MX/LM

Сознание впилось в реальность, как когти в лед. Натаниель дернулся, резко открыв глаза, задыхаясь. Воздух не проходил – горло сжато невидимой петлей, сердце колотилось где-то в висках, гулко и бешено. Паническая атака. Знакомая, мерзкая, как запах горелой плоти во сне. Он судорожно втянул воздух, пытаясь вспомнить, где он. Комната... общага... каникулы... Серый свет лился из окна. Новогодние каникулы. Первый день. Он не знал, сколько времени, вяло перевел взгляд на часы на стене напротив. Одиннадцать утра. Полдня проспал? Или не спал вовсе? Голова гудела, словно после десятка шотов текилы – похмелье без капли выпитого. Телефон в кармане тренировочных штанов назойливо жужжал, вибрируя о бедро. Он проигнорировал. Взгляд упал на подоконник рядом. Стакан воды. Прозрачный, полный. И рядом – одна белая таблетка, аккуратно положенная на чистую салфетку. Кто? Мысль пронеслась туманно. Жан? Эндрю? Рене? Неважно. Ощущение собственной беспомощности, уязвимости накрыло волной тошноты.  Непродуктивен. Совсем. Подложили таблетку – а я даже не заметил. Он не тронул ни воду, ни таблетку. Лишь смотрел на них с ледяным подозрением, как на мины замедленного действия. Доверие к чужой заботе все еще было разбитым осколком. Он сидел на подоконнике в общей комнате первого этажа. После вчерашней пиццевой вакханалии все было безупречно убрано – полы блестели, коробки исчезли. «Лисов» рядом не было. Тишина. Слишком тихая. Он сидел полубоком к окну, спиной к пустоте комнаты, взгляд уставленно скользил по серому небу за стеклом. И вдруг – смех. Резкий, знакомый до мурашек, как скрежет ножа по стеклу. Прямо за спиной. Натаниель рванулся, развернувшись так быстро, что мир поплыл. И застыл. Лола. Она стояла посреди комнаты, изящно наклонившись над Эндрю, пригвожденным к стене невидимыми путами. В ее тонких пальцах блестело лезвие – не кухонный нож, а хирургический скальпель, знакомый до жути. И она выводила им на обнаженной груди Эндрю, прямо над сердцем, буквы. Кривые, кровавые.  "N.V."  Натаниель Веснински. Эндрю не сопротивлялся. Не кричал. Его карие глаза были пусты, как у куклы, лицо – восково-бледным маской. Только мелкая дрожь пробегала по телу при каждом движении лезвия. Он смотрел сквозь Лолу, сквозь боль, будто это происходило не с ним. — Эта игрушка тебе понравилась? — Лола подняла голову, ее губы растянулись в сладкой, безумной улыбке. Глаза, как у змеи, уставились на Натаниеля. Кровь сочилась по коже Эндрю, алая дорожка на фоне бледности. — Надо помечать, милый! А то вдруг заберут, как потом доказывать, что это твое? Ярость. Холодная, всепоглощающая, выжигающая страх. Натаниель бросился вперед без мысли, без плана. Только уничтожить. Схватить. Вырвать этот нож! Его пальцы уже почти впились в запястье Лолы... Телефон в кармане снова взорвался яростным жужжанием. Настойчивым, реальным. Натаниель дернулся, открыв глаза. Настоящие глаза. Он сидел не на подоконнике, а в углу своей комнаты в 311, спиной к стене, колени подтянуты к груди. Поза готовности. Защиты. Пот стекал по вискам, дыхание сбитое. Губы пересохли.  Сон. Только сон. Жан Моро сидел на своей кровати напротив, отложив книгу. Его серые глаза, темные от недосыпа или мыслей, были прикованы к Натаниелю. Взгляд тяжелый, мрачный, но без паники. — Ты отключился максимум на пять минут, — произнес Жан голосом, лишенным интонаций. Он кивнул на стакан воды и таблетку, стоявшие теперь на тумбочке внутри их комнаты, рядом с кроватью Натаниеля. — На нас не напали за это время. Расслабься. Пока. Натаниель перевел взгляд на стакан. На таблетку. На знакомые стены комнаты. На Жана. Реальность медленно, с трудом выдавливала ледяные щупальца кошмара. Но запах лаванды и крови все еще висел в воздухе. Или это было в его голове? Телефон в кармане снова зажужжал, настойчиво напоминая, что за стенами комнаты существует мир. Мир, где Лола была жива. И где она знала, где его найти. Жужжание телефона в кармане тренировочных штанов не умолкало, назойливое, как муха. Натаниель судорожно вытащил его, пальцы чуть дрожали от остатков адреналина после кошмара. Экран светился именем:  СТЮАРТ ХЭТФОРД.  Сообщение гласило: "Жду нашего разговора. Утро – время для важных решений. Обед в 13:00? Место на твой выбор." Он сухо сглотнул, ощущая, как знакомый клубок подозрения и ярости сжимается под ребрами. Важные решения. Решения о том, как запереть меня подальше, чтобы я не портил фамильную репутацию своими проблемами. Он проигнорировал сообщение, сунул телефон обратно в карман с таким чувством, будто прятал гремучую змею, и вышел из комнаты 311 в общий холл. Картина, открывшаяся ему, была одновременно обыденной и гнетущей. "Лисы" кучковались у большого стола, доедая остатки вчерашней пиццы и хлопья из мисок. В воздухе висело не праздничное оживление, а тяжелая усталость и растерянность, смешанная с запахом холодного сыра и кофе. Повсюду виднелись рюкзаки, дорожные сумки, подготовленные к отъезду. Самолеты, – с горечью пронеслось в голове Натаниеля.  Все разлетаются по своим щелям.  Мысль о том, что Лола, хищница, сможет выдернуть их поодиночке, как мишени из тира, заставила его непроизвольно сжать кулаки. Вчерашние ключи от проклятого особняка дяди Стюарта в Англии вдруг не казались таким уж абсурдным вариантом. Хотя бы все были бы в одном месте. Под охраной.  Но не его. Никогда не его охраной, его правилами, его долгами. Его внимание привлек обрывок разговора. Мэтт, его обычно спокойное, добродушное лицо было омрачено, ковырял ложкой в тарелке с раскисшими хлопьями. — ...и папа опять с этой своей новой... подругой, — Мэтт поморщился, как будто слово было неприятным на вкус. — Ей двадцать два, ребят. Двадцать два. А он... Ну, вы понимаете. Мама на дежурствах в праздники, так что... — Он тяжело вздохнул, пожимая могучими плечами, но в глазах читалась глубокая досада и неловкость. — В общаге, наверное, будет спокойнее. Или дешевле для его кошелька, раз уж он тратит на неё. Рядом Эллисон, грациозно отпивая из большой кружки черный кофе, покачала головой, ее дымчато-серые глаза выражали раздражение: — Наш рейс к Сету, можно сказать, самоуничтожился. Его брат, — она метнула выразительный взгляд на Сета, который сидел, сгорбившись, и мрачно вгрызался в пятый кусок холодной пиццы, как будто это был его личный враг, — ...устроил эпический скандал вчера вечером. Из-за какой-то ерунды. Теперь мы persona non grata в его святая святых аж до января. Видимо, придется осваивать кулинарные навыки здесь, на общей кухне. Если Сет не съест все запасы до Нового года. Дэн, разбирая и смазывая механизм своей клюшки на краю стола, фыркнула. Ее карие глаза блеснули иронией. — Мои сестрицы тоже внезапно оказались заняты, — она сделала многозначительную паузу, и Натаниель, вспомнив случайно подслушанные когда-то в комнате девушек откровенные разговоры, понял – речь о стриптизершах, с которыми Дэн поддерживала связь со времен своей бурной юности. — А тетка Марта... — Дэн скривилась. — Ну, вы знаете. Ее знаменитый борщ – это, без преувеличения, оружие массового поражения для желудка. И ее непрошеные советы по устройству личной жизни – тоже. Думаю, я пас. Лучше здесь переждать. Только Рене сидела тихо, аккуратно намазывая тост тонким слоем арахисового масла. Ее лицо, обычно выражающее спокойную уверенность, было задумчивым, почти отрешенным. Натаниель подошел ближе к столу, его голос прозвучал резковато, перекрывая утренний гул: — Уокер? Твои планы? Рене вздрогнула, словно вынырнув из раздумий, и подняла карие глаза. В них мелькнула тень досады, быстро скрытая привычной сдержанностью и вежливостью. — Стефани... маму... внезапно вызвали в столицу штата, — поправилась она, подчеркивая обыденность. — Какие-то срочные слушания по делу. Большое, важное. — Она аккуратно отломила кусочек тоста. — Так что... мои планы, можно сказать, зависли в воздухе. Как и я сама на эти праздники. — Она попыталась улыбнуться, но получилось скорее устало и натянуто. Натаниель окинул взглядом стол. Мэтт, Эллисон, Сет, Дэн, Рене – все старшекурсники, чьи планы рухнули в одночасье. Его взгляд скользнул дальше: Аарон и Ники тихо спорили о тактике на следующий матч, Кевин мрачно уставился в экран телефона, будто ожидая плохих новостей, Жан пил кофе, его черные кудри падали на лоб, а серые глаза были устремлены в пустоту стены. Эндрю сидел чуть в стороне, на подоконнике, прислонившись спиной к холодному стеклу. Его поза казалась расслабленной, но глаза, острые карие точки, внимательно скользили по собравшимся, фиксируя каждую деталь. Натаниель знал – у Эндрю, Аарона, Ники, Кевина и Жана изначально не было грандиозных планов на каникулы. Они собирались коротать их здесь, в знакомых стенах общаги, в своей рутине. Как и он сам планировал. До вчерашнего вечера. Но вчерашняя встреча с Лолой изменила все. Она знала, где они. Знала, что команда – его слабое место. Разъезжаться сейчас, рассыпаться по небезопасным углам – это было верхом безумия. Особняк дяди Стюарта в туманной Англии был отравленным, дорогим подарком, за который придется платить свободой. Но был еще один вариант. Дикий, абсурдный, идеально подходящий для Натаниеля Веснински и его фирменного чувства черного юмора. Идея созрела мгновенно, как вспышка магния. Он вспомнил отца – Натана Веснински. Его жалкие, неловкие попытки "наверстать упущенное". Его огромный, вычурный, вечно пустующий особняк в Балтиморе – место, которое Натаниель ненавидел всей душой, пропитанное воспоминаниями о равнодушии, одиночестве и звоне пустых коридоров.  Но там чертовски много места. И охрана отца – не охрана Стюарта. И отец... он так отчаянно хочет что-то исправить. Телефон в кармане снова зажужжал, настойчиво, вибрируя о бедро. Стюарт не унимался. Натаниель игнорировал вибрацию, ощущая, как привычная ярость к дяде и отчаянная решимость защитить свою стаю смешиваются в нем с чем-то новым – почти азартом. Он сделал шаг вперед, к центру стола, привлекая внимание. Голос его прозвучал громко, резко, перекрывая утренний гул разговоров и шум ложек: — Эй Все взгляды – усталые, растерянные, заинтригованные – устремились на него. Даже Эндрю на подоконнике слегка изменил позу, его внимание фокусировалось на Натаниеле с привычной хищной интенсивностью. — У меня есть для вас предложение. — объявил Натаниель. Его голубые глаза, обычно ледяные, горели странной смесью вызова и чего-то, отдаленно напоминающего безумную авантюру. — Раз уж ваши тщательно продуманные планы на Новый год дружно отправились к чертям, а сидеть здесь, в пустой общаге, с остатками вчерашней пиццы и призраками прошлого, щекочущими нервы... — Он сделал небольшую театральную паузу, окинув взглядом их лица. — ...представляется мне сомнительным удовольствием... — Еще пауза. Сет перестал жевать, Дэн отложила клюшку, Рене замерла с тостом. — ...то почему бы не поехать ко мне? В Балтимор. В особняк Веснински. Поверьте, места там – хоть отбавляй. Бассейн, корт, домашний кинотеатр размером с наш спортзал, кухня, способная накормить небольшую армию... — Он широко, почти вызывающе улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего доброго. — И мой дорогой отец, Натан Веснински, так страстно хочет наконец-то исправиться и стать примерным папочкой. — Голос Натаниеля стал сладковато-язвительным. — Давайте дадим ему этот уникальный шанс проявить свое гостеприимство. На полную, блядь, катушку. Что скажете? В наступившей гробовой тишине холла было слышно только настойчивое жужжание телефона в кармане Натаниеля. И хриплый звук, когда Сет наконец вдохнул и подавился своим куском пиццы. **** Роскошный салон частного самолета Веснински гудел приглушенным гудением двигателей и возбужденным шепотом «Лисов». Они рассаживались на широких кожаных диванах в носовой части, разглядывая интерьер с нескрываемым любопытством. Ники тыкал пальцем в встроенный бар, шепча что-то Аарону. Дэн осторожно поглаживала рукой мягкую кожу кресла. Рене и Эллисон устроились рядом у иллюминатора, наблюдая, как земля уходит вниз. Мэтт растянулся, пытаясь найти удобное положение для своих длинных ног. Сет, уже освоившись, с жадностью изучал меню. Кевин и Жан сидели чуть особняком, их взгляды, полные сложных воспоминаний, скользили по знакомой, но теперь недоступной прежде роскоши. Натаниель и Эндрю прошли мимо этой оживленной группы, к самым дальним креслам в хвосте салона. Пространные, изолированные, как маленький островок. Натаниель опустился в кресло, откинув голову. Эндрю сел рядом, его движения были резковаты, неестественно четкими. Он отрегулировал ремень безопасности с такой силой, что пряжка щелкнула громче, чем нужно. Его руки легли на подлокотники, пальцы вцепились в мягкую кожу. Сжимали. Сжимали так, что костяшки выступили острыми белыми буграми. Взгляд, обычно сканирующий все вокруг с хищной бдительностью, уставился в одну точку на спинке кресла впереди. Застыл. Замер. Дыхание было ровным, но слишком контролируемым, как у человека, сосредоточенного на одной задаче – не сдвинуться с места. Натаниель наблюдал краем глаза. Знакомое напряжение в челюсти Эндрю. Слишком жесткая линия плеч. Эта мертвая хватка на подлокотниках. Он видел страх только один раз – в Колумбии, перед лицом Дрейка. Но это было иное. Глубинное, почти физиологическое. Самолет мягко покачивался, набирая высоту. Эндрю не моргнул. Натаниель повернул голову, его голос был тихим, предназначенным только для одного уха, лишенным обычной колкости или иронии: — Ты не любишь летать? — Он тщательно обошел слово «боишься». «Не любить» было безопаснее. Менее уязвимо. Эндрю медленно перевел взгляд на него. Карие глаза были пустыми, как в кошмаре Натаниеля утром, но сейчас в них не было кукольности – была ледяная концентрация. Он сделал короткий вдох, будто собираясь сказать что-то длинное, но выдохнул лишь одно слово, отчеканенное, как удар ножом: — Высоту. Натаниель кивнул один раз, коротко. Понял. Выдохнул сам, как бы сбрасывая ненужные мысли. Он не стал говорить. Не стал предлагать глупых утешений. Он просто разжал свою правую руку, лежавшую на его собственном подлокотнике, и положил ее ладонью вверх на широкий кожаный валик между их креслами. Четкое, немое предложение. Якорь. Точно такой же, какой Эндрю столько раз бросал ему в моменты паники или кошмаров. Просто точка контакта. Выбор. Эндрю посмотрел на открытую ладонь. Затем его взгляд снова метнулся к иллюминатору, где проплывали белые облака. Его пальцы на подлокотнике сжались еще сильнее, кожа под ними побелела. Он резко фыркнул, звук был полон раздражения – на ситуацию, на себя, на эту слабость, на Натаниеля, который видел. Минуту. Две. В салоне спереди раздался смех Аарона, звон бокалов. Здесь же, в их хвостовом коконе, царила напряженная тишина, нарушаемая только гудением двигателей. И вдруг – движение. Резкое, почти вырывающее. Правая рука Эндрю сорвалась с подлокотника и упала, как камень, на ладонь Натаниеля. Пальцы вцепились не в просьбу о поддержке, а в необходимость зацепиться за что-то реальное, твердое. Хватка была железной, почти болезненной. Он не смотрел на Натаниеля. Его взгляд снова приковался к спинке кресла, дыхание оставалось жестко контролируемым. Но его рука лежала в руке Натаниеля, сжимая ее с силой, способной сломать кости, как единственный якорь в ненавистной, бездонной пустоте за иллюминатором. Натаниель не шевелился, лишь позволил своей ладони принять этот немой крик ярости и страха, став неподвижной точкой опоры в бушующем для Эндрю море высоты. ******* Черный лимузин с гербом Веснински на дверце мягко покатил по заснеженной аллее, мимо вековых дубов, одетых в иней. Ворота – чугунные, тяжелые, с переплетенными узорами вороньих крыльев – уже остались позади. Натаниель сидел у окна, его взгляд скользил по знакомому, но изменившемуся ландшафту. Особняк, вырастающий в конце аллеи, показался ему... меньше. Не таким всепоглощающим монолитом из детских кошмаров. Или, может, он сам вырос из тех кошмаров? Стены, некогда казавшиеся мрачными, тяжелыми от темного камня, теперь были вычищены до светлого оттенка, почти песочного. Большие панорамные окна, которых раньше не было, отражали хмурое зимнее небо, наполняя подход светом даже в этот серый день. Минимализм. Чистые линии. Никаких вычурных колонн или лепнины, что он помнил. Просто... пространство. Дорогое, безупречное, но дышащее. Машина остановилась у парадного входа. Двери открылись, и «Лисы» высыпали наружу, их возбужденные голоса нарушили тишину поместья. Аарон присвистнул, оглядывая фасад. Дэн ткнула Мэтта локтем в бок: — Смотри, там, кажется, бассейн виден? Под куполом! — Боже, это же целый кинотеатр на цокольном этаже? — восхищенно прошептала Рене, заглядывая в одно из окон. Эллисон лишь покачала головой, оценивая масштаб, а Сет уже доставал телефон, чтобы сфотографировать. Натаниель вышел последним. Морозный воздух обжег легкие. Он поднял взгляд по широкой, невысокой лестнице, ведущей к дверям. И на мгновение... на ступенях мелькнуло видение: маленький рыжий мальчик, семи или восьми лет, в идеально отглаженных шортах и рубашке, покорно шагающий следом за высокой женщиной с темными, гладко зачесанными волосами. Ее рука лежала на его плече, пальцы впивались в кость через тонкую ткань. «Не отставай, Натаниель. Ты позоришь меня своей медлительностью.» Голос Лолы, холодный и четкий, прорезал память. Натаниель резко моргнул. Видение растаяло. Лестница была пуста. Только чистый камень и свет из открывающихся дверей. — ...так что, думаю, бассейн первым делом! — вещал Аарон, уже толкаясь к входу. Натаниель встряхнул головой, изгоняя призрак. — Только не утонь, — бросил он с привычной колкостью, вливаясь в поток команды, направляющейся внутрь. Внутреннее убранство подтвердило первое впечатление. Высокие потолки. Много света. Светлые стены, темный полированный пол, рассекающий пространство, как ледовая дорожка. Минимум мебели, но каждая вещь – образец дизайна и дороговизны. Никакого барокко, никакого давящего золота или бархата. Воздух, пространство, дорогие материалы. Команда ахнула хором. И тут из глубины огромной гостиной, больше похожей на арт-галерею, раздался радостный крик: — Они приехали! Навстречу им буквально выпорхнул Нейтон. Но не в своем безупречном костюме, а... в нелепых новогодних пижамных штанах с оленями и такой же тематической футболке. Его лицо сияло искренней, почти детской радостью. А следом за ним, словно мрачная, но неизбежная тень праздника, появился Ичиро Морияма.  Он тоже был в пижаме – дорогой, шелковой, темно-синей, но... на его голове красовалась самая дешевая, самая китчевая шапка Деда Мороза из ярко-красного искусственного меха с белым помпоном. Его обычно бесстрастное лицо было кривой маской вежливого страдания. Он явно ненавидел каждую секунду этого маскарада, но стоило Нейтону обернуться к нему с сияющей улыбкой, как в карих глазах Ичиро мелькнуло что-то теплое, почти невидимое.  Ради него. Только ради него. — Добро пожаловать в ад семейных уз! — Нейтон расхохотался, обнимая по очереди остолбеневших от его вида «Лисов». — Не стесняйтесь, располагайтесь! Комнаты на втором этаже готовы, вещи уже разнесли! Натаниель, отдав на откуп Нейтону восторги команды и представление Ичиро (который лишь слегка кивнул, как император, снизошедший до плебеев), молча двинулся по широкой лестнице на второй этаж. Эндрю последовал за ним без слов, его шаги бесшумны, взгляд скользил по стенам, сканируя углы, выходы. Они прошли мимо нескольких дверей – Эндрю кивнул на одну из них, явно обозначая свою. Натаниель остановился у последней двери в конце просторного коридора. Его комната. Он толкнул дверь и замер на пороге. Это был не тот лабиринт детских страхов. Не комната с тяжелыми шторами, темными обоями и громоздкой, пугающей мебелью, что врезалась в память. Здесь царил тот же минимализм, что и внизу. Высокие потолки. Большое окно, выходящее в парк. Стены – глубокий, насыщенный антрацитово-серый. Пол – темное дерево. Кровать – широкая платформа без изголовья, покрытая простым серым покрывалом. Письменный стол из черного дерева, строгое кресло. Встроенные шкафы сливались со стеной. Никаких лишних деталей. Никаких кричащих цветов. Только функциональность, дорогие материалы и... спокойствие. Холодное, но чистое пространство. Его пространство. Натаниель медленно вошел. За ним, как тени, проследовали Эндрю и Нейтон, появившийся в дверях с сияющей улыбкой. — Ну что? — спросил Нейтон, заложив руки за спину и оглядывая комнату с видом довольного художника. — Пойдет? — Он поймал недоуменный взгляд Натаниеля и усмехнулся. — В прошлый раз ты советовал снести все здесь к чертовой матери. Говорил, что чувствуешь себя как в гробу или музее ужасов. — Нейтон сделал паузу, его взгляд стал серьезнее. — Я занялся этим вопросом. По твоим, так сказать, лекалам. Темно, тихо, ничего лишнего. Никакого прошлого. Только стены, пол, потолок и ты. Так лучше? Натаниель стоял посреди комнаты, ощущая под ногами прохладу полированного дерева, глядя на серые стены, которые не давили, а просто... были. Он перевел взгляд на Нейтона, потом мельком на Эндрю, который молча прислонился к дверному косяку, его карие глаза оценивающе скользнули по помещению. Воздух здесь пахнет не пылью и страхом, а новым деревом и чистотой. — Да, — выдохнул Натаниель, и в этом одном слове было больше, чем он мог выразить. Лучше. Гораздо лучше. Это была не родина. Но, возможно, это могло стать крепостью. Хотя бы на время. — Так лучше. ******* Длинный стол в столовой, способный уместить два десятка человек, сегодня был заполнен лишь частично, но шум и смех создавали впечатление полноты. Ароматы запеченной рыбы, овощей-гриль и свежего хлеба смешивались с возбужденной болтовней «Лисов». Натан Веснински сидел во главе стола, его лицо, обычно холодное и отстраненное, как полированный гранит, сегодня было непривычно напряженным в попытке казаться... доступным. Голубые глаза, так похожие на глаза сына, но лишенные их ледяной остроты, а скорее наполненные редкой, неуверенной теплотой, скользили по гостям. — Натаниель, — Натан повернулся к сыну, его голос звучал ровнее, чем в прошлые попытки, но все еще с легкой натяжкой. — Ты говорил, проект по макроэкономике закрыл? Как защита прошла? Натаниель, ковыряя рыбу вилкой, кивнул, не глядя: — Защитил. Без проблем. — Хорошо. Очень... эффективно, — Натан кивнул, его губы на мгновение тронуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку одобрения. Она была сдержанной, деловой, но была. Затем он перевел взгляд на другую сторону стола, на Эндрю. Миньярд молча поглощал еду с сосредоточенной эффективностью снайпера, его карие глаза сканировали пространство, фиксируя всех, но ни на ком не задерживаясь надолго. Натан набрал воздуха, и в его позе появилась та же деловая собранность, с которой он вел переговоры о миллиардных контрактах. — Эндрю, — его голос обрел чуть больше уверенности, стал ниже, четче. — Нейтон упоминал, ты изучаешь криминологию. — Это был не вопрос, а констатация факта, проверка информации. Эндрю поднял взгляд, пустой и нечитаемый, встретившись с голубыми глазами Натана. Тот выдержал взгляд. — Практичная область. Какие специализации рассматриваешь? Полевая работа, аналитика, система безопасности? — Вопросы звучали уже не как попытка светской болтовни, а как профессиональный интерес человека, знающего цену информации и компетенциям. В них сквозило уважение к выбору, пусть и не до конца понятному. Эндрю медленно пережевал, проглотил. Его взгляд не дрогнул. — Системы безопасности. Анализ угроз. — Логичный выбор, — Натан кивнул, и на его губах снова мелькнула та же сдержанная, почти невидимая улыбка. Она была адресована не столько Эндрю, сколько значимости Эндрю для Натаниеля. — Сложные дисциплины. Требуют ясного ума и хладнокровия. Кажется, у тебя есть необходимые качества. — Комплимент прозвучал сухо, по-деловому, но без лести. Он был оценкой. — Планируешь стажировки? Есть ли компании-мечты в этой сфере? — Натан откинулся на спинку стула, его пальцы сложились перед ним, как во время важной встречи. Он вникал. Он пытался понять человека, которого его сын... допустил так близко. Натаниель наблюдал за этим диалогом, его вилка замерла в воздухе. Отец не лез из кожи вон с глупыми ужимками. Он говорил с Эндрю на понятном ему языке – языке оценки, компетенции, будущего. И в этой его собранности, в этих редких, деловых улыбках, адресованных Эндрю, было что-то... новое. Что-то, заставлявшее Натаниеля чувствовать себя странно. Он отодвинул тарелку. — Воды, — бросил он резче, чем планировал, и встал, направляясь на кухню, чтобы скрыть внезапную волну непонятного раздражения, смешанного с чем-то еще. Большая, сияющая хромом и белым мрамором кухня встретила его тишиной после гвалта столовой. Он подошел к огромному холодильнику, потянулся за кувшином с водой. И почувствовал взгляд. Тяжелый, неотрывный, как прицел. Натаниель замер, рука на ручке холодильника. Он не оборачивался, но кожей спины ощущал присутствие в дверном проеме. Ичиро Морияма. Без дурацкой шапки, в темно-синей шелковой пижаме. Его черные, как смоль, глаза, неотрывно следившие за Натаниелем, были лишены привычной ледяной пустоты – в них горел холодный, оценивающий интерес. Натаниель резко дернул ручку холодильника, достал кувшин, поставил его на столешницу с глухим стуком. Налил воду в стакан, чувствуя, как взгляд Ичиро прожигает ему спину. Повернулся, наконец, встретив черные глаза Мориямы. Голос Натаниеля прозвучал как вызов: — Что? Ичиро не ответил сразу. Он медленно вошел на кухню, бесшумно ступая по плитке. Остановился в паре метров, скрестив руки. Его взгляд был неотрывно прикован к Натаниелю. — Твой блондин, — начал Ичиро, его низкий голос был ровным, но слово "твой" он произнес с едва уловимым ударением. — Становится постоянным атрибутом семейных сборов Веснински? Мне закладывать в бюджет на подарок больше на следующий праздник? Натаниель ощутил, как сжимаются челюсти. Не от тона, а от присвоения. — Он не мой, — отрезал он, голос стал ледяным. Его насторожило не только слово, но и сам факт, что Ичиро Морияма вообще поднимает эту тему. Ичиро чуть склонил голову, в его черных глазах мелькнуло что-то, напоминающее... понимание? — Твой старший брат, — продолжил он, и в его ровном тоне появилась легкая, почти не слышная усталость, — прожужжал мне все уши о вас двоих. С момента, как приезжал отдать тебе ключи от пентхауса в начале года. — Он сделал микро-паузу, давая словам осесть. — Знаешь, когда твой партнер чем-то так одержим, ты невольно начинаешь... вникать. Натаниель нахмурился, сильнее сжав стакан. Ключи от пентхауса. Начало года. Это были первые недели в Палметто. Когда между ним и Эндрю были только угрозы, ножи и ледяное недоверие. — Что он тебе рассказал? — спросил Натаниель резко, голос низкий, опасный. Ичиро пожимал одним плечом, его лицо оставалось бесстрастным. — Ничего конкретного. К сожалению, — в его голосе промелькнула искренняя досада, что заставило Натаниеля на секунду опешить. — Он просто... болтает. О том, как вы смотритесь рядом. О твоих взглядах на него. О его взглядах на тебя. О том, как вы играете. О том, как вы... взаимодействуете. — Ичиро сделал паузу, его черные глаза изучали реакцию Натаниеля. — Ты в курсе, что он был готов таскаться к тебе в Пальметто каждый день после того визита? — В голосе Ичиро прозвучало легкое раздражение, смешанное с привычной терпимостью. — Я сказал не быть настолько... напористым. Дать вам пространство. Натаниель стоял неподвижно, чувствуя, как холод от стакана проникает в пальцы, а по спине бегут мурашки. С самого начала. Нейтон не просто заметил. Он гиперболизировал. Он болтал Ичиро. Он хотел приезжать каждый день. Натаниель смотрел на Ичиро Морияму, наследника клана, стоявшего перед ним в шелковой пижаме и обсуждавшего любовные интересы его брата, и чувствовал, как реальность слегка перекашивается. Его брат был не просто наблюдателем.  Он был их первым, самым фанатичным и сдержанным только угрозами партнера, шиппером. И действовал в этом амплуа с того самого дня, когда Натаниель получил ключи от пентхауса, даже не подозревая, что за ним уже наблюдает восторженный Нейтон Веснински. Натаниель стоял, сжимая стакан с водой, чувствуя, как слова Ичиро о навязчивом "шипперстве" Нейтона все еще висят в воздухе, странные и неловкие. Но вместо того чтобы уйти, Ичиро замер, его черные, непроницаемые глаза скользнули к двери в столовую, откуда доносились приглушенные голоса и смех. Затем, с непривычной резкостью, он шагнул к двери и… прикрыл ее. Тяжелая деревянная дверь с мягким стуком отделила их от остального мира. Натаниель насторожился. Что теперь? Почему Морияма, наследник клана, известный своей ледяной сдержанностью, вдруг запирается с ним на кухне? Ичиро повернулся, спиной к двери. Его лицо, обычно бесстрастное, как маска, было напряжено. В черных глазах горел странный огонь – не гнев, не угроза, а что-то глубокое, почти… признательное? Или просто потребность выговориться? Натаниель не понимал. — У меня в детстве, — начал Ичиро, его голос был тише обычного, лишенный привычной ровности, с надтреснутыми нотками, — тоже был свой… «тренер». Слова повисли в воздухе. Натаниель замер, стакан в его руке вдруг стал невыносимо холодным. Он не ожидал этого. Никогда. Ичиро Морияма? Тот, кто казался выкованным из стали и льда с самого рождения? — Меня не тренировали для игры в экси, — продолжил Ичиро, его взгляд был устремлен куда-то в пространство за спиной Натаниеля, в прошлое. Он говорил ровно, но каждое слово было отчеканено из свинца. — Меня тренировали для боя. Жестокого. Холодного. Без правил. Только выживание. Только победа любой ценой. — Он выдохнул, и в этом выдохе слышалось давнее, закопанное напряжение. — «Совершенство требует жертв», — он процитировал почти шепотом, и Натаниель узнал эту фразу. Свою собственную. Ту, что крутилась у него в голове после банкета. — «Стань оружием. Чистым, безжалостным. Чувства – слабость. Привязанности – смерть». Натаниель стоял, не дыша. В его голове хаотично метались мысли: Почему? Почему он мне это говорит? Почему доверяет? Что он хочет? Доказать, что я не один? Это было странно. Неуместно. Опасно. Он чувствовал себя обнаженным перед этим неожиданным откровением. — Мы что, — его голос прозвучал резко, с привычной язвительной броней, которую он набросил на растерянность, — теперь лучшими подружками должны стать? Обмениваться секретиками за чашечкой чая? — Он тут же пожалел о словах. Увидел, как черные глаза Ичиро сузились, не от злости, а от… чего-то другого. Разочарования? Понимания? Натаниель сглотнул. Осознание пришло мгновенно: их судьбы, несмотря на всю разницу кланов и положений, были выжжены одним и тем же каленым железом. Тренировки до изнеможения. Боль как инструмент. Одиночество как норма. — Извини, — вырвалось у него тихо, неловко. Не за сарказм. За то, что попытался отвергнуть эту нелепую, внезапную связь. Он не мог отвести взгляд от Ичиро. Ему было… интересно. Страшно интересно. Как выживает тот, кто прошел похожий ад? Как выбрался? — И что… — Натаниель понизил голос до шепота, словно боялся спугнуть хрупкое доверие, — что стало с твоим… учителем? Ичиро молчал. Долго. Слишком долго. Его лицо было каменным, взгляд ушел куда-то внутрь себя, в темные коридоры памяти. Натаниель уже решил, что ответа не будет. Что Морияма одумался и захлопнул свою броню наглухо. Но потом Ичиро медленно поднял голову. Его черные глаза встретились с голубыми Натаниеля. В них не было ни злобы, ни триумфа. Только холодная, абсолютная ясность. — Я разобрался с ним, — произнес он тихо, но так четко, что каждое слово врезалось в сознание. — Его же методами. Чисто. Хладнокровно. Натаниеля прошибло ледяной волной. Чисто. Хладнокровно. Точно так же, как он угрожал Лоле на банкете. Точно так же, как он обещал ей. Это было не просто признание. Это было зеркало. Зеркало его собственных возможных действий, его собственной темной мечты о финале. Голос Натаниеля сорвался, став тише: — Стало… легче? Ичиро не ответил сразу. Он смотрел на Натаниеля, и в его взгляде было что-то почти… сострадательное? Понимающее ту пропасть, в которую заглядывал сейчас рыжий. — Теперь я живу, — сказал Ичиро просто. Три слова. Но в них была целая вселенная. Они ударили Натаниеля прямо в сердце. Живу. Не выживаю. Не бегу. Не прячусь. Живу. А он? Он все еще бежал. Все еще выживал. Все еще чувствовал себя инструментом, а не человеком. Этот ответ был одновременно приговором и… маяком. Целью. — Я скоро тоже… — начал Натаниель, голос его дрогнул, но он выровнял его, вложив в слова всю свою стальную решимость. — Буду жить. Либо умру. — Третьего не дано. Либо уничтожить Лолу и обрести покой, либо погибнуть, пытаясь. Середины нет. Ичиро кивнул. Один раз. Коротко. Твердо. В этом кивке не было ни одобрения, ни осуждения. Было лишь полное, безоговорочное понимание. Он видел ту же развилку перед собой много лет назад. Ту же ставку. Ту же готовность заплатить любую цену. — Жить либо умереть, — подтвердил Ичиро тихо, его голос был лишь шелестом в тишине кухни. — Третьего не дано. Он повернулся, его рука легла на ручку двери. Ничего больше не нужно было говорить. Они стояли по разные стороны закрытой двери – наследник клана Морияма и беглый сын Веснински, – но в этот миг их разделяло меньше, чем когда-либо. Их связывала общая пропасть прошлого и одинаковая бездна решимости в будущем. Ичиро толкнул дверь, и шум жизни из столовой ворвался в их тихое, хрупкое перемирие, разбив его на тысячи осколков реальности. Но понимание осталось. Висело в воздухе между ними, как незримая нить. Натаниель сжал стакан, глядя вслед уходящему Морияме.  Жить.  Это слово теперь горело в нем ярче ненависти к Лоле. Возвращаясь в столовую, Натаниель замер на пороге. Картина была почти сюрреалистичной. Натан Веснински, "Балтиморский Мясник", сидел, отклонившись к Эндрю, и говорил. Говорил очень сосредоточенно. — ...так что, если рассматривать биометрические системы как основу, то ключевым становится вопрос ложных срабатываний при стрессовых состояниях оператора. Как ты считаешь, можно ли нивелировать человеческий фактор алгоритмически, или упор стоит делать на психологический отбор? — Натан жестикулировал с редкой для него оживленностью, его голубые глаза горели профессиональным интересом. Эндрю, отодвинув тарелку, смотрел на Натана с вежливым, но абсолютно непроницаемым лицом. Он кивнул раз, коротко, но Натан воспринял это как сигнал продолжать: — Потому что, видишь ли, в экстренной ситуации даже лучший алгоритм... Нейтон, сидевший рядом, ловил взгляд Натаниеля и делал отчаянные, почти молящие глаза, указывая пальцем себе в висок и рот, изображая немое: Он не остановится! Помоги! Натаниель подошел к отцу сзади. Он наклонился, его губы почти коснулись уха Натана, а голос прозвучал тихо, но отчетливо, без привычной колючей брони: — Пап, — слово повисло в воздухе, легкое, как перо, но Натан вздрогнул всем телом, как от удара током, — ...мне кажется, я привез чуть больше, чем одного человека, верно? — Натаниель кивнул в сторону остальных «Лисов», которые с любопытством наблюдали за монологом главы семьи. — Они тоже могут рассказать что-то интересное. Мэтт, например, разбирается в системах безопасности стадионов. Дэн – в электронных замках. А Рене знает все о юридических лазейках в защите данных. Натан медленно обернулся. Его лицо... расплылось. Не просто улыбкой. Это было сияние. Полное, немыслимое, абсолютно искреннее сияние, исходившее из самых глубин. Голубые глаза светились влажным блеском. Он услышал "Пап". От Натаниеля. Впервые за... он даже не помнил, за сколько лет. Все остальное перестало существовать. — Да, конечно... — пробормотал Натан, его голос вдруг стал тихим и теплым, как плед. Он окинул стол растерянным, но счастливым взглядом, явно пытаясь вспомнить имена. — Мэтт... Дэн... Рене... Простите, я увлекся... В этот момент раздался настойчивый звонок у парадной двери. Натаниель выпрямился, уголки его губ дрогнули в легкой усмешке. — Ники, Аарон, — позвал он через стол, — ваши подарки прибыли. Парни переглянулись, выгнув брови в унисон. Подарки? Сейчас? Но любопытство победило. Они встали и направились к выходу. Через несколько мгновений в столовую ворвался шквал радостных возгласов: — Эрик! Боже, как ты...?! — Кейт! Солнышко! Ты здесь! Как...? В дверях стояли Эрик, парень Ники, и Кейтлин, девушка Аарона, слегка растерянные, но сияющие. Натаниель стоял чуть в стороне, наблюдая, как Ники буквально взлетает, обвивая Эрика, а Аарон, забыв про весь свой гламур, крепко прижимал Кейтлин. Он успел поймать взгляд Эндрю – тот смотрел на Кейтлин с таким ледяным презрением, что, казалось, воздух вокруг нее замерзнет. Через секунду Эндрю резко дернул Натаниеля за рукав, оттащив в сторону, и с силой шлепнул его по затылку. — Идиот, — прошипел Эндрю, но в его глазах читалось скорее привычное раздражение, чем настоящая ярость. Ники, оторвавшись от Эрика, увидел Натаниеля. Восторг переполнял его. — Нат! Ты... ты это устроил?! — Он забыл все на свете и рванулся к рыжему, чтобы схватить в объятия. Натаниель инстинктивно напрягся, но не отшатнулся. Руки Ники обхватили его, сжимая в крепком, душащем медвежьем объятии. Дискомфорт был острым, как игла под кожей, но... терпимым. Он не задыхался. Не рвался вырваться с паникой. Просто стоял, немного скованный, позволяя Ники выразить благодарность. — Натаниель... — отец смотрел на эту сцену с широко открытыми глазами, его сияние сменилось шоком. Он выпалил, не думая, громко и откровенно: — Тебя разве можно... трогать? Ники мгновенно отпрянул, как от раскаленной плиты, его лицо исказилось виной и паникой: — О, черт! Нат, прости, я забыл, я... Натаниель отряхнул рукав, где Ники оставил следы от своих крепких пальцев, и усмехнулся, глядя на отца. Усмешка была настоящей, чуть усталой, но без злости. — Я привык к приливам тактильных взрывов Ники, — сказал он сухо, но в его тоне не было прежней ледяной отстраненности. — Это терпимо. Ужин завершился в теплой, шумной суматохе. Гости постепенно расходились – кто в гостиную смотреть кино, кто на поиски своих комнат, уставшие после дороги и насыщенного вечера. Натаниель долго ворочался в своей новой, просторной, темной комнате. Мысли о Лоле, о разговоре с Ичиро, о неловкой заботе отца и сиянии Нейтона кружились в голове, не давая уснуть. За окном метель завывала, как голоса прошлого. Натаниель лежал на спине в центре огромной кровати. Темно-серые простыни казались ледяными под его пижамой, несмотря на тепло в комнате. За окном выла метель, ветер бился о стекла, как призраки прошлого, пытающиеся прорваться внутрь. Мысли кружились вихрем: Лола с ее скальпелем и обещаниями в его кошмаре, ледяное признание Ичиро, сияющее лицо отца при слове "Пап", растерянная радость Ники и Аарона... И Эндрю. Всегда Эндрю. Точка опоры в этом хаосе. Якорь. Причина, по которой "выживать" вдруг превратилось в мучительное желание жить. Но как жить, когда прошлое дышит в затылок? Он ворочался, пытаясь найти удобное положение, но покой не приходил. Беспокойство грызло изнутри, заставляя сердце биться чуть чаще, а дыхание сбиваться. Он зажмурился, пытаясь заглушить вой ветра и голоса в голове. Тихий, но абсолютно четкий стук раздался в дверь. Два удара. Твердых, негромких, как выстрелы в тишине. Натаниель узнал этот ритм мгновенно. Эндрю. — Заходи, — его голос прозвучал хрипловато от напряжения бессонницы. Дверь открылась бесшумно. В проеме, очерченный светом из коридора, стоял Эндрю. Он не спешил, его карие глаза, привыкшие видеть угрозы в тенях, быстро и методично просканировали комнату: глубокий подоконник, тяжелые шторы, единственная дверь, положение кровати относительно входа. Оценил. Убедился.  Только тогда он шагнул внутрь и закрыл дверь за собой, погрузив комнату в полумрак, нарушаемый лишь слабым отблеском снега за окном. Без лишних слов он пересек пространство. Его движения были экономичными, точными. Он подошел к кровати не со стороны Натаниеля, а с дальнего края – туда, где массивное изголовье платформы вплотную примыкало к стене. И лег. Не на свободную половину, а точно спиной к стене, вытянувшись вдоль нее. Его тело было параллельно стене, лицо – обращено в комнату, к двери, и к Натаниелю, лежащему в метре от него. Дистанция была соблюдена, но его позиция была кристально ясна: Я здесь. Я контролирую пространство. Я вижу все входы. И я вижу тебя. Натаниель не шевелился. Он лежал на спине, чувствуя тепло другого тела, слыша ровное, глубокое дыхание Эндрю. Само его присутствие, эта привычная, боевая готовность даже во сне, действовало успокаивающе. Тишина между ними была не пустой, а наполненной немым доверием к этой бдительности. Он повернул голову на подушке, его голубые глаза в темноте нашли силуэт Эндрю у стены. — Я тоже не мог уснуть, — прошептал он, голос звучал громче дыхания метели. Эндрю не поворачивался. Он лежал неподвижно, лицом к комнате, но Натаниель знал – он слушает. Каждый мускул, каждый нерв настороже. — Шокирующая новость, — отозвался Эндрю, его голос был низким, сонным, но пронизанным привычной, сухой иронией. — Обычно ты спишь, как убитый. Натаниель не ответил на колкость. Вместо этого он медленно, осторожно перевернулся на бок, лицом к Эндрю. Его голубые глаза, обычно скрывавшие океан боли и расчета, в полумраке были необыкновенно ясными и открытыми. Он смотрел на профиль Эндрю, на линию скулы, на темные ресницы, прикрывающие карие глаза, сканирующие комнату даже сейчас. На его абсолютную неподвижность и готовность быть щитом. Голос Натаниеля был тише шелеста простыни, но в нем звучала та самая абсолютная отдача, о которой он думал: — Эндрю, — он назвал имя не как вопрос, а как констатацию самого важного факта в его вселенной. — ...Могу я тебя поцеловать? Эндрю не ответил мгновенно. Он повернул голову. Не всем телом, только головой. Его карие глаза в полумраке были черными, бездонными озерами, уставившимися прямо в Натаниеля. Никакой улыбки. Никакой мягкости. Только привычная, острая концентрация, смешанная с чем-то глубоким и невысказанным. Он не навис. Не приблизился. Он протянул руку через разделяющее их пространство простыни. Не для ласки. Его пальцы сомкнулись вокруг запястья Натаниеля – не нежно, а с силой. Крепко. Почти до боли. Как якорь, брошенный в бурю. Как хватка, напоминающая о том, кто здесь устанавливает правила, кто контролирует границы этого контакта. Его пальцы впились в тонкую кожу над костью. — Ты такой раздражающий, — прошипел Эндрю. В его голосе не было тепла, только знакомая, терпеливая ярость. Ярость на самого себя. На эту слабость, на эту неистребимую потребность, которую он презирал, но не мог отрицать. На власть, которую Натаниель добровольно отдавал ему этим вопросом. И он потянул. Резко. Притягивая Натаниеля к себе через сантиметры простыни не для объятий, а для столкновения. Для битвы. Их губы встретились не с нежностью, а с яростным давлением. Это был не поцелуй, а захват. Жесткий, требовательный, почти болезненный. Губы Эндрю были твердыми, движущимися с отчаянной, гневной силой. Он целовал так, будто пытался стереть с губ Натаниеля следы всех прошлых унижений, всех прикосновений Лолы и матери, утверждая свое право. Свою собственность над этой отданной ему жизнью. Это был поцелуй-наказание за доверие, за эту невыносимую слабость, за то, что Натаниель заставил его чувствовать. Натаниель отдался полностью. Без остатка. Его тело стало податливым под хваткой Эндрю на запястье. Его губы отвечали не с меньшей страстью, но без агрессии – с полной, безоговорочной капитуляцией. Он вкладывал в этот поцелуй все: свое доверие, как клятву на лезвии ножа; свой страх, как открытую рану; свое обещание жизни, которую он хотел прожить здесь, с этим человеком; и свою готовность. Готовность к тому, что Эндрю может эту жизнь сломать, раскрошить, развеять по ветру. "Делай что хочешь. Тебе – я верю." Если Эндрю решит, что его существование – ошибка, пусть исправит ее. Без него, без этой яростной, разрушительной силы рядом, жизнь теряла смысл. Он отдавал себя на растерзание и верил, что руки, держащие его запястье сейчас, не раздавят его до конца. Эндрю отвечал яростью. Его поцелуй был битвой против собственной уязвимости, против потребности в этом контакте, которую он ненавидел. Он впивался в губы Натаниеля, его дыхание сбивалось, но хватка на запястье не ослабевала. Это был немой крик: "Я здесь. И это меня бесит." Они целовались, пока в легких не стало жечь от нехватки воздуха, пока губы не онемели от давления и жара, пока пульс под пальцами Эндрю на запястье Натаниеля не застучал как бешеный барабан. Потом Эндрю резко разорвал контакт. Он не оттолкнул, а отпустил запястье Натаниеля, как будто оно обожгло его. Откинулся назад, к стене, его дыхание было прерывистым, глаза в темноте горели, как раскаленные угольки в пепельной маске лица. Натаниель остался лежать на своей половине кровати. Запястье пульсировало там, где сжимали пальцы Эндрю. Губы горели. Он не потянулся вперед. Не попытался сократить дистанцию. Его руки оставались прижатыми к бокам, ладони сжаты в расслабленные кулаки. Он просто смотрел в темноту туда, где был силуэт Эндрю, чувствуя жар собственной крови под кожей. Молчание. Густое, напряженное. Потом – движение. Эндрю повернул голову обратно, лицом к комнате, к двери. Его тело оставалось вытянутым вдоль стены, спиной к надежной опоре. Он не ушел. Он остался. Его дыхание постепенно выравнивалось, становясь глубже, ровнее, но поза оставалась бдительной – страж на посту. Натаниель перевернулся на спину. Он чувствовал тепло тела Эндрю в метре от себя. Чувствовал жар на губах и глухую, ритмичную пульсацию в запястье. Его руки лежали вдоль тела, ладони открыты к потолку. Не требовательные. Не молящие. Просто... готовые. Ждущие. Принимающие любую волю того, кому он отдал ключи от своей жизни. Дистанция сохранялась. Никаких объятий. Никаких сплетенных рук. Только их дыхание, постепенно синхронизирующееся в темной тишине комнаты. Только знание. Знание, что тот, кто стал причиной желания не просто выживать, а жить, лежит рядом. Охраняя пространство. Охраняя его. Принимая его слепое, безумное доверие как тяжелую ношу и единственную возможную правду их существования. И так... так сон стал возможным. Не в сплетении тел, а в этом хрупком, яростном перемирии, разделенном сантиметрами холодной простыни, но связанном незримой стальной нитью доверия и принятой ответственности. Натаниель закрыл глаза. Ритмичное, глубокое дыхание Эндрю у стены стало самым надежным якорем, самым сильным снотворным. Оно заглушало вой метели за окном и шепот призраков в его голове. Он уснул первым, с легким, пульсирующим следом от пальцев Эндрю на запястье – немым, но нестираемым знаком того, что он отдан. И что его приняли. На его условиях. На их общих, трудных, яростных условиях. ******* Свет зимнего утра, приглушенный тяжелыми шторами, медленно заполнял комнату. Натаниель открыл глаза первым. Не шевелясь, он лежал на спине, ощущая под собой прохладу простыни и глухую, знакомую пульсацию в запястье – немой отпечаток вчерашней хватки Эндрю. Он повернул голову на подушке. Эндрю спал. Вернее, пребывал в том состоянии бдительного покоя, которое у него заменяло сон. Он лежал на своей половине огромной кровати, также спиной вплотную к стене, лицом к комнате и к Натаниелю. Его тело было вытянуто, как струна, одна рука подложена под голову, другая – свободно лежала на простыне, пальцы слегка согнуты, будто готовые сжаться в кулак или схватить нож. Глаза были закрыты, но дыхание неглубокое, чуткое. Каждые несколько секунд веки слегка подрагивали, как у сторожевого пса, улавливающего малейший шорох. Натаниель не двигался. Он знал – любое резкое движение, любой звук разбудит Эндрю мгновенно. Он просто лежал и смотрел. В сотый раз. В тысячный. Изучал резкую линию скулы, светлые ресницы, короткие, почти белые волоски на висках, легкую тень от ресниц под глазами. В этом лице не было ничего мягкого. Оно было высечено из камня, отполировано болью и недоверием. И все же… Странное, теплое и одновременно щемящее чувство распирало Натаниеля изнутри. Незнакомое. Необъяснимое. Не то чтобы приятное в привычном смысле – скорее, необходимое. Как воздух. Как точка опоры в падении. Он не хотел его терять. Этот момент тишины. Это знание, что Эндрю здесь. Рядом. За его спиной была стена, а перед ним – пространство, которое он контролировал, включая Натаниеля. Эндрю, который видел его во всех обличьях: холодным и расчетливым Веснински; отстраненным и колючим беглецом; дерзким до самоубийства; испуганным до оцепенения; плачущим от ярости и беспомощности; бредящим в лихорадке; нелепым и неловким в попытках быть… нормальным; даже смешным в своем пьяном откровении. Эндрю видел его с ножом, с пистолетом… Видел дуло того самого пистолета, направленное на себя, в ту страшную ночь в Пентхаусе. Почему он не испугался тогда? Мысль пронеслась с новой силой. Почему не отшатнулся? Не сломал мне руку? Он просто стоял. Смотрел. С теми же пустыми, оценивающими карими глазами, что и сейчас под сомкнутыми веками. Как будто пистолет в руке Натаниеля был не угрозой, а… частью пейзажа. Неизбежностью. Или… проверкой? Натаниель решил спросить. Обязательно. Как только Эндрю откроет глаза. Просто дождаться. Он замер еще больше, стараясь даже дыхание сделать бесшумным. Каникулы. Можно позволить ему поспать. Отдохнуть. Хотя бы эти минуты… Тук-тук-тук. Резкий, настойчивый стук в дверь прозвучал как взрыв в утренней тишине. Эндрю мгновенно распахнул глаза. Не вздрогнув, не моргнув – просто открыл. Карие зрачки, острые и абсолютно ясные, без тени сна, метнулись к двери, сканируя ее, оценивая угрозу, затем скользнули по комнате, проверяя углы, окна, и на долю секунды задержались на Натаниеле. В них не было ни сонливости, ни раздражения – только привычная, ледяная бдительность. Натаниель шумно выдохнул, сдавленно, выражая всю свою ярость на того, кто посмел нарушить этот хрупкий момент. Он резко сел, спустил ноги с кровати. — Ты пялился. Опять, — констатировал Эндрю голосом, лишенным интонации. Он уже сидел, его спина все так же была прижата к стене, поза – готовая к действию. Натаниель, вопреки всему, был в подозрительно хорошем настроении. Возможно, из-за самого факта пробуждения рядом. Он усмехнулся, вставая и направляясь к двери. — Ага, — легко бросил он через плечо, не отрицая. За дверью стоял Кевин Дэй. Вечно невыспавшийся, вечно одержимый. Его зеленые глаза горели фанатичным блеском. — Во-первых, — начал он без предисловий, едва дверь приоткрылась, — я теперь знаю, где здесь корт. Отец твой показал. Огромный, с профессиональным покрытием. Поэтому пошли. Сейчас. — Он попытался заглянуть за Натаниеля в комнату. — А еще, представляешь, Эндрю куда-то пропал! Я обыскал весь первый этаж… — Кевин понизил голос до конспиративного шепота, хотя в пустом коридоре это было бессмысленно. — Думаю, он понял, что я приду за ним на тренировку, и просто прячется! Но мы его найдем, конечно. И пойдем все вместе. Я уже разбудил Жана, он… *Черт.* Мысль Натаниеля пронеслась молнией. Они же не будут так палиться? Эта комната, Эндрю здесь утром… Кевин мог не понять, но увидеть. А слухи… Это ИХ. Никому не нужно знать об этом больше, чем уже замечают или подозревают. Особенно сейчас, в этом доме, где все под микроскопом. Вместо ответа Натаниель просто… хлопнул дверью перед носом Кевина. Твердо. Окончательно. Тук-тук-тук-ТУК!  Стук стал яростным. — Веснински! Открой! Это важно! Сезон не ждет! Нам нужно отрабатывать… Натаниель резко распахнул дверь ровно настолько, чтобы высунуть голову. Его голубые глаза сверкнули ледяным раздражением. — Каникулы, Кевин, — произнес он с убийственной вежливостью. — Я не собираюсь ходить на тренировки в… — он нарочито медленно посмотрел на несуществующие часы на запястье, — ...сколько времени, говоришь? Кевин замер, ошарашенный вопросом и тоном. Он тупо посмотрел на свои часы. — Уже восемь! — объявил он, как будто это было доказательством апокалипсиса. — Ага, — Натаниель кивнул с преувеличенным пониманием. — Уже. Это ТОЛЬКО восемь утра. В первый день каникул. После позднего ужина и перелета. — Его голос стал опасным, как лезвие. — Раньше двенадцати не заявляйся. Или я найду способ сделать твои тренировки… незабываемыми. Понял? Кевин открыл рот, чтобы возразить, но встретил взгляд Натаниеля. Что-то в этих ледяных глазах, в этой абсолютной, спокойной уверенности заставило его сглотнуть. Он кивнул, коротко, резко, и развернулся, бурча что-то под нос о "лентяях" и "потере формы". Его шаги быстро затихли в коридоре. Натаниель закрыл дверь, на этот раз тихо, но с ощутимым щелчком замка. Он прислонился к ней спиной на секунду, закрыв глаза и выдыхая все раздражение. Потом оттолкнулся и вернулся в комнату. Эндрю сидел на кровати, в той же позе. Он смотрел на Натаниеля. Молча. Его карие глаза были непроницаемы, но в них читался вопрос, оценка только что произошедшего. Натаниель прошел к кровати. Вместо того чтобы сесть, он лег и повернулся к Эндрю, спиной к комнате, лицом к нему. Он подложил одну руку под голову, опираясь локтем о матрас, приняв позу, одновременно расслабленную и намеренную. Его голубые глаза встретились с карими. Утро, тишина, только их двое. Время для вопроса, который не давал покоя. — Почему ты тогда не испугался? — спросил Натаниель тихо, но отчетливо. Его взгляд не дрогнул. — Пистолета. В моих руках. Направленного на тебя. Эндрю не отвечал сразу. Он держал взгляд Натаниеля, его лицо оставалось каменной маской. Потом уголок его губ дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем… не усмешку, а скорее тень давнего, горького понимания. Он хмыкнул. Коротко. Сухо. — Потому что, — сказал он, и его голос был низким, ровным, как поверхность темного озера, скрывающего бездну. Два слова. И все объяснение. Потому что он знал. Знает. Что пистолет в руке Натаниеля – лишь продолжение его боли, его ярости, его отчаяния. И Эндрю не боится ни боли, ни ярости, ни отчаяния. Он их видит. Принимает. И остается. Потому что. Натаниель смотрел на него. Ответа не было. Но в этих двух словах, в этом взгляде, была вся правда их странного, яростного, необходимого союза. Он кивнул. Понял. Или начал понимать. Они сидели так в тишине утра, разделенные сантиметрами, но связанные нитью, прочнее стали – нитью принятой тьмы и хрупкой надежды на что-то, что могло бы, возможно, когда-нибудь, стать похожим на жизнь. Не на выживание. На жизнь. Второй день. Солнце, пробивающееся сквозь высокие стеклянные купола бассейной зоны, заливало все теплым янтарным светом. Блики танцевали на бирюзовой глади воды. Воздух вибрировал от смеха, плеска, музыки, льющейся из скрытых колонок – расслабляющей, ненавязчивой. Запах хлора смешивался с ароматом кокосового масла и свежего сока. После утренней тренировочной каторги под неусыпным оком Кевина «Лисы» предались праздному отдыху. Аарон и Кейтлин нежились на шезлонгах, их пальцы сплетены. Ники и Эрик тихо разговаривали, окунув ноги в воду, улыбки не сходили с их лиц. Сет с азартом демонстрировал Эллисон сложные прыжки с трамплина, вызывая ее скептические, но добродушные комментарии. Мэтт и Дэн парились в сауне, их смутные силуэты за матовым стеклом покачивались от смеха. Жан и Кевин, наконец сдавшиеся общему настроению, размеренно плавали у дальнего бортика, обсуждая что-то без обычного фанатичного блеска в глазах Кевина. В тени высокой искусственной пальмы, на темном шезлонге, полулежал Натаниель. Глаза были прикрыты, но не спал. Он наслаждался редкой, почти непривычной гаммой ощущений: легкое тепло солнца, прохлада испаряющейся влаги после недавнего заплыва, белый шум счастливых голосов и плеска воды.  Чувство временной передышки. Отсутствия когтей прошлого, вцепившихся в горло прямо сейчас. Неподалеку, в джакузи, бурлящей, как миниатюрный океан в шторм, сидели Эндрю и Рене. Их разговор, судя по сосредоточенным лицам и редким, точным жестам, явно вращался не вокруг праздничных планов. Эндрю методично что-то объяснял, его пальцы чертили линии в воздухе, вероятно, иллюстрируя тактику, а Рене внимательно слушала, кивая, ее радужные пряди слиплись от пара. — Мистер Веснински? Голос прозвучал прямо над ним, вежливый, но намеренно громкий, чтобы перекрыть шум бассейна. Натаниель вздрогнул не всем телом, а внутренне – мелкие мышцы вдоль позвоночника резко напряглись. Глаза распахнулись, фокусируясь на фигуре перед шезлонгом. Человек в безупречно отглаженных темных брюках и белой рубашке с едва заметным, но узнаваемым гербом Веснински, вышитым на нагрудном кармане. Слуга. Или помощник по безопасности. Один из многих теней, бесшумно двигающихся в фоновом режиме жизни особняка. — Мистер Натан просит вас к нему, — продолжил мужчина, его лицо было бесстрастным, профессиональным. Никакой фамильярности, только четкое исполнение поручения. — Он ожидает внизу. Незамедлительно. Натаниель медленно приподнялся на локтях, его голубые глаза скользнули по бассейной зоне. Никто, казалось, не заметил вторжения. Сет нырнул с брызгами, Элли аплодировала с саркастичным ухмылом. Аарон что-то шептал Кейтлин на ухо, та смеялась. Ники и Эрик увлеченно спорили о чем-то, жестикулируя. Эндрю и Рене были погружены в свой тактический анализ. Все были в своих мирах, отгороженных стеклом, водой и ощущением праздника. Безопасными. — Где именно? — спросил Натаниель, его голос звучал ровно, но внутри уже зашевелился червячок настороженности. Внизу. Слово упало в тишину его мыслей тяжелым камнем. — В подвальном помещении, сэр, — ответил слуга. — В новом тире. Мистер Натан сказал, вы знаете, как пройти. Новый тир. Информация, призванная успокоить. Отец хочет похвастаться новой игрушкой для богатых. Но слово «подвал» било наотмашь, вызывая мурашки по спине.  Холодный, шершавый камень под босыми ступнями. Скрип старых половиц. Запах сырости, пыли веков и… лаванды. Сладковатый, удушливый шлейф духов Лолы, смешивающийся с запахом пота и страха. «Не дрожи, щенок. Дрожь – признак слабости. Слабость надо выжигать. Точечно.» Натаниель сглотнул, ощущая, как горло сжимается. — Хорошо, — кивнул он коротко, поднимаясь. Мышцы спины, только что расслабленные, снова напряглись, как тросы. Это дом отца. Его крепость. Охрана на каждом углу, датчики, пуленепробваемые стекла. Лола не прорвется. Разум твердил логику. Но чутье, выточенное годами выживания в аду, резало ледяной бритвой: Странно. Зачем звать ТУДА? Почему не в кабинет? Не сюда? Почему «незамедлительно»? Он двинулся к выходу из бассейной зоны. Слуга неотступно следовал за ним, в полушаге сзади и слева. Его шаги были бесшумны по мягкому покрытию, но присутствие ощущалось физически – тень, приставленная для наблюдения или… сопровождения? Они прошли через стеклянные двери в прохладный, тихий мраморный коридор главного дома. Веселье бассейна осталось позади, заглушенное толстыми стенами. Здесь было слишком тихо. Слишком стерильно. Шаги Натаниеля гулко отдавались под высокими сводами. Шаги слуги – нет. Они спустились по широкой лестнице, ведущей в цокольный этаж. Современные светильники встроены в потолок, но свет казался холоднее, чем наверху. Плитка под ногами была гладкой, безупречно чистой и… ледяной, даже через подошву кроссовок. Они убрали ковер. Мысль мелькнула параноидально. Воздух стал заметно прохладнее, влажнее. Пахло свежей краской, новым бетоном и… слабым, но явственным запахом оружейной смазки и пороха – аромат нового тира. Но под ним, как подложка, пробивался другой запах. Старый. Знакомый до тошноты. Пыль. Сырость камня. И… лаванда. Сначала едва уловимо, потом сильнее, по мере приближения к тяжелой, звуконепроницаемой двери тира. Сердце Натаниеля забилось чаще. Слуга шагнул вперед, открыл массивную дверь с толстым смотровым окном. Внутри было просторно, высокотехнологично и ярко освещено. Мишени-роботы замерли на рельсах. Цифровые дисплеи мигали тестовыми показателями. Пусто. — Мистер Натан внутри, сэр, — произнес слуга, жестом приглашая войти. Его голос был ровным, как всегда. Натаниель переступил порог. Запах пороха и смазки стал отчетливее. Но и лаванды тоже. Она висела в воздухе призрачным шлейфом, вызывая спазм в желудке. Он сделал пару шагов вперед, оглядываясь. Никого. Только гул систем вентиляции. — Спасибо, — сказал Натаниель, резко обернувшись к слуге, все еще стоявшему в дверях. Его голос прозвучал резко, отрезая. — Вы можете идти. В этот момент, когда он повернулся спиной к пустоте тира и лицом к двери, его взгляд скользнул вглубь помещения. Туда, где была еще одна дверь – тяжелая, старинная, дубовая, ведущая в старые, нереконструированные подвалы. В его личный ад. Она была… приоткрыта. Всего на пару сантиметров. За ней – густая, непроглядная тьма. И из этой щели, как из пасти, повалил волной тот самый приторный, удушающий запах лаванды. Сильный. Навязчивый. Как духи Лолы, разлитые на полу. Он не успел среагировать. Не успел даже инстинктивно отпрянуть. Острая, жгучая боль вбилась в бок его шеи, чуть ниже линии челюсти. Не укол булавкой – удар шприца с силой. Натаниель дернулся, рука инстинктивно рванулась к месту укола, но тело уже не слушалось. Ноги подкосились. Зрение поплыло. Яркий свет тира начал расплываться в мутные пятна. Последнее, что он увидел перед тем, как черная пелена накрыла сознание, была эта зияющая черным прямоугольником щель в старой дубовой двери. И сквозь нарастающий гул в ушах, сквозь химический холод, расползающийся по венам, в его сознании мелькнула горькая, циничная мысль, окрашенная знакомой усмешкой: Идиот. Там же есть выход наружу. Прямо в переулок. Его отец – Балтиморский Мясник. Трупы надо как-то вывозить… Лола обещала встречу. Но он не думал… не рассчитывал, что она будет такой. Чернота поглотила все. Тело Натаниеля бесшумно обмякло и рухнуло на холодный бетонный пол тира, еще пахнущий свежей краской и порохом, перебитыми теперь сладковатой вонью лаванды. Слуга ловко поймал его падающее тело, не дав ему грохнуться. Дверь тира с мягким шипением гидравлики закрылась, отрезая последний вид на пустую, яркую комнату с роботами-мишенями и зияющей черной щелью в прошлое. Сознание вернулось волной ледяной тошноты и оглушительной боли в висках. Натаниель ахнул, пытаясь вдохнуть, но воздух был спертым, пропитанным запахами бензина, пыли и его собственным потом. Темнота. Абсолютная. Он лежал на боку на жесткой, неровной поверхности, колени упирались во что-то металлическое. Каждое движение головы вызывало новый приступ тошноты и головокружения. Багажник. Мысль прорезала туман химии и боли. Они засунули меня в багажник. Классика. Он попытался пошевелиться. Руки были крепко связаны за спиной, лодыжки стянуты пластиковым жгутом, впивающимся в кожу. Глубокий вдох. Выдох. Не паниковать. Оцени ситуацию. Двигатель работал, машина ехала, но скорость была невысокой, подвеска раскачивалась на неровностях – не шоссе. Проселок? Лесная дорога? Вибрация, рывки. Он пытался уловить звуки снаружи: ветер в кронах? Птицы? Ничего, кроме гула мотора, скрежета щебня под колесами и... слабого, прерывистого всхлипывания? Кто-то еще здесь? Внезапно машина резко сбросила скорость, свернула и остановилась. Двигатель заглох. Тишина, наступившая после гула, была оглушающей. Натаниель замер, прислушиваясь. Шаги. Одни. Тяжелые, уверенные. Дверь водителя открылась, хлопнула. Шаги обошли машину. Защелка багажника щелкнула. Свет. Резкий, тусклый, серый свет позднего зимнего дня ударил в глаза. Натаниель зажмурился, резко повернув голову. Когда он смог открыть глаза, щурясь, над ним навис силуэт. — Проснулся, дорогой? Как спалось? — Голос Лолы. Сладкий, как сироп, и острый, как лезвие. Она стояла, заслоняя свет, одетая в практичные темные штаны, высокие ботинки и дорогую, но неброскую куртку. Ее лицо было освещено снизу отблесками снега, черты казались еще более резкими, почти скульптурными. В глазах – знакомый безумный блеск, смешанный с холодным торжеством. — Я же обещала тренировку? — Она улыбнулась, широко, неестественно, обнажая ровные зубы. — Не переживай, на этот раз я позаимствую тебя всего на сутки. Так что у нас очень, очень мало времени, милый! Сегодня ты наконец-то покажешь мне все, чему я тебя научила! По-настоящему! Без маминых помех! Ее дикий, неконтролируемый хохот разорвал тишину леса, эхом откатившись от заснеженных елей. Натаниель лежал, глядя на нее. Странно. Не было прежнего леденящего ужаса. Не было парализующего страха. Вместо этого – холодная, сфокусированная ярость. И решимость. Стальная, как клинок ее ножа. Он чувствовал ее в каждом мускуле, в каждом ударе сердца, все еще учащенного от наркоза, но уже подчиняющегося воле. Она здесь. Она передо мной. Это шанс. Последний? — Чего ты хочешь, Лола? — Его голос прозвучал удивительно ровно, глухо, но отчетливо. Ни тряски, ни надлома. Только лед и сталь. Затишье перед его личной бурей. Лола перестала смеяться, как по команде. Ее голова склонилась набок, как у хищной птицы, рассматривающей добычу. — О, Натаниель… — Она протянула руку, нежно погладив лезвием небольшого, но смертоносного на вид ножа по его щеке оставляя неглубокий порез. Холод металла заставил его кожу покрыться мурашками, но он не отпрянул. Ее взгляд скользнул мимо него, внутрь багажника, с насмешливым удовлетворением. — Твой отец… он так доверял некоторым людям. Слепо. Как и ты, видимо. — Она кивнула куда-то в сторону салона машины. Натаниель, повернув голову с усилием, мельком увидел через спинку заднего сиденья — там, в полумраке, сидел человек. Связанный. Кляп во рту. Глаза, полные ужаса и слез, широко распахнуты. Тот самый слуга, что привел его в подвал. Не предатель. Жертва. Приманка или свидетель? Но мысли Натаниеля уже унеслись дальше. К предателю. Настоящему. — Джексон, — прошептал Натаниель, имя вырвалось само собой, горькое и тяжелое. Управляющий отца. Тот, кто знал ВСЕ. Кто имел доступ ко всем системам, ко всем расписаниям, ко всем слабым местам. Кто сливал информацию Лоле. Лола сияла. — Он был так обижен, бедняжка, — ее голос стал сладким, как яд. — На твоего отца. На всю семью Веснински. Талант пропадает, а его держат на побегушках! Оскорбительно, не правда ли? — Она поймала взгляд Натаниеля, в ее глазах читалось чистое злорадство. — Но не волнуйся за него. Он сейчас занят очень важным делом. Наблюдением. — Она сделала паузу для драматического эффекта. — За Дэвидом Ваймаком и… как ее? Ах да, Эбби Уинфилд. Боже, они такие милые, готовясь к новогодним праздникам в своем домике! Прямо идиллия. Джексону очень нравится наблюдать за ними… Он знает их расписание до минуты. Знает, когда их дом пуст. Знает, где спрятаны запасные ключи. Знает их… привычки. — Лола наклонилась чуть ближе, ее дыхание пахло мятой и чем-то металлическим. — И он ждет только моего слова, милый. Одного слова. Чтобы показать им, какая боль бывает, когда Веснински подводят своих друзей. Представляешь, какой хаос может устроить один преданный… и обиженный… человек, имея доступ и зная слабые места? Особенно если его правильно… направить. Холод, не от ножа, а изнутри, сковал Натаниеля сильнее любых пут. Ваймак. Эбби. Их спокойный дом. Их уязвимость. Джексон – предатель с ключами от их жизни – был там. Прямо сейчас. И Лола держала его на коротком поводке. Угроза была не надуманной. Она была конкретной, немедленной и адресованной именно ему. Ценой его отказа или неудачи станут жизни тех, кто дал ему шанс, кто лечил его раны, физические и душевные. Тех, кого Эндрю… кого он… считал своей условной "нормальностью". — Выбирайся, дорогой, — Лола весело щелкнула пальцами. Нож в ее руке мелькнул. Не по нему. Она ловко перерезала пластиковые жгуты на его лодыжках, затем, с неожиданной силой, перевернула его и перерезала веревки на запястьях. Острая боль пронзила онемевшие конечности, заставляя его сжать зубы. — Тренировка начинается. Ты же не хочешь, чтобы твоя… команда… лишилась своих тренеров в канун Нового года? Это испортит всем настроение. Особенно твоему блондину. — Она ухмыльнулась, явно довольная своей игрой и его молчанием. — А этого болтуна, — она кивнула на заднее сиденье, где связанный слуга замер в ужасе, — мы не оставим здесь. Считай, он - твой практический экзамен. Вперед! Натаниель, стиснув зубы от боли в мышцах и ярости, выполз из багажника старого, невзрачного седана. Он очутился на коленях на холодной, утоптанной снегом земле, среди высоких, заснеженных елей. Сумерки сгущались быстро. Воздух ледяной, обжигал легкие. Где-то вдали каркала ворона. Он поднял голову, оглядываясь. Глухой лес. Ни признаков жилья. Ни дорог. Только следы их машины, уходящие назад в чащу. И Лола. С ножом. Безумием в глазах. И абсолютной властью над ситуацией, которую она только что продемонстрировала. Он поднялся на ноги, шатаясь. Химия все еще туманила сознание, мышцы горели, связки ныли. Но внутри горело что-то другое. Ясное. Неотвратимое. Лола поставила условие. Бесчеловечное. Игра началась. И цена проигрыша была кровью невинных. Он посмотрел на нее, выпрямляясь во весь свой небольшой рост. В его глазах не было страха. Только холодная, смертоносная решимость и ненависть, глубже любой пропасти. Хорошо, Лола, промелькнуло в сознании, пока адреналин начинал выжигать остатки наркоза. Ты поставила на кон их жизни. Ты получишь свое шоу. Но помни: ты сама выпустила того, кого пыталась создать. И он ничего не боится теперь. Ничего, кроме твоей победы. Он встретил ее безумный взгляд своим – голубым льдом, готовым расколоть камень. Готовым на все.