодным огнем. Но он покорно поднялся со стула. Его пальцы машинально схватили бокал с шампанским, поданный официантом. Пузырьки поднялись игольчатым венчиком к краю. — Пошли, — услышал он свой собственный голос, странно ровный. Он не смотрел на Эндрю, его взгляд все еще был прикован к Ромеро у колонны. Но он встал. Потому что нужно было двигаться. Потому что Ваймак сказал. Потому что игра продолжалась, и сейчас его роль – притворяться гостем на празднике, а не добычей в клетке. Он сделал шаг в сторону условного танцпола, бокал шампанского в руке казался непосильной тяжестью. Музыка нарастала, огни мигали, а у колонны все так же стоял Ромеро Малкольм, и его улыбка резала Натаниеля острее любого ножа Лолы. Музыка била в виски, цветные лучи резали глаза, но Натаниель держал периметр. Они с группой – Эндрю тенью слева, Кевин и Жан чуть правее, Аарон с Кейтлин и Ники с его парнем с факультета психологии позади – двигались вдоль края танцпола, островком в море фальшивого веселья. Кевин что-то говорил ему на ухо, пытаясь перекричать грохот басов, о новом защитнике «Белых Орлов» и его дурной привычке задерживаться. Натаниель кивал, не слыша, его взгляд сканировал зал, отмечая охрану у входа, Нейтона за его столом, черную тень Ромеро у колонны… Его пальцы сжимали холодный бокал с шампанским, которое он не пил. Внезапно его внимание привлекло движение руки Нейтона – брат проверял телефон. Время действовать. Натаниель незаметно достал свой аппарат, пальцы летали по экрану: Нейтон. Срочно. За твоим столом, слева, у колонны. Мужчина. Ромеро Малкольм. Брат Лолы. Темный строгий костюм (как у охраны, но дороже), широкоплечий, тяжелый подбородок, карие глаза – холодные. Стоит как статуя. Не упустите. Не подходи – опасен. Он нажал "отправить" и тут же поднял голову, инстинктивно проверяя позицию Ромеро. И увидел, как Рико Морияма оторвался от стаи Воронов. Небрежная походка, но траектория – прямая, как прицельный выстрел. Эндрю мгновенно сместился, встал чуть впереди и левее, создавая физический барьер. Его рука была расслаблена, но Натаниель знал: нож уже лежал в ладони, скрытый рукавом. Рико подошел слишком близко. Запах дорогого вина и наглости ударил в нос. — Веснински! — Рико растянул имя с театральным презрением. — Любуюсь твоей свитой. Няньки на месте? — Он презрительно кивнул в сторону охраны. — Трогательно. Но я, знаешь ли, тоже подумал о безопасности вечера. Пригласил специалиста. Экстра-класса. — Рико ухмыльнулся, наслаждаясь своей тайной, его глаза блестели от предвкушения. — Уверен, ты его не забыл. Мастер своего… особого ремесла. Оставляет… неизгладимые впечатления. Натаниель смотрел на него, не мигая. Его голубые глаза были как ледяные озера, в которых тонуло все человеческое в Рико. — Специалист по чему, Морияма? — спросил Натаниель, его голос был ровным, почти ленивым, но ледяным. — По вылизыванию сапог дяди? Или по промахам мимо пустых ворот? В этом ты действительно достиг высот. Поздравляю. Рико дернулся, ухмылка сползла, сменившись вспышкой злобы. Но он быстро взял себя в руки, его лицо вновь приняло выражение самодовольной жестокости. — Остроумно, рыжик. Остроумно. — Он сделал еще шаг ближе, игнорируя Эндрю, его дыхание пахло алкоголем. — Но мой спец куда опаснее твоих платных псов. Он знает толк в… убеждении. — Рико заговорщически понизил голос, хотя его все равно слышали рядом стоящие Лисы. — А еще… — Его взгляд скользнул по лицу Натаниеля, выискивая трещину, и замер с наслаждением. — Одна из новых официанток… просто божественна. Безумно, до головокружения, хороша. — Он медленно провел языком по губе. — Мы с Тецудзи-сан лично оформляли ей пропуск. Очень… заботливая особа. Говорила, соскучилась по тебе. Ждет не дождется… поприветствовать лично. Лола. Мысль ударила адреналином в кровь, белым шумом в ушах. Натаниель не думал. Его тело, выдрессированное годами под руководством самой жестокой учительницы, среагировало само. Молниеносный шаг вперед-вбок, мимо Эндрю. Кулак, отточенный для разбивания челюстей и ломания ребер, взвился с нечеловеческой скоростью и силой, нацеливаясь в самодовольную физиономию Рико Морияма. Воздух свистнул, рассекаемый движением. Рико инстинктивно зажмурился, втянув голову в плечи. Сантиметры.  До цели оставались сантиметры, когда тихий, бархатистый, пронизывающий голос прорезал шум зала, как лезвие по шелку. Женский голос. Полный хищной ласки, абсолютной власти и леденящего душу знакомства, звучащий прямо за его спиной, слева, так близко, что дыхание будто коснулось его шеи: — Натаниель, дорогой, — прозвучало сладко и смертельно. — Я же учила: не трать драгоценную силу на слабых. Это… не по-нашему. Неэлегантно. Голос Лолы Мальком. Ударная волна прокатилась по Натаниелю. Шрам "LM" на правом ребре вспыхнул ослепительным, рвущим нервы жаром, будто раскаленное клеймо вновь впилось в плоть, прожигая ткань рубашки. Горло сжалось стальным обручем, перекрывая дыхание, в ушах зазвенело. Мышцы спины, руки, несущей смертельный удар, – все окаменело в миллисекунду. Он застыл, как изваяние гнева, его кулак замер в сантиметре от побледневшей, искаженной страхом челюсти Рико. На лице Рико застыла гримаса чистого ужаса. Натаниель медленно, с нечеловеческим усилием, опустил руку. Он не просто опустил – он отряхнул пальцы, резким, презрительным жестом, словно стряхивая с них невидимую грязь, мерзкое прикосновение почти-удара. Потом выпрямился во весь свой небольшой рост, заставив спину стать прямой, как струна, подбородок – высоко поднятым. Глубокий, дрожащий вдох наполнил его сжатые легкие, пробиваясь сквозь спазм в горле. Только тогда он повернулся, движение плавное и контролируемое, как в замедленной съемке. Она стояла там. В безупречно сшитом черном платье официантки, подчеркивающем каждую линию ее гибкого, опасного тела. Темные волосы – глянцевая, безупречная шишка. Лицо – холодная маска скульптурной красоты. В руках – серебряный поднос с пустыми бокалами, жалкая пародия на нормальность. Но глаза… Глаза горели знакомым безумным огнем, смесью восторга, жестокости, обладания и абсолютной власти.  Лола Мальком. За спиной Натаниеля стояла нарастающая тишина. Музыка заглохла, сменившись гулом недоумения. Лисы – Кевин, Жан, Аарон, Кейтлин, Ники, его спутник – замерли в шоке, наблюдая сцену. Они видели, как их неукротимый, яростный Натаниель Веснински замер от одного женского голоса. Видели его окаменевшую позу удара. Видели его неестественную собранность при повороте. Но кто эта женщина? Они еще не знали. Эндрю стоял чуть в стороне, его рука была скрыта за спиной, но по напряжению плеч было видно – пальцы сжимали рукоять ножа. Его карие глаза были прикованы к Лоле, абсолютно пустые и смертельно опасные. Натаниель посмотрел Лоле прямо в ее безумные, пылающие глаза. На его губах расцвела улыбка. Широкая, холодная, искусственная, как блеск мишуры на искусственной елке. Его голос прозвучал громко, звонко, нарочито бодро, режущим контрастом на фоне гудящей тишины: — О, Лола! — воскликнул он, словно встретил старую приятельницу на светском рауте. — Давненько не виделись! — Он сделал маленькую паузу для драматического эффекта, его голос стал чуть ниже, язвительнее, ледяные бритвы в бархате: — И да, ты учила не бить слабого. Но ты также учила меня избавляться от мусора. Иногда правила конфликтуют, создают… диссонанс. — Он пожал плечами с преувеличенным сожалением, его взгляд скользнул по Рико, который отползал назад, прижимая платок к губе. — Знаешь, мой психотерапевт… Она просто обожаетразбирать наши с тобой… уроки. Уверен, она не обрадуется, узнав, что ты заглянула на огонек. Ты, знаешь ли, мой главный… триггер. Представляешь неудобство? Его слова, ледяные и острые, как осколки стекла, повисли в мертвой тишине, которая теперь воцарилась в зале. Все поблизости смотрели: на Лолу с ее подносом и адскими глазами, на Натаниеля с его смертельной улыбкой, на испуганного и загнанного в угол Рико, на каменные лица застывших Лисов, на Эндрю, чья неподвижность была страшнее любого движения. Шрам "LM" под тонкой тканью рубашки пылал адским огнем, напоминая о каждом "уроке". Но Натаниель Веснински стоял, улыбался и смотрел в бездну своего прошлого, не отводя глаз, его голубые глаза отражали безумие Лолы холодной, непоколебимой ненавистью. Лола не дрогнула. Ее улыбка лишь стала шире, еще безумнее, еще холоднее, словно ледяной цветок, расцветающий на краю бездны. Она сделала шаг вперед, рука с серебряным подносом опустилась почти незаметно, пальцы другой руки потянулись – не к Натаниелю, а к месту, где под тонкой тканью дорогой рубашки пылало клеймо "LM", ее личное тавро. Но она не успела сделать и полшага. Эндрю Миньярд, бесшумный как воплощенная тень, шагнул вперед. Не в сторону, не рядом. Прямо перед Натаниелем. Он встал между ними, его невысокая, коренастая, невероятно плотная фигура стала внезапной и непреодолимой стеной. Его пустые, карие глаза, лишенные привычной скуки или ярости, были прикованы исключительно к Лоле, лицо – высеченная из гранита маска без единой трещины эмоций. Ни страха, ни гнева, ни любопытства. Просто преграда. Абсолютная и окончательная. Лола остановилась, ее идеально очерченная бровь едва заметно приподнялась в мимолетном удивлении, мгновенно сменившимся акульей, хищной заинтересованностью. Она окинула Эндрю оценивающим взглядом, медленным и всевидящим, от макушки пепельно-блондинистых волос до полированных туфель, словно изучая редкий, потенциально опасный экземпляр. Затем ее взгляд, тяжелый и влажный, как ртуть, вернулся к Натаниелю, поверх головы Эндрю. И она заговорила. Голос все тот же, бархатистый, медово-сладкий, но теперь звучащий на странном, певучем языке, незнакомом и чуждом почти всем окружающим. Каталанском  — «Маленький лев»... — ее губы растянулись в улыбке, полной смертоносной, удушающей нежности. — ...Я так безмерно рада видеть, что ты нашел... друзей. — Слово "друзья" прозвучало как капля цианида в бокале шампанского. Ее взгляд, скользнув, как холодное лезвие, по застывшим, напряженным лицам Лисов позади Натаниеля – Кевина с побелевшими костяшками пальцев, Жана с застывшим в глазах ужасом узнавания чего-то страшного, Аарона, инстинктивно прикрывшего Кейтлин, Ники и его спутника в немом шоке. — Особенно, особенно рада видеть, как ты применяешь мои уроки в этом... реальном мире. Тот... инцидент в Колумбии? — Она кивнула едва заметно, почти деликатно, но ее глаза сияли гордостью владелицы, наблюдающей за идеальной работой своего самого смертоносного творения. Намек на Дрейка. Прямой и безжалостный. — Прекрасно исполнено, солнышко. Чисто. Элегантно. Эффективно. Ты помнишь анатомию. Каждую связку, каждую артерию. Она сделала маленькую, театральную паузу, и сладость в голосе сменилась ледяным, искренним сожалением, от которого кровь стыла в жилах: — Но я совсем, совсем не рада видеть у тебя это... слабое место, Натаниель. — Ее взгляд вновь скользнул по Лисам, по Эндрю, стоящему перед ней непробиваемым щитом. — Такую... осмотрительность. Этих щенков вокруг. Этих стражей. Это огорчает меня. Глубоко. Если бы ты не был так... глуп, не позволил этим нитям привязанности опутать тебя... нам не пришлось бы сейчас применять знания, полученные на наших сокровенных занятиях. Ты заставляешь меня... напоминать тебе основы. Снова и снова. — В ее последних словах зазвенела тонкая, как паутина, но неоспоримо стальная нить угрозы, замаскированная под разочарование любящего наставника. Натаниель слушал, не двигаясь, не дыша. Каждое слово било в его шрам "LM", заставляя его пылать адским огнем, прожигая ткань, кожу, доходя до кости. Каждое слово било в его память, вскрывая старые раны, наполняя рот привкусом крови и страха. Каждое слово било в его нервы, натягивая их до предела. Он видел краем глаза, как у дальнего служебного выхода Ромеро Малкольм, все так же бесстрастный, как скала, был аккуратно, но неоспоримо окружен четырьмя людьми в темной, неброской, идеально сидящей форме – его людьми, нанятыми через Нейтона.  Двое мужчин, две женщины, чьи лица были абсолютно бесстрастны, уже исчезали в темном коридоре под невидимым, но железным контролем.  Схватили. Хорошо.  Но это была капля в море. Главная буря, главная бездна стояла здесь, перед ним, сладко улыбаясь на каталанском. Он не мог позволить ей угрожать его команде. Не здесь. Не так. Не этими ядовитыми шипами, завернутыми в бархат. Натаниель сделал шаг. Вперед. Вбок. Он вышел из-за спины Эндрю, встав с ним плечом к плечу – твердое, недвижимое плечо якоря в этом бушующем море. А затем – еще полшага вперед. Он смотрел Лоле прямо в ее безумные, пылающие влажным адским огнем глаза, его собственные голубые зрачки отражали этот ад холодным, полярным светом ненависти. Когда он заговорил, его голос на том же каталанском был низким, хриплым от чудовищного усилия воли, сдерживающего бушующую внутри бурю, но абсолютно четким, как удар колокола в тишине: — Ты зря сюда сунулась, Лола, — Он произнес это тихо, но с такой сконцентрированной силой, такой ледяной яростью, что она инстинктивно, почти незаметно отклонилась назад. — Ты думаешь, я забыл? Каждый удар твоей руки. Каждый порез твоего ножа. Каждый "урок" боли, унижения, превращения в вещь. Ты выковала меня. Сделала оружием. Совершенным. Безумным. Таким же, как ты сама. Твоим отражением в кривом зеркале ада. Он сделал шаг к ней, сокращая и без того минимальную дистанцию до опасно близкой. Команда Лисов, не понимая слов, но кожей чувствуя нарастающую, сжимающую горло бурю смертельной опасности, инстинктивно сжалась вокруг них плотным, защитным кольцом. Жан выдвинулся вперед, встав плечом к плечу с Эндрю, его серые глаза были полы ненависти и готовности к прыжку. Кевин сжал кулаки так, что костяшки побелели. Аарон и Ники, забыв про своих спутников, напряглись, как пружины, готовые броситься в любую секунду. Даже Кейтлин замерла, ее глаза широко раскрыты от ужаса. Но Натаниель резко, почти отрывисто откинул руку назад, жесткий, не терпящий возражений жест, понятный без слов: СТОП! НЕ ВМЕШИВАТЬСЯ!  Они замерли на месте, но напряжение висело в воздухе густым, электризующим туманом, готовым вспыхнуть молнией. — Ты учила меня не оставлять следов, — продолжал Натаниель, его голос стал еще тише, еще ниже, превратившись в опасный шепот, слышимый только ей в этом внезапно оглохшем мире. — Учила находить самые слабые точки. Учила убивать чисто, красиво, без суеты. Ты растила идеальное орудие смерти. Своими руками.  Он поднял руку. Не для удара. Не для защиты. Его указательный палец, длинный и тонкий, медленно, неумолимо, как судьба, выдвинулся вперед. Он ткнул в центр ее груди, прямо над сердцем, под черной тканью платья. Прикосновение было легким, почти невесомым, но невероятно оскорбительным, как плевок в лицо, как удар хлыстом по обнаженной душе. Лола даже не дрогнула, только ее глаза сузились до опасных, блестящих щелочек, как у змеи перед броском. — Вот что я тебе обещаю, учительница, — прошипел он, наклоняясь так близко, что их лбы почти соприкоснулись, их дыхание смешалось – ее лавандовое, его с запахом адреналина и старого страха. — Когда придет время... когда я приду за тобой... я вырежу твое сердце именно так, как ты учила. Чисто. Без единого лишнего движения. Без следов. Через четвертое межреберье, слева, минуя грудину, под идеальным углом. Я вспорю тебя по твоим же чертежам, по твоим же схемам. И я загляну тебе в глаза, Лола Мальком, когда ты поймешь, осознаешь до самого дна своей извращенной души: твое совершенное орудие... обратилось против тебя. И это будет твой последний, самый горький урок. Тишина после его слов была не просто оглушительной. Она была вакуумной, высасывающей воздух, звук, саму жизнь из зала. Лола смотрела на него, и в ее безумных глазах на миг мелькнуло нечто, похожее на... восхищенное безумие? Чистый, незамутненный восторг садиста, видящего, как его жертва превращается в нечто прекрасное и ужасное? Ее губы снова растянулись в улыбке, теперь почти ласковой, матерински гордой. — Ох, мой маленький монстр... — прошептала она на каталанском, ее палец, тонкий и смертоносный, едва не коснулся его щеки, но он резко, с отвращением отпрянул, как от прикосновения гадюки. — ...Ты становишься таким... идеальным. Совершенство, рожденное из боли. В этот момент гул тревоги прокатился по залу, но не о пропавших. Со стороны служебного выхода, где только что был Ромеро, послышались резкие, но сдержанные, профессиональные команды. Натаниель мельком увидел, как его люди в темной форме (их четверо, они двигались как единый механизм) уже завершали операцию: Ромеро Малкольм, его каменное лицо все так же бесстрастно, но глаза метнули один-единственный, молниеносный, ядовитый взгляд, полный обещаний расплаты, прямо в сторону Лолы и Натаниеля, прежде чем его аккуратно, без лишнего шума, но с неоспоримой силой повели в темноту коридора. Схватили. Обезвредили. Хорошо. Миг облегчения был сладок и мимолетен, как укол морфия. Облегчение испарилось мгновенно. Лола не дрогнула, не отвела взгляд, видя, как уводят брата. Ее внимание, ее безумная, всепоглощающая энергия всецело принадлежали Натаниелю. И тут, плавно, как смена маски, она перешла на чистый, безупречный, королевский английский. Голос был громче, отчетливее, рассчитанный на то, чтобы услышали не только ближайшие Лисы – Кевин, Жан, Эндрю, Аарон, Ники, Кейтлин – но и Ваймак, который пробивался сквозь толпу, его лицо было темно от гнева и тревоги, и даже Тецудзи Морияма, наблюдавший издали с каменным лицом. — Скоро у нас с тобой будет особая тренировка, Натаниель, — произнесла она сладко, как будто назначала свидание в дорогом ресторане. — Предупреди своих... дорогих друзей, — слово "дорогих" было вырезано ледяным лезвием презрения, — что пропадаешь не просто так, ладно? Будь любезен. Не заставляй меня искать тебя повсюду. Это... невежливо. Она не угрожала. Она констатировала неоспоримый факт. Я приду. Ты пойдешь со мной. Добровольно или нет – значения не имеет. Ради этой "тренировки" она готова была сжечь дотла Палметто, Брекенридж, весь этот проклятый штат. Внутри Натаниеля что-то рассыпалось. Каменная плотина, сдерживающая океан ярости и ужаса, дала трещину. Адреналин, холодный и едкий, смешался с приливом чистой, неконтролируемой ненависти. Он чувствовал ее запах – лаванду, смешанную с медью крови и сладковатой вонью паленой плоти из его кошмаров. Его пальцы сами собой сжались в кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони. Мышцы ног напряглись до дрожи, готовые броситься, вцепиться в ее горло, вырвать этот сладкий голос вместе с глоткой, вырезать ее проклятое сердце здесь и сейчас, прямо на этом паркете, покрытом матами и фальшивой мишурой, под восторженные крики "Шершней", не понимающих, что происходит. Плевать на последствия. Плевать на полицию, на тюрьму, на весь этот цирк. Шрам "LM" пылал под рубашкой, как раскаленная докрасна печать, зовущая к немедленной, кровавой мести. Но... в этом не было смысла. Это было бы... ее победой. Она хотела этого. Хотела, чтобы он сорвался, как дикий зверь. Хотела показать его команде, Ваймаку, всему миру истинное лицо монстра, которого она вырастила. Хотела крови, хаоса, воплей. Она жаждала спектакля, и он... он не даст ей этого удовольствия. Не сейчас. Не здесь. Натаниель Веснински совершил невероятное. Он разжал кулаки. Глубоко, медленно, с чудовищным усилием вдохнул, наполняя легкие липким, отравленным шампанским и страхом воздухом банкета. И выдохнул. Длинно, дрожаще, выпуская часть безумия. Когда он заговорил, его голос был удивительно ровным, почти легким, лишь легкая, едва уловимая хрипотца на самых низких нотах выдавала внутренний ураган. Он даже позволил себе маленькую, кривую, абсолютно безрадостную ухмылку, играя в ее игру. — У меня уже есть тренер, Лола, — сказал он громко и четко, его голубые глаза, все еще хранящие отблески ада, были прикованы к ней, игнорируя всех остальных. — Его методы несколько… гуманнее твоих. Менее... экстремальны. — Он намеренно сделал паузу, давая словам, как камням, упасть в мертвую тишину. — И знаешь что? Давай закончим эту... милуюдискуссию. Напомню, мой психотерапевт, — он подчеркнул слово, — услышав подробности нашей теплой беседы, совсем не обрадуется. Ты разрушаешь весь прогресс. Его слова, залитые ядом сарказма и ледяного вызова, повисли в воздухе, острые как осколки разбитого зеркала. Лола замерла на мгновение, абсолютно неподвижно. Ее безумные глаза сверкнули чем-то нечитаемым – вспышкой чистой, неконтролируемой ярости? Или, что было страшнее, неподдельным, жадным интересом к новой игре? Затем ее знаменитая улыбка вернулась, еще шире, еще ослепительнее, еще страшнее в своей безупречной красоте. В ней не было ни капли обиды, только обещание. — До скорого, — прошептала она, и в этом шепоте звучала абсолютная, незыблемая уверность хищницы, уже видящей добычу в капкане. Она легко, грациозно отступила на шаг, ее движения снова стали плавными, текучими, незаметными, как у профессиональной официантки или... призрака. Один миг – и она растворилась в праздничной, ничего не подозревающей толпе, унося с собой серебряный поднос и тяжелое, как свинец, обещание возвращения. Исчезла, словно ее и не было. Натаниель стоял, не двигаясь. Внешне – статуя изо льда и стали. Лицо – застывшая маска холодной ярости и презрения. Но внутри... внутри бушевало землетрясение. Он чувствовал, как мелкая, предательская дрожь пытается пробиться сквозь каждую мышцу, как голова кружится от адреналинового похмелья и сдерживаемой ненависти, как желудок сжимается в тугой, болезненный узел. Руки он сунул глубоко в карманы дорогих брюк, чтобы скрыть трясущиеся, белые от напряжения пальцы. Команда обступила его плотным, тревожным кольцом. Кевин что-то спрашивал, его голос звучал приглушенно, как из-под воды: "Нат? Натаниель? Что это было? Кто она...?". Жан стоял рядом, его обычно выразительное лицо было серым, в глазах – немой ужас узнавания кошмара, о котором он только слышал шепотом. Аарон пытался понять, его взгляд метался между Натаниелем и местом, где стояла Лола, инстинктивно прикрывая Кейтлин. Ники и его спутник смотрели с немым шоком. Ваймак, наконец пробившись, схватил Натаниеля за плечо, его голос гремел: "Веснински! Объяснись! Что, черт возьми, происходит? Кто эта женщина?!" Но Натаниель видел только Эндрю. Эндрю стоял рядом, все так же между ним и пустотой, где только что была Лола. Его лицо было по-прежнему каменным, непроницаемым. Но его карие глаза, обычно пустые, как высохшие колодцы, сейчас были прикованы не к толпе, не к возможной угрозе, не к Ваймаку. Они были прикованы к Натаниелю. И в этой глубине, за слоем льда и пустоты, читалось что-то невероятное: не вопрос, не жалость, не страх. Понимание.  Глубокое, безмолвное, почти животное понимание той бездны ярости, ужаса и ледяной ненависти, в которой Натаниель балансировал в эту самую секунду. Понимание чудовищной цены его внешнего спокойствия, его сарказма, его ледяной улыбки. Понимание того, что происходит внутри него прямо сейчас. Эндрю молчал. Но его молчаливое присутствие, его немигающий, всевидящий взгляд были крепче стали, надежнее любой стены. Единственный якорь в этом внезапно безумном, шатком мире. Натаниель медленно отвел взгляд от Эндрю, глядя в точку, где растворилась Лола. Глубоко, с усилием вдохнул. Воздух обжигал легкие. Шрам "LM" под рубашкой пылал, как вечное напоминание. Но он стоял. Потому что падать было нельзя. Потому что буря только начиналась. Потому что скоро начнется настоящая война. И он должен был быть готов. Совершенным оружием. Ее оружием. Обращенным против нее. Тишина, наступившая после призрачного исчезновения Лолы, была мимолетной, как взмах крыла летучей мыши. Она лопнула под натиском нахлынувшего хаоса. Вопросы сливались в оглушительный гул, чьи-то испуганные возгласы резали воздух, Ваймак метался, его голос, пытавшийся восстановить порядок, тонул в общем шуме. Натаниель Веснински стоял в эпицентре этого шторма, его лицо – все еще застывшая маска ледяной ярости и презрения, но внутри все рушилось. Он чувствовал, как дрожь, мелкая и предательская, начинается где-то глубоко в животе, поднимается к диафрагме, сжимая ее стальными кольцами. Ноги стали ватными, колени подкашивались, земля уплывала из-под ног. Каждый вдох давался с усилием, как будто грудь сдавили тисками. Он чувствовал, как трещины на его ледяном фасаде расходятся веером, как вот-вот – еще секунда – и он рухнет, рассыплется на тысячи острых осколков прямо здесь, на глазах у всех. Его голос, когда он заговорил, прозвучал неожиданно громко, перекрыв на мгновение окружающий гам, но плоским, лишенным всякой жизни, как эхо в пустой пещере: — Лола. — Одно имя, короткое, отточенное, упало в нарастающий шум, как ледяной кинжал. Он не смотрел ни на кого конкретно, его взгляд был устремлен в какую-то точку на паркете, но видел только призраки прошлого. — Помните... — он сделал короткую, судорожную паузу, пытаясь протолкнуть слова через ком в горле, — ...помните шрам? На руке? — Он машинально поднял левую руку, скрытую рукавом пиджака, но жест был красноречивее любых слов. — Я вам... немного проболтался. Ранее. — Его голос сорвался, стал хриплым, надтреснутым. — Это она. Перерезала сухожилия. Чтобы... чтобы я играл правой. — Последние слова вырвались шепотом, полным давней боли и унижения. Он заставил себя поднять глаза, скользнув взглядом по знакомым лицам – Жану с его внезапно побелевшими губами, Кевину, застывшему в немом ужасе, Аарону, инстинктивно отодвинувшему Кейтлин за спину, Ники, смотревшему с открытым ртом. — Это была она. Только что. Здесь. Среди нас. — Он закончил, и последние силы, казалось, покинули его. Он стоял, едва дыша, ожидая обвала. Его слова сработали как разорвавшаяся бомба. Шок, абсолютный и немой, на миг сковал Лисов. Потом пошли волны – ужас, гнев, неверие, отразившиеся на каждом лице. Жан сжал кулаки так, что пальцы побелели, его глаза горели холодным огнем ненависти. Кевин побледнел, его зеленые глаза расширились, губы беззвучно шевелились. Аарон выругался сквозь зубы, его тело напряглось, как у пантеры перед прыжком. Ники и его спутник обменялись потрясенными взглядами. Кейтлин вскрикнула, прижав ладонь ко рту. Ваймак, который только что схватил Натаниеля за плечо, резко отдернул руку, как от раскаленного металла. Его лицо, обычно такое сдержанное, исказилось в гримасе абсолютного, немого шока. Рот открылся, чтобы что-то заорать – требовать объяснений, полиции, немедленных действий, – но звук застрял в горле. Эндрю Миньярд не ждал. Он действовал с молниеносной, пугающей точностью. Его рука – сильная, твердая, неумолимая – обхватила Натаниеля выше локтя не для поддержки, а как стальной захват, как направляющая стрела. — Идем, — прозвучало тихо, прямо у уха Натаниеля. Голос был абсолютно ровным, лишенным эмоций, но несущим в себе железную волю, не терпящую возражений. Приказ. Он повел Натаниеля сквозь замешательство, буквально прокладывая путь локтями сквозь расступающихся в недоумении людей. Натаниель шел, почти не чувствуя ног, его тело двигалось на автопилоте, подчиняясь только этой направляющей силе. Вся его воля, все остатки сил ушли на то, чтобы не согнуться пополам, не рухнуть на колени, не закричать от всепоглощающей внутренней дрожи и сжимающей горло паники. Они целенаправленно двигались к столу спонсоров, где Нейтон Веснински, побледневший и напряженный, уже вскочил на ноги, увидев их приближение. Рядом с ним, как мрачная статуя, стоял Ичиро Морияма, его обычно бесстрастное лицо было темной маской сдерживаемой, но кипящей ярости. Эндрю остановился перед ними. Никаких предисловий. Никаких лишних слов. Его фразы были выстрелами, краткими и смертоносными: — Лола Мальком. Только что была здесь. Ходит в костюме официантки. — Его пустой, каменный взгляд впился прямо в Ичиро, не позволяя отвернуться. — Рико и Тецудзи впустили ее. Сознательно. Знают, кто она. Или догадываются? Плевать, Натаниелю Рико с улыбкой рассказывал кого нанял— Он повернул голову к Нейтону, его голос оставался ровным, но каждое слово было отчеканено из стали. — Твои люди. Следи за командой. До нашего возвращения в кампус. Никуда не отпускай их поодиночке. Ни на секунду. Она не ушла далеко. Нейтон, его лицо было напряжено до предела, кивнул, не задавая ни одного вопроса. Он мгновенно выхватил из кармана ключи от припаркованного неподалеку низкого, агрессивного, черного матового Porsche 911 GT3 RS – настоящего наземного истребителя. — Берите, — он сунул ключи в руку Эндрю. — Я доеду с Ичиро. Команда под охраной. — Он резко кивнул в сторону двух новых, незнакомых мужчин, уже занявших позиции у входа. Их позы, их взгляды, устремленные на Лисов, кричали о профессионализме и готовности. — Мои лучшие люди уже здесь. Они никуда не двинутся без сопровождения. Ичиро Морияма перевел свой кипящий от гнева взгляд с Эндрю на Натаниеля – бледного, едва стоящего на ногах призрака – и обратно. Когда он заговорил, его голос был низким, насыщенным холодной, смертоносной яростью, направленной внутрь его собственного клана: — Рико. Тецудзи. — Он произнес имена как приговор, вынесенный высшим судом. — Снова. Намеренное, осознанное пренебрежение соглашениями. Прямое нарушение моих указаний. — Он сжал кулаки, костяшки побелели от силы. — Они снова портят то, что им не принадлежит. Они прекрасно осознавали последствия. Их высокомерие переходит все границы. Потом его взгляд, острый как клинок, резко вернулся к Эндрю. В глубине черных глаз сверкнула холодная сталь. — Ты хотел посмотреть на это представление в прошлый раз, — сказал Ичиро тихо, но с ледяной, не терпящей возражений четкостью. Каждое слово было гвоздем, вбитым в крышку гроба. — Я сообщу. Будь готов. Эндрю кивнул. Один раз. Коротко. Деловито. Никаких эмоций. Он знал цену этого «представления». Клеймо. Раскаленный металл. Боль. Унижение. Рико и Тецудзи заплатят сполна за свой вызов. Натаниель стоял рядом, молчаливый и белый как стена только что побеленной извести, едва держась на ногах, не вникая в смысл этого мрачного обмена. Он просто ждал. Ждал, когда Эндрю уведет его отсюда, в тишину, в темноту, подальше от этих глаз, от этого шума, от этого ужаса. Эндрю повернулся, его рука на локте Натаниеля снова сжалась в направляющем захвате. Они двинулись к выходу, минуя Ваймака, который, наконец, нашел дар речи, его лицо пылало гневом и беспомощностью: — Миньярд! Веснински! Стойте! Куда вы?! Объяснитесь немедленно! Нужно вызывать полицию! Эта женщина... она опасна! Она... — Сами доедем, — бросил Эндрю через плечо, не замедляя шага и не оборачиваясь. Его тоном не было места дискуссиям. — Разберемся в кампусе. Держи команду вместе. Жди. Они вырвались на холодный, освежающий ночной воздух. Резкий контраст с душной, пропитанной адреналином атмосферой зала. В нескольких шагах ждал черный матовый монстр – Porsche 911 GT3 RS, низкий, широкий, дышащий скрытой мощью даже в неподвижности. Эндрю одним движением открыл пассажирскую дверь. Без церемоний, но эффективно, он буквально втолкнул Натаниеля в кокон из черной кожи, карбона и алюминия. Натаниель рухнул на сиденье, как подкошенный. Эндрю обошелл машину, сел за руль, вставил ключ. Звериный, басовитый рык заведенного двигателя оглушил на секунду, заполнив все пространство. И тогда Натаниель Веснински шумно, с надрывом выдохнул. Но облегчения не последовало. Воздух вышел со свистом, и... наступила пустота. Горло сжалось стальным обручем, невидимой рукой. Грудь не двигалась. Он судорожно рванул вдох – короткий, хриплый, бездонный звук, как у рыбы, выброшенной на берег. Ничего. Легкие отказались работать. Паника, черная, липкая, всепоглощающая, накрыла его с головой, затопила сознание. — ... — Беззвучный, отчаянный вдох. Глаза дико расширились, в них читался чистый, животный ужас. Он схватился за горло одной рукой, другой впился в грудь, пальцы крючьями вцепились в ткань пиджака и рубашки. Тело затряслось в неконтролируемых судорогах, билось о кресло. Он задыхался. По-настоящему. Воздух не поступал. Только короткие, хриплые, беспомощные всхлипы вырывались наружу. Кислородное голодание затягивало пелену, черные точки заплясали перед глазами. Шрам "LM" под рубашкой пылал, как сигнальный костер его кошмара. Эндрю резко повернулся к нему. Его каменное лицо не дрогнуло ни единой мышцей, но глаза, обычно пустые и скучающие, стали острыми, как скальпели, сканирующими ситуацию с мгновенной оценкой угрозы и состояния. — Натаниель. — Голос Эндрю был резким, как щелчок затвора. Не успокаивающим. Не ласковым. Приказным. — Дыши. Сейчас. — Пауза. Никаких сантиментов. — Глубоко. Через нос. — Он не прикасался к нему, понимая триггер. Натаниель не слышал. Он бился в тихой агонии паники, задыхался, слезы бессилия и ужаса текли по щекам, смешиваясь с холодным потом. Мир сузился до невыносимого, разрывающего давления в груди, до черной пелены и жужжания в ушах. Все остальное перестало существовать. — Слушай меня, — голос Эндрю врезался в панический туман, как ледоруб. Твердо. Без колебаний. — Не здесь. Не перед ней. — Он сделал ударение на слове. — Не дай ей этого видеть. Не дай ей знать. — Пауза, позволяющая этим словам, как крюкам, зацепиться за остатки сознания Натаниеля. — Дыши. — Еще одна пауза. — Вдох. Через нос. Медленно. Считай: раз... два... три... Натаниель не мог. Его тело вздрагивало в спазмах, губы синели. Но слова "Не перед ней" сработали как удар хлыста по загнанной лошади. Лола. Она могла быть здесь. Смотреть. Из тени. Видеть его слабость. Его панику. Его абсолютный слом.  Нет. Мысль, слабая, но ясная, как вспышка в темноте. Судорожный, мучительный вдох – чуть глубже, чуть дольше. Воздух, едкий и холодный, обжег горло, но прошел. Потом выдох – дрожащий, прерывистый, со стоном. Еще вдох. Медленнее. Еще болезненнее. Еще выдох. Слезы текли каплями, смывая грим контроля, но он уже не задыхался. Он дышал, тяжело, мучительно, со свистом и хрипом, но воздух шел. Тело продолжало сотрясать мелкой, неконтролируемой дрожью, как в лихорадке, мышцы были напряжены до предела, но удушающая паника отступила, сменившись истощением и леденящим страхом. Эндрю наблюдал краем глаза. Увидел, как грудная клетка Натаниеля начала двигаться в более-менее ритмичном, хоть и прерывистом ритме. Увидел, как веки дрогнули, закрывая глаза. Никаких слов утешения. Никаких прикосновений. Он просто резко включил первую передачу, выжал сцепление и плавно, но мощно вывел черного матового зверя на ночную трассу. Porsche рванул вперед с тихим, угрожающим рыком, унося их прочь от сияющего кошмара банкета, в объятия темноты и относительной безопасности стального кузова. Натаниель откинулся на прохладную кожу подголовника. Его грудь вздымалась в неровном, сбивчивом ритме, рубашка насквозь промокла от холодного пота и прилипла к телу. Он закрыл глаза, чувствуя, как дрожь прокатывается по нему волнами – от плеч к кончикам пальцев на руках, от бедер к ступням. Он сжал кулаки на коленях, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь хоть как-то контролировать предательский стук зубов. Шрам "LM" под мокрой тканью ныл тупой, напоминающей болью. В голове стоял гул, как после взрыва. Но он дышал. И пока черный матовый снаряд под безупречным контролем Эндрю Миньярда мчал их сквозь ночь, рассекая фонарные столбы и несущиеся навстречу огни, Натаниель Веснински позволял себе быть сломленным. Ненадолго. Безопасно. Пока мир сузился до рева мощного мотора, вибрации кокпита и ледяного, незыблемого, бдительного спокойствия человека за рулем. Война была объявлена. Но здесь, сейчас, в этой движущейся крепости, он мог просто... существовать. И трястись. Пока длилась дорога домой. Черный матовый Porsche пожирал километры ночной трассы. Рев мотора был низким, мощным гудением, заглушающим все остальные звуки, кроме собственного дыхания Натаниеля. Первый час был адом дрожи, прерывистых вдохов и холодного пота. Он сидел, прижавшись лбом к прохладному стеклу, кулаки сжаты на коленях, тело периодически сотрясалось остаточными волнами шока. Эндрю молчал. Только его руки на руле были абсолютно стабильны, а глаза, отражающие свет фар встречных машин, бдительно сканировали дорогу и зеркала. Но постепенно, километр за километром, под монотонный гул двигателя и мерцание разметки, буря внутри Натаниеля стихала. Дрожь становилась реже, затем почти исчезла. Дыхание выровнялось – глубокое, ровное, почти бесшумное. Он откинулся на подголовник, открыл глаза. В них не было прежней паники или слез. Только ледяная, выжженная пустота. Усталость. И странное, хрупкое спокойствие после бури. Он чувствовал себя опустошенным, но... собранным. Контроль вернулся, как стальная оболочка. Эндрю почувствовал это изменение. Не глядя, не поворачивая головы. Он почувствовал его по смене ритма дыхания рядом, по тому, как исчезло мелкое напряжение в мышцах, по самому качеству тишины в салоне. Это было не ожидание нового взрыва, а тихое затишье. Рыжий пришел в себя. Прошло еще полчаса молчания. Только мотор и шины. Потом Эндрю заговорил. Его голос был ровным, не нарушающим ночную тишину салона, но четким: — Что это был за язык? Вопрос висел в воздухе. Он звучал нейтрально, но Натаниель понял истинный смысл мгновенно. Эндрю спрашивал не о лингвистике. Он спрашивал: О чем вы говорили? Что она сказала тебе? Что ты сказал ей? Натаниель не стал уточнять. Не стал спрашивать "О чем?". Он просто перевел. Дословно. Его голос был монотонным, лишенным эмоций, как чтение протокола. Он начал со слов Лолы: — «Маленький лев... Я так рада видеть, что ты нашел друзей...» – Он сделал микроскопическую паузу. – «Друзья» – она сказала это как ругательство. – «...Особенно рада, как ты применяешь мои уроки. Тот инцидент в Колумбии. Прекрасно исполнено. Чисто. Эффективно. Ты помнишь анатомию.» – Он почувствовал, как Эндрю слегка напрягся при упоминании Колумбии. – «Но я не рада твоей слабости. Осмотрительности. Это огорчает. Если бы ты не был так глуп, нам не пришлось бы применять знания с наших занятий. Ты заставляешь меня напоминать основы.» – Он подчеркнул слово «напоминать», передавая угрозу. – «Скоро у нас будет тренировка. Предупреди друзей, что пропадаешь не просто так.» Он повторил ее финальную фразу на английском, ту самую «констатацию факта». Потом перешел к своим словам: — Я сказал: «Ты зря сюда сунулась... Ты сделала меня оружием. Совершенным. Безумным. Таким же, как ты...» – Его голос оставался ровным. – «Ты учила убивать чисто... Когда приду за тобой... вырежу твое сердце... через четвертое межреберье... как ты учила... Твое орудие обратилось против тебя.» – Он закончил свой дословный перевод угрозы. – Она ответила: «Мой маленький монстр... Ты становишься таким идеальным.» Тишина после его слов была плотной, насыщенной. Эндрю молчал, переваривая услышанное. Угрозы команде. Намек на Дрейка. Признание Лолы в его «совершенстве». Его собственную, ледяную и смертоносную, ответную угрозу. Он не комментировал. Не спрашивал. Просто принял информацию. Еще километры промелькнули в темноте. Огни какого-то маленького городка проплыли за окном. Эндрю снова нарушил тишину, его вопрос был практичным, как всегда: — Мы едем в общежитие или к Би? Натаниель вздохнул. Глубоко. Устало. Он слишком привык к этим сеансам. К спокойному голосу Бетси, к ее неосуждающему взгляду, к тому безопасному пространству, где можно было, хоть и с трудом, сбросить часть груза. Но сейчас... — Три часа ночи, Эндрю, — его голос был хрипловат. — Она спит. Нельзя просто... — Би плевать на время, — отрезал Эндрю, его тон не оставлял сомнений. — Хоть я и хожу реже, чем мог бы, — в его голосе мелькнул знакомый сарказм, — но по своей воле ты являешься к ней в любое время суток. Она ждет. Всегда. — Он сделал паузу, его следующий вопрос был неожиданно прямым: — Тебе нужно выговориться? Натаниель смотрел в темное стекло, видя в нем лишь смутное отражение приборной панели и силуэт Эндрю. — ...Да, — признал он тихо. Голос сорвался. — Тогда едем к ней, — решение было принято. — Я буду ждать за дверью. Сколько понадобится. — В его словах не было давления, только констатация факта и предложение поддержки, на его условиях. Натаниель кивнул, хотя Эндрю, вероятно, не видел этого в темноте. Он достал телефон. Его пальцы дрогнули лишь на миг, прежде чем он нашел номер Бетси Добсон в списке избранных. Он набрал. Звонок прозвучал лишь дважды. — Натаниель? — Голос Бетси звучал на удивление бодро и абсолютно ясно. Никакой сонливости. — Я уже в машине. Буду в кабинете через двадцать минут. Встречаемся там? Натаниель замер. Как?.. — ...Бетси? Но... как вы... — он не закончил. — Дэвид Ваймак позвонил полтора часа назад, — просто сказала она. — Он был... очень красноречив в своем беспокойстве. И очень настойчив, чтобы я была готова. Я ждала твоего звонка. Добро пожаловать в три часа ночи, Натаниель. Едем? Натаниель закрыл глаза. Конечно. Ваймак. — Да. Спасибо. Мы... мы подъедем через... — он посмотрел на Эндрю. — Сорок минут, — отчеканил Эндрю, чуть прибавив газу. Машина ответила мощным рыком. — Через сорок минут, — повторил Натаниель в трубку. — Отлично. Увидимся, Натаниель. Береги себя. — Связь прервалась. Натаниель опустил телефон на колени. Он посмотрел на Эндрю. Эндрю посмотрел на него в зеркало заднего вида. В темноте их взгляды встретились – усталый, но собранный голубой и каменный, непроницаемый карий. — Ваймак, — произнесли они хором, почти синхронно. В голосах не было удивления. Только горькое признание факта. Черный Porsche помчался сквозь ночь, унося их к свету кабинета Бетси Добсон, где за дверью будет ждать Эндрю Миньярд, а внутри – долгая, трудная работа по сбору осколков. Но пока – только дорога, рев мотора и тишина между ними, наполненная всем, что было сказано, и всем, что еще предстояло пережить. *** Кабинет Бетси Добсон в три часа ночи был островком странного спокойствия. Свет настольной лампы отбрасывал теплый круг на стол, оставляя углы комнаты в мягкой тени. Сама Бетси сидела в своем привычном кресле, напротив пустого кресла Натаниеля. Она не выглядела сонной. Совсем нет. Ее волосы были аккуратно убраны, свитер и брюки – безупречны, а глаза, хоть и оттененные усталостью, были абсолютно ясными и сосредоточенными. В них читалась не сонливость, а готовность. Глубокая, профессиональная готовность к буре, которая вот-вот должна была войти в дверь. Натаниель вошел, за ним, как тень, – Эндрю. Эндрю лишь кивнул Бетси, его взгляд скользнул по Натаниелю, и без слов он отступил назад, к стене в дальнем конце коридора, за дверью кабинета. Он скрестил руки на груди, приняв привычную стойку ожидания. Его присутствие было ощутимым, как стена за спиной, даже через закрытую дверь. Натаниель опустился в кресло напротив Бетси. Он выглядел вымотанным до предела, бледным, но собранным. Его голубые глаза, обычно такие острые, сейчас казались притупленными, лишенными блеска. Он не спешил начинать. Бетси молчала. Она не задавала вопросов. Не подталкивала. Просто ждала, создавая вокруг него пространство тишины и принятия, где он мог найти слова. Или не найти. Это был его выбор. Молчание растянулось. Натаниель смотрел куда-то мимо Бетси, на книжный шкаф. Потом его взгляд медленно вернулся к ней. — Ромеро был там, — начал он, голос был низким, хрипловатым от напряжения и недавней панической атаки. — Брат Лолы. Стоял у стола Нейтона. Как статуя. — Он сделал паузу, его губы искривились в подобии улыбки, лишенной всякой радости. — Забавно, да? Они сами пришли. В самое людное место. Среди сотен людей. Как будто... бросили вызов. Или просто были уверены, что им ничего не будет. Он замолчал, собираясь с мыслями. Бетси ждала, ее внимание было абсолютным. — Потом... Рико. — Имя вырвалось с легким ядом. — Подошел. Травил. Говорил про "специалиста". Про "официантку"... безумно хорошую. — Натаниель закрыл глаза на мгновение, снова ощущая вспышку той ярости. — И я... я чуть не вмазал ему. В лицо. Пошел в атаку. — Он открыл глаза, в них вспыхнул знакомый ледяной огонь, но тут же погас, сменившись тяжелой, темной эмоцией. — И она остановила меня. Лола. Одним голосом. Одной фразой. — Его пальцы сжали подлокотники кресла. — Я... я ненавижу себя за это. За то, что до сих пор... этот голос... эта сука... она может просто сказать, и я... замираю. Как кролик перед удавом. После всего... после Колумбии... после всего, что я сделал... — Он не договорил, гнев сменился горьким самоотрицанием. Он снова замолчал, борясь с подступившим комом в горле. Потом глубоко вдохнул. — Я ей сказал. Там. На банкете. — Он посмотрел прямо на Бетси. — Сказал, что ты... мой психотерапевт... не обрадуешься этой встрече.— На его губах опять мелькнула кривая ухмылка. — Предупредил, так сказать. Чтобы знала, кого винить, если ты начнешь мне выговаривать. Бетси не ответила сразу. Ее губы дрогнули в едва заметной усмешке. Не над его болью. Над абсурдностью ситуации. Над тем, что он, находясь в эпицентре кошмара, в разговоре со своим мучителем, упомянул ее. Своего терапевта. Как аргумент. Как часть своего мира, который Лола пыталась разрушить. — Спасибо за предупреждение, — сказала она наконец, мягко, но в ее голосе слышалась тень той же сухой усмешки. — Я учту ее возможное недовольство моей работой в следующий раз. Натаниель фыркнул, короткий, безрадостный звук. Потом его лицо снова стало серьезным. — Не переживай, — добавил он, смотря куда-то в сторону. — За тобой тоже уже приставили охрану. Нейтон... он не шутит с безопасностью.  — Он произнес это как констатацию факта, без извинений. Бетси кивнула. Она не стала спрашивать подробности или протестовать. Она понимала уровень угрозы. Понимала Нейтона. В ее глазах, обычно таких спокойных и аналитических, на миг промелькнул тот самый огонек ярости. Быстрый, горячий, как вспышка магния. Ярость не на Натаниеля, а на Лолу. На ее наглость. На ее вторжение. На то, что она осмелилась явиться сюда, в его новую жизнь, в его попытку выстроить хрупкий мир, и разбить его вдребезги одним своим присутствием. Ярость за того сломленного мальчика, который все еще жил внутри этого яростного, раненого молодого человека перед ней, и за того сильного, но искалеченного человека, которым он стал. Но Бетси взяла себя в руки мгновенно. Огонек погас, сменившись привычной глубиной и сосредоточенностью. Она не позволила гневу захлестнуть ее. Ее работа была другой. — Давай вернемся к тому моменту, Натаниель, — заговорила она спокойно, ее голос был якорем в море его эмоций. — К тому, где ты говоришь о ненависти к себе. За реакцию на ее голос. — Она наклонилась чуть вперед. — Ты сказал: "Я ненавижу себя за то, что до сих пор... этот голос... она может просто сказать, и я замираю". И добавил: "После всего... после Колумбии... после всего, что я сделал..." Она сделала паузу, давая ему услышать свои же слова. — Ты говоришь об этом, как о слабости. Как о доказательстве того, что ты все еще сломан. Что ты все еще тот мальчик, которым она пыталась тебя сделать. — Бетси посмотрела ему прямо в глаза. — Но я вижу это иначе. Натаниель нахмурился, настороженно. — Иначе? Как? — Ты не сломан, Натаниель, — сказала Бетси твердо, с убежденностью, которая прозвучала почти как вызов. — И ты не тот человек, которого Лола пыталась вырастить. Ты – человек, который выжил. Который прошел через ад, который она создала. — Она подчеркнула каждое слово. — Эта реакция – не слабость. Это следствие. Глубокий, выжженный в нейронных путях след от лет систематического террора. Твой мозг, твое тело научены реагировать на ее голос, на ее присутствие как на сигнал смертельной опасности. Это не твоя вина. Это – незаживающий шрам твоей травмы. Ты не сломлен ею. Ты иначе смотришь на мир, иначе реагируешь на угрозы в силу обстоятельств, которые от тебя не зависели. Ты выжил ценой таких ран, которые большинство людей не могут даже представить. И то, что ты чувствуешь сейчас – гнев, стыд, ненависть к себе за эту реакцию – это часть пути. Часть понимания того, как глубоко она тебя ранила. И часть исцеления – научиться отделять эту автоматическую реакцию страха от того, кто ты есть сейчас: сильный, яростный, способный на невероятную заботу о своих, человек, который выбрал идти дальше, несмотря на все. Бетси замолчала. Ее слова повисли в тишине кабинета, тяжелые и значимые. Натаниель смотрел на нее, его лицо было непроницаемой маской, но в глубине его голубых глаз что-то шевельнулось. Сомнение? Надежда? Просто усталость? Он не ответил. Просто сидел, переваривая ее слова, глядя куда-то в пространство между ними, где витал призрак Лолы и эхо ее голоса. За дверью, в тишине коридора, стоял Эндрю Миньярд – немой страж и свидетель его долгой, трудной войны с прошлым. Сеанс только начинался. Впереди были часы тяжелой работы. Но первый, самый страшный шаг – признание – был сделан. Здесь, в три часа ночи, в островке света и безопасности, созданном Бетси Добсон, Натаниель Веснински начал собирать осколки. Снова. — Но, Би... самое ужасное? — его голос был хриплым шепотом, будто скребущим по камню. — Если я сделаю это... вырежу его... она будет счастлива. Как будто я получил высший балл на выпускном экзамене по ее садистской программе. — Он наконец поднял глаза. В них не было слез. Только пустота и леденящий ужас перед тем, что он в себе обнаружил. — А еще ужаснее... я хочу это сделать. И надеюсь... надеюсь увидеть в ее глазах в последнюю секунду... страх, Би. Животный, чистый, абсолютный. Не гордость. Не восторг. Страх. Перед тем, кого она создала. Именно поэтому... — Он замолк, сглотнув ком в горле, и закончил с ледяной ясностью самоосуждения: — ...я ужасен и сломан, Би. Потому что это... это то, чего я действительно хочу. Видеть ее страх. Чувствовать ее кровь на своих руках. И знать, что это я ее остановил. Навсегда. По ее же чертежам. Он умолк, тяжело дыша, словно только что пробежал марафон. Его тело слегка покачивалось в кресле от внутреннего напряжения. Бетси не спешила отвечать. Она сидела очень прямо, ее лицо было серьезной маской, но в глазах кипела работа. Она не отводила взгляда от Натаниеля, принимая этот поток грязи, боли и ненависти к себе. Ее пальцы спокойно лежали на блокноте, но она не писала. Весь ее фокус был на нем. Молчание длилось долгие, тягучие минуты. Оно не было неловким; оно было необходимо. Пространство для его слов, чтобы они осели. Для него – чтобы перевести дух после этой исповеди. Для нее – чтобы найти точные слова в ответ на эту бездну. Наконец, Бетси заговорила. Ее голос был мягким, но не сюсюкающим. Твердым, но не осуждающим. — Этот... огонь ярости, Натаниель, — начала она осторожно, — эта детальная картина мести... Она всегда с тобой? Как фон? Как постоянное желание? Или... — Она сделала паузу, подбирая формулировку. — ...Она вспыхивает, как сейчас, когда ты видишь ее? Когда она угрожает тебе напрямую? Когда она... стоит перед тобой и улыбается, гордясь твоей жестокостью? Натаниель нахмурился, его взгляд стал расфокусированным, он погружался в себя, вглубь своей ярости. — ...Нет, — ответил он наконец, удивленно, как будто впервые осознал это. — Не всегда. Когда... когда все тихо. Когда просто тренировки, учеба, эта... рутина... — Он махнул рукой, обозначая хрупкую нормальность Палметто. — Тогда... это как тлеющий уголек. Далеко. Глубоко. Иногда я даже забываю, что он есть. Но когда она здесь... когда она дышит мне в затылок... или когда она угрожает им*.. — Он кивнул в сторону двери, за которой ждал Эндрю, и дальше – к общежитию, где обитали другие Лисы. — ...тогда этот уголек... он взрывается. В адское пламя. Которое хочет все сжечь. В том числе ее. Особенно ее. Бетси медленно кивнула, ее глаза стали острее. — Задаю прямой вопрос, Натаниель. Думай, прежде чем ответить. И будь честен. Только с собой. — Она выдержала паузу для значимости. — Если бы... если бы вокруг тебя не было этой команды... Эндрю, Жана, Кевина, Аарона, Ники, Рене... всех. Если бы ты был абсолютно один в этом мире... как тогда, в бегах с матерью... горел бы ты так же яростно желанием вырезать ей сердце? Или... — Ее голос стал еще тише, — ...ты бы, скорее всего, сдался без боя? Позволил ей забрать себя? Потому что... не за что было бы цепляться? Натаниель замер. Вопрос ударил его, как обухом по голове. Он откинулся на спинку кресла, его глаза широко раскрылись, уставившись в потолок, но видя не его, а что-то далекое и страшное. Прошло несколько долгих секунд. Потом он заговорил, голос его был плоским, лишенным эмоций, как чтение доклада о чужой смерти: — После пляжа... после того, как сжег машину с матерью внутри... я ехал к отцу. Через весь проклятый штат. Несколько дней— Он замолк, его взгляд стал остекленевшим, устремленным в прошлое. — Шесть лет... шесть лет Мэри твердила: "Он тебя убьет, щенок. Первым делом. Как только увидит. Или отдаст мне обратно. Или Лоле. Ты для него – позор. Пятно. Мусор". И я... я верил ей. Каждому слову. — Короткая, горькая усмешка. — Я ехал к нему... думая только об одном: чья рука меня прикончит. Его? Или Лолы, которую он, по логике Мэри, наверняка позовет "разобраться с мусором"? Мне было... все равно. По-настоящему. Я ехал навстречу смерти как на последний урок. Без страха. Без надежды. Просто... конец. Потому что цепляться было не за что. Не за кого. Я был пустым местом. Орудием без цели. — Он перевел взгляд на Бетси, и в его глазах читалась жуткая, леденящая пустота тех дней. — Да, Би. Если бы не они... не команда... не это... общежитие с его дурацкими правилами... не Эндрю с его ножами и "тише"... Я бы не горел яростью. Я бы... сдался. Без боя. Потому что смысла биться за пустоту – нет. Тишина повисла снова. Густая, тяжелая. Бетси смотрела на него с глубокой печалью и... пониманием. Она увидела эту пропасть – между тем сломленным, готовым к смерти мальчиком в автобусе и этим яростным, готовым рвать глотку Лоле за свою "стаю" мужчиной перед ней. — Видишь разницу, Натаниель? — спросила она тихо, но очень четко. Ее слова падали, как капли, проясняющие мутную воду. — Тогда, ты ехал навстречу смерти. Любой. От любой руки. Ты не видел смысла сопротивляться. Ты не видел смысла жить. — Она наклонилась чуть вперед. — Сейчас? Ты пылаешь яростью. Страшной, разрушительной, пугающей даже тебя самого. Но эта ярость – не из пустоты. Она из жизни. Из того, что ты нашел то, за что стоит драться. За что стоит жить. За Эндрю. За команду. За это хрупкое, но твое!место в Пальметто. За свою свободу от нее. Да, форма этой ярости... уродлива. Она пропитана ее ядом, ее уроками. Ты говоришь на языке, которому она тебя научила. Но источник ее, Натаниель? Источник – не желание угодить ей или увидеть ее страх. Источник – твое инстинктивное, животное, абсолютно здоровоежелание защитить то, что стало тебе дорого. Защитить любой ценой. Даже ценой превращения в монстра по ее лекалам. Потому что альтернатива – снова стать тем мальчиком. Едущим на смерть. Без огня. Без борьбы. Просто... навстречу концу. Она замолчала, давая ему впитать это. Противопоставление было жестоким и ясным:  Пустота и Смерть против Ярости и Жизни.  Даже если жизнь сейчас требовала ношения маски чудовища. Натаниель сидел, не двигаясь. Его лицо было непроницаемым. Но в глубине его голубых глаз, таких уставших, что-то сдвинулось. Как будто тяжелый камень, давивший на грудь, чуть-чуть приподняли, позволив сделать первый по-настоящему глубокий вдох за весь этот бесконечный вечер. Он не соглашался. Не спорил. Просто... смотрел в эту новую, страшную, но не лишенную смысла перспективу. Его ярость была уродливой, но она была его. И она била в его сторону, а не против него самого. Пока что. Тишина после слов Бетси сгустилась, стала почти осязаемой. Натаниель сидел, не двигаясь, его взгляд был прикован к собственным рукам, все еще сжатым на коленях, но теперь без той бешеной силы. Пустота в глазах сменилась тяжелой, выматывающей усталостью. Мысли Бетси о ярости как защите жизни, а не смерти, висели в воздухе, как тяжелый колокол. Он не соглашался, не спорил. Просто существовал в этом новом, странном, болезненном осознании. Минуты тянулись, отмеряемые тиканьем часов на стене. Наконец, он поднял голову. Голубые глаза, лишенные обычного льда, были просто усталыми. Глубоко усталыми. — Ненавижу эти сеансы, Би, — произнес он тихо, почти монотонно. Голос был лишен злости, лишь констатация давно известного факта. — Реально ненавижу. Не твои вопросы. Не кушетку. — Он махнул рукой в сторону кресла. — А то, что я... привык. К этому. К этой... помощи. — Слово «помощь» он выговорил с трудом, как что-то горькое и постыдное. — Каждый день... двадцать с лишним дней подряд... Это как... как наркотик слабости. И тот факт, что я сам... сам приполз сюда в три ночи... — Он замолк, сжав губы, не в силах даже до конца сформулировать степень своего отвращения к этой собственной потребности. — Это ужасно. Я ужасен. Бетси смотрела на него. Не с жалостью. С пониманием. Глубоким, острым, как скальпель, пониманием той внутренней войны, которую он вел – между потребностью в исцелении и ненавистью к любой форме зависимости, к любой тени слабости. Ее губы тронула едва заметная, печальная улыбка. — Знаю, — сказала она просто. Одно слово. Вобравшее в себя все: его боль, его гнев на себя, его сопротивление, и ее знание этого. — Знаю, Натаниель. — Она не стала добавлять ничего. Ни утешений, ни объяснений. Он не смог бы принять их сейчас. Она мягко поднялась. — На сегодня достаточно. Иди. Попробуй поспать. Хотя бы пару часов. Натаниель медленно, словно его суставы заржавели, поднялся из кресла. Он кивнул, коротко, избегая ее взгляда. Без слов. Просто развернулся и вышел из кабинета, оставив за собой тяжелый воздух неразрешенных вопросов и жгучую ненависть к собственной уязвимости. В коридоре царила тишина. Эндрю сидел на пластиковом кресле прямо напротив двери кабинета Бетси. Он не прислонился к стене, сидел прямо, но его голова была откинута назад, опираясь на стену, глаза прикрыты. Казалось, он спит. Но Натаниель знал лучше. Когда дверь закрылась за ним, веки Эндрю медленно поднялись. Карие глаза, лишенные сонливости, абсолютно ясные и острые, как всегда, устремились на него. Эндрю не встал сразу. Он изучал. Его взгляд скользнул по лицу Натаниеля, по его осанке, по рукам, по малейшему напряжению в плечах – сканируя на предмет невидимых глазу трещин, скрытых травм после сеанса с Би. Проверка завершена за секунды. Эндрю молча кивнул – короткий, деловой кивок, больше себе, чем Натаниелю, как будто ставя галочку в невидимом отчете:  Жив. Целее, чем могло быть. Функционирует.  Только тогда он поднялся с кресла, движения плавные и бесшумные. Ни слова. Ни вопроса «Как ты?». Ни комментария о времени. Просто повернулся и пошел по коридору к выходу. Натаниель последовал за ним, как тень. Их шаги гулко отдавались в пустом ночном холле клиники. Молчание между ними было не неловким, а… насыщенным. Плотным от всего несказанного, от пережитого ада на банкете, от долгой дороги, от сеанса с Би. Но оно было и безопасным. Эндрю не требовал слов. Он просто был. И в этом была его сила. Автомобиль ждал под фонарем, похожий на спящего хищника. Дорога обратно в Палметто прошла в той же гнетущей тишине, что и путь сюда. Натаниель смотрел в темное окно, не видя мелькающих огней. Его мысли были тяжелым, вязким потоком – слова Би, образ Лолы, ее безумная гордость, его собственная ненависть к себе за потребность в помощи… И усталость. Всепоглощающая, костная усталость. Он почти задремал, когда машина свернула на знакомую дорогу к кампусу Пальметто. Черный матовый Porsche с тихим рычанием подкатил к общаге "Лисов" как раз в тот момент, когда знакомый автобус, вернувший команду из Брекенриджа, уже стоял у тротуара с открытыми дверями. Утренний воздух был холодным и сырым, предрассветная мгла только начала отступать под натиском серого света. Натаниель, все еще бледный и с тенью усталости вокруг глаз, но внешне собранный, выбрался из машины. Эндрю последовал за ним, его каменное лицо непроницаемо. Их тут же заметили. — Веснински! Миньярд! — раздался голос Ники. — Вы же раньше нас уехали, вы где были?! — Нат! — Кевин пробился сквозь толпу выходящих игроков, его лицо было измученным, но полным тревоги. — Как ты? Что там было? Эта женщина... — Ты в порядке? — Жан подошел ближе, его серые глаза сканировали Натаниеля с профессиональной, но искренней озабоченностью.  Аарон и Кейтлин остановились рядом, наблюдая. Рене выглядела особенно уставшей, но ее взгляд тоже был прикован к Натаниелю. Сет что-то бурчал про сон, но тоже замедлил шаг. Команда обступила их плотным, шумным кольцом, засыпая вопросами и выражениями беспокойства. Натаниель открыл рот, чтобы что-то сказать – отмахнуться, соврать, что все нормально – но не успел. Из тени у входа в общагу вышел мужчина. Высокий, подтянутый, в безупречно чистой, но неброской темной одежде – практичные брюки, водолазка, легкая куртка. Он выглядел так, будто только что вышел с важного совещания, а не дежурил всю ночь. Его движения были экономичными, точными. Он без лишних слов подошел к Натаниелю, игнорируя шумную толпу Лисов. — Натаниель Веснински, — произнес он ровно, без интонации. В руке он держал толстый, дорогой на ощупь кремовый конверт с сургучной печатью темно-бордового цвета. — Мистер Стюарт Хэтфорд попросил передать вам это лично в руки вчера вечером. Мы не предполагали, что вы отлучитесь из кампуса. — Он протянул конверт. — Ключи внутри. Натаниель машинально взял конверт. Он был тяжелым. Его пальцы нащупали сквозь бумагу очертания ключей и что-то еще – пластиковую карту или чип. Команда затихла, наблюдая за странной сценой. Богатство и власть Хэтфордов снова напомнили о себе не вовремя. — Мистер Хэтфорд также упомянул, — продолжил мужчина тем же бесстрастным тоном, — что приобрел для вас новый автомобиль взамен того, который, по его сведениям, был... поврежден. Ключи и документы также в конверте. Он надеется, это будет более достойно вашего положения. — Мужчина сделал микроскопическую паузу. — И что вы можете воспользоваться его самолетом для перелета в Великобританию на новогодние каникулы. Он находится в вашем распоряжении. Мистер Хэтфорд настоятельно рекомендует посетить приобретенный для вас особняк в графстве Суррей. И, конечно, вы можете взять с собой... друзей. — Последнее слово он произнес без тени иронии, просто констатируя факт. Натаниель сжал конверт так, что бумага смялась. Его голубые глаза, еще минуту назад усталые, вспыхнули холодным огнем. Он не смотрел на мужчину. Он смотрел сквозь него, видя невидимого дядю с его вечными попытками купить расположение, влезть в его жизнь, компенсировать года бездействия дорогими подачками. — Особняк? — его голос был тихим, но режущим, как лезвие. — Отлично. Отдам первому бомжу на вокзале. Автомобиль? Туда же. — Он поднял конверт, его пальцы впились в бумагу. — А самолет... — Натаниель оскалился, его улыбка была ледяной и опасной. — ...я поставлю на автопилот и запущу прямиком в Атлантику. Так и передай мистеру Хэтфорду. От меня. Тишина, воцарившаяся после его слов, была оглушительной. Лисы переглядывались, их лица выражали смесь шока, непонимания и... привычного уже аута от масштабов "проблем" Натаниеля. Кто-то тихо присвистнул. — Господи, Нат, — проговорила наконец Дэн, потирая виски. — Твой дядя... он знает, как выбрать момент? Особенно после такого банкета... Особняк. Машина. Самолет. — Она покачала головой, не зная, смеяться или плакать. Натаниель резко выдохнул, напряжение немного спало. — Хорошо хоть не сам прилетел в этот раз, — пробурчал он с искренним, хоть и усталым, облегчением. Мужчина в темной одежде, казалось, ничуть не смутился яростью Натаниеля. Он лишь едва заметно поднял бровь. — О, он здесь, мистер Веснински, — ответил он невозмутимо. — Просто очень устал. Ждал вас лично большую часть ночи. Когда стало ясно, что вы задерживаетесь, он отъехал в отель поспать пару часов. Должен присоединиться позже утром. Натаниель зажмурился. Вот. Чертовски. Прекрасно. Еще одно испытание на прочность. Еще одна встреча, которую он не хотел. Он чувствовал, как усталость наваливается с новой силой. Весь этот кошмар – банкет, Лола, дорога, сеанс у Би, и теперь это... Он оглядел свою команду – помятых, невыспавшихся, но живых, своих. Они были здесь. Они прошли через ад вместе. И сейчас они просто хотели спать. — Ладно, — Натаниель махнул рукой, словно отмахиваясь от всего: от конверта, от дяди, от угроз. — Все внутрь. Заказываем гору пиццы. Самой жирной и вредной. И... — он тяжело вздохнул, — ...спать. И видимо я плачу за пиццу. У меня... — он сжал злополучный конверт, — ...слишком много наличных. Надо тратить. Его последняя фраза, сказанная с ледяной усмешкой, сорвала нервный смешок с нескольких Лисов. Даже Эндрю фыркнул почти неслышно. Постепенно, ворча, шутя, но с явным облегчением от того, что худшее, казалось, позади (по крайней мере, на сегодня), команда стала затекать в общагу. Натаниель бросил последний взгляд на серый рассвет, на черный силуэт Porsche, и на бесстрастного мужчину, все еще стоявшего в тени. В руке он сжимал кремовый конверт, как трофей ненавистной победы. Дядя Стюарт и его "забота" могли подождать. Сейчас ему нужны были пицца, тишина общежития и сон. И его команда рядом. Это было единственное, что имело значение в эту бесконечную ночь, ставшую утром.