MX/LM

Холодный воздух резал легкие с каждым шагом. Снег хрустел под ботинками Лолы и его кроссовками. Руки, стянутые за спиной жгутом, немели. Слуга ковылял рядом, бросая на Натаниеля взгляды, полные то ли страха, то ли злорадства. Натаниель игнорировал его. Его внимание было приковано к спине Лолы, идущей впереди, и к зданию – низкому, мрачному, похожему на заброшенный склад или гараж, вдалеке. У его подъезда маячила еще одна машина – темный, невзрачный седан. Там. Там "практика". Живой человек. Щенок для заклания. — Надеюсь, твоя "практика" не скулит, — голос Натаниеля прозвучал хрипло, но с привычной, ядовитой колкостью. — Последний твой "практикант" орал как резаный, помнишь? Тот брокер? Или адвокат? Путаю. Их было так много. Как мусорные пакеты у мусоропровода. Лола не обернулась. Ее шаги оставались ровными, легкими. — Ты всегда отличался памятью, милый, — ее голос донесся спокойно, почти тепло. — И остроумием. Хотя сейчас оно неуместно. — Неуместно? — Натаниель фыркнул, спотыкаясь о корень, но удерживая равновесие. — Прости, не удержался. Старая привычка. Развлекать тебя. Помнишь, ты сама говорила: "Сарказм – последнее прибежище слабых". Ну что ж, видимо, я все еще слаб. Разочарование. Как обычно. — Он нарочито громко вздохнул. — Мэри бы уже врезала мне по зубам за такие шутки. Или выбила пару зубов вилкой. Для разнообразия. Лола резко повернулась. Она метнулась к нему, как змея. Острое, холодное лезвие ее ножа прижалось к его горлу, чуть ниже той самой тонкой белой линии – старого шрама. Глаза Лолы, в упор, пылали не яростью, а глубокой, почти детской обидой. — Замолчи. — Ее шепот был опаснее крика. — Не смей сравнивать меня с ней. С этой сумасшедшей скотиной! Натаниель не отпрянул. Не проглотил ком страха, подступивший к горлу. Вместо этого он шагнул навстречу лезвию. Острие впилось чуть глубже, на коже выступила капелька крови, теплая на ледяном воздухе. Его голубые глаза, бездонные и пустые, встретили ее безумный взгляд. — Что, Лола? — Его голос звучал удивительно спокойно, почти устало. — Просто убей меня уже и все. Иначе зачем все это? Ты меня ненавидишь, я в курсе. Я – разочарование. Ваши с Мэри голоса часто напоминают об этом в моей голове. "Ничтожество". "Тварь". "Ошибка". — Он чуть склонил голову, подставляя горло под нож. — Так закончи это. Или покажи, что ты от нее ничем не лучше. Просто более аккуратная в своем безумии. Лола замерла. Дыхание ее сбилось. В ее глазах мелькнуло что-то неуловимое – боль? Страх? Она резко отдернула нож, как от огня. Отступила на шаг. Ее рука с ножом дрожала. — Никогда... — она выдохнула, и в ее голосе вдруг не было сладости, только хриплая, почти надломленная страсть. — Никогда я не сломаю тебя так, что починить будет нельзя! — Она сделала шаг вперед, ее свободная рука резко, но нежно коснулась его подбородка, заставив поднять голову. Ее пальцы были ледяными. — Ты же уже так вырос, действительно ничего не понял? — В ее глазах горело чистое, нефильтрованное безумие и обожание. — Я так старалась, чтобы ты вырос совершенным. И ты таким и вырос. Умен, красив, уникален в своей природе. Милый, сколько языков ты знаешь? Пять? Шесть? Ты амбидекстер. Во скольких дисциплинах ты силен в своем университете? Во всех? Благодаря кому, Натаниель? — Ее голос стал громче, пронзительнее. — Я! Я заботилась о твоем обучении! Я тренировала тебя, потому что ты – мое творение! Мое! Мэри... — Она скривила губы в гримасе презрения. — была лишь биологической матерью, по сути своей. Сумасшедшая женщина! Я же... — Лола прижала ладонь к своей груди, над сердцем. — я растила тебя, как собственного сына, Натаниель! Я уделяла тебе все свое время! Все свои знания! Я вложила в тебя душу! Натаниель смотрел на нее, не двигаясь. Ее слова, ее прикосновение, этот безумный блеск в глазах... Он осознавал. Не просто слова манипулятора. Она верила в это. Верила, что ее пытки, ее клейма, ее "уроки стойкости" – это акты любви. Материнской любви. Его желудок сжался от тошноты. Сын. Она считает меня своим сыном. Это ее единственная слабость. Единственное, чего она боится – разрушить свое "творение". — Если ты еще не понял, что я сделала ради тебя, — голос Лолы дрогнул, в нем прозвучала неподдельная горечь. — то мне очень жаль. Ты, возможно, еще просто не вырос, дорогой. Не осознал масштаб. Но мы с этим разберемся. Не переживай... — Она снова коснулась его щеки, почти ласково, но ее взгляд стал жестче. — И да, те букашки, которыми ты обзавелся. Все эти людишки. Они отвлекают. Разберись с этим, пока это не сделала я. — Ее палец резко ткнул ему в грудь. — Натаниель, я не дам тебе загубить мои труды! Мою любовь! Даже сейчас... — Она засмеялась, резко и неприятно. — вон как охотно пошел, стоило тех двоих упомянуть! Ты идиот, милый! Ты же знаешь, там охрана твоего отца и брата! Целая армия! И почему ведешься на это? — Она покачала головой с видом разочарованного учителя. — Ты пойдешь в любом случае. Не думай, что у тебя сейчас появляется выбор. Я говорю это к твоей размазанности. К твоей незрелости. Но мы это исправим. Сегодня. Они почти подошли к зданию. Вторая машина у входа была пуста. Дверь в склад приоткрыта. Из темноты доносился приглушенный стон. "Практика" уже ждала. Натаниель остановился. Лола обернулась, брови вопросительно поползли вверх. — Выбор, — произнес Натаниель тихо, но так, что ее взгляд мгновенно сфокусировался на нем. Его голубые глаза были пусты, как зимнее небо. — У меня есть выбор, Лола. Всегда был. — Он посмотрел прямо на нее, в самые глубины ее безумных, "любящих" глаз. — Я могу сломаться. Окончательно. Сейчас. Прямо здесь. Ты же сама сказала – это единственное, чего ты боится. Испортить шедевр. Сломать сына. Он видел, как сузились ее зрачки. Как напряглись мышцы на шее. Попал в цель. — Тот парень внутри... — Натаниель кивнул в сторону открытой двери. — Если я убью его... или если ты заставишь меня это сделать... — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Это и будет поломка. Необратимая. Ты получишь не оружие. Ты получишь сломанную куклу. Пустую оболочку. Того Натаниеля, которого ты любишь... не станет. Останется только труп с твоими шрамами. Или овощ. Ты этого хочешь? — Его голос не дрогнул. Он говорил спокойно, констатируя факт. — Это твой выбор сейчас, мама. Заставить меня убить. И потерять меня навсегда. Или... — он чуть наклонил голову, — показать, что твоя любовь сильнее твоей жажды контроля. Отменить этот идиотский экзамен. И попробовать по-настоящему поговорить. Тишина повисла над заснеженной поляной. Только ветер шелестел в елях да приглушенный стон доносился из темного провала двери. Лицо Лолы было каменной маской. Ни ярости, ни умиления. Только невероятная внутренняя борьба, отражавшаяся в дрожании века и едва заметном подрагивании губ. Ее безумие столкнулось с ее же самым страшным кошмаром. Она смотрела на Натаниеля, своего "сына", свое "творение", предлагавшего ей невиданный компромисс – не подчинение, но и не разрушение. Диалог. То, чего между ними никогда не было. Секунды тянулись, как часы. Нож в руке Лолы опустился. Не до конца, но лезвие уже не было направлено на него. Ее взгляд скользнул к открытой двери склада, к тьме, где ждала "практика", затем снова к Натаниелю. В ее глазах читалась мучительная дилемма: верить ли ему? Рискнуть ли своим "искусством" ради призрачного шанса на что? На что-то большее, чем палач и жертва? — Говори, — наконец выдохнула она. Голос был хриплым, лишенным привычной сладости или силы. Голосом человека, стоящего на краю пропасти собственных иллюзий. — Но знай, дорогой... одно неверное слово. Одна попытка обмануть... — Она не договорила. Угроза висела в воздухе. Но нож оставался опущенным. Экзамен был отложен. Началось что-то иное. Неизвестное. Опасное для них обоих. Натаниель смотрел на нее, на этого безумного "скульптора", назвавшего его сыном. В его груди не было тепла, только ледяная решимость и щемящая пустота. Он сделал первый шаг в эту новую, страшную игру. Шаг на острие ножа. Шаг в неизвестность их извращенной материнской любви. Тишина после ее слова "Говори" казалась гулкой, звенящей. Лола стояла, опустив нож, но не убирая его. Карие глаза сканировали Натаниеля – подозрение смешивалось с болезненной надеждой и неутоленной жаждой контроля. Она ждала слова, оправдывающего ее риск. Натаниель выдержал взгляд. Внутри бушевал адреналин, холодный и резкий, но внешне – лишь бледность и легкая дрожь в сжатых кулаках за спиной. Он не сделал шаг вперед. Он остался на месте, островок напряженной неподвижности в заснеженном поле. — Говорить? — Его голос прозвучал тише, чем планировалось, слегка хрипло от холода и напряжения. — О чем? О твоей "любви"? О том, как она пахнет горелой кожей и лавандой? Как шрамы? Как каждый "урок стойкости"? — Он не смог удержать горькую усмешку. — Мэри хоть не притворялась святой. Она просто била. Ты... ты всегда упаковывала боль в шелк и называла это заботой. "Ради твоего же блага, Милый". Ложь всегда была твоим главным инструментом. Даже перед самой собой. Лола не шелохнулась, но Натаниель увидел, как сузились ее зрачки. Удар попал в цель – ее образ "спасительницы", "настоящей матери". — Это была... истина, — выговорила она, голос теряя часть сладости, становясь металлическим. — Горькая необходимость. Чтобы сделать тебя сильным. Несокрушимым. Как алмаз под давлением. — Алмаз треснул, Лола, — отрезал Натаниель, его голос сорвался. — Или ты не видишь трещин? Или тебе нравится, как они выглядят? Твои буквы на ребрах – они ведь тоже треснули со временем. Как и твое искусство. — Он кивнул в сторону предателя-слуги, который съежился. — Он верил в твой шелк? Или просто испугался топора? Слуга сглотнул громко. Лола бросила на него быстрый, уничтожающий взгляд. — Он исполнитель. Ни больше. Как все. Как ты должен был остаться. — В ее голосе прорвалось презрение. — Но ты... возомнил. Используешь мои слова, мои уроки против меня. Это... неблагодарность, Натаниель. Глубокая. — Неблагодарность? — Натаниель фыркнул, звук был резким, лишенным юмора. — За что? За шрамы? За кошмары? За то, что каждое прикосновение заставляет меня ждать боли? Ты сломала базовое доверие к миру, Лола. Называй это как хочешь. Я называю это пыткой. А ты – палачом. Лола вздрогнула, будто ее хлестнули. Ее рука с ножом дрогнула. В глазах мелькнуло что-то ранимое, быстро скрытое вспышкой гнева. — Ты не понимаешь! — ее голос стал выше, острее. — Я дала тебе силу! Знания! Я сделала тебя уникальным! Без меня ты был бы... ничем. Пищей для волков, как та сумасшедшая Мэри и хотела! — Может, и был бы, — согласился Натаниель с ледяной простотой. — Но я был бы свободным. Не твоим экспонатом. Не твоей "гордостью" с клеймом собственности. — Он посмотрел на открытую дверь сарая, откуда снова донесся приглушенный стон. — И я не стал бы убийцей по твоему приказу. Как ты хочешь сейчас. Лола замерла. Вся ее поза, все напряжение в ней вдруг сменилось на... странное, ледяное спокойствие. Безумие в глазах не исчезло, но приобрело хищную, расчетливую глубину. Она медленно убрала нож в ножны у пояса. Не потому что угроза миновала. Потому что она приняла решение. — Милый, — ее голос снова стал сладким, как сироп, но теперь в нем не было и капли тепла, только сталь. — Ты утомил меня своими... подростковыми бунтами. И своей неблагодарностью. — Она сделала шаг к нему, ее движение было плавным, неспешным. Опасным. — Пора переходить к практике. Настоящему испытанию твоей закалки. — Она повернулась к слуге. — Веди его внутрь. Слуга вздрогнул, но послушно толкнул Натаниеля в спину. Тот споткнулся, едва удержав равновесие на скользком снегу. Ярость вспыхнула в нем, но он стиснул зубы, позволив себя подтолкнуть к зияющему черному прямоугольнику двери. Запах сырости, пыли и... страха ударил в нос. Внутри было темно, лишь скудный свет из двери выхватывал клочья грязного бетонного пола и фигуру, привязанную к тяжелому металлическому стулу в центре помещения. Мужчина. Средних лет. В помятой дорогой рубашке. Глаза завязаны, кляп во рту. Он дергался, издавая те самые приглушенные стоны. Джексон. Управляющий отца. Предатель. Лола вошла следом, ее силуэт блокировал дверь. Она достала небольшой, но острый как бритва складной нож – не ритуальный кинжал, а инструмент для работы. Щелчок лезвия прозвучал громко в тишине сарая. — Развяжи ему руки, — приказала она слуге, не отрывая взгляда от Натаниеля. Слуга поспешно перерезал пластиковый жгут. Кровь хлынула к онемевшим пальцам Натаниеля, вызывая мучительное покалывание. Он не шевелился, растирая запястья, его взгляд был прикован к Лоле. Она протянула ему нож. Рукоятью вперед. Ее глаза горели холодным ожиданием. — Вот он, Натаниель. Твоя "практика". — Ее голос был мягок, как шелк на лезвии. — Тот, кто предал твоего отца. Кто продал тебя мне. Кто рисковал Ваймаком и Эбби ради своих жалких денег. У него есть имя? Неважно. У него есть причина умереть. Твоей рукой. Быстро. Чисто. Без эмоций. Как я учила. Докажи, что моя закалка не прошла даром. Что грязь Пальметто не разъела сталь до конца. Натаниель не взял нож. Он смотрел на лезвие, затем на дергающуюся фигуру Джексона, затем – прямо в безумные, "любящие" глаза Лолы. В его груди что-то оборвалось. Страх, ярость, отвращение – все смешалось в один клубок, вырвавшийся наружу тихим, но абсолютно четким голосом, полным ледяной ненависти: — Ты сука, Лола. Полная, законченная, патологическая сука. Тишина в сарае стала абсолютной. Даже Джексон замер. Слуга застыл, как истукан. Лола не моргнула. Ни тени обиды, ни вспышки гнева. Напротив. Ее губы медленно растянулись в самой широкой, самой безумной и самой нежной улыбке, которую Натаниель когда-либо видел. В ее глазах светилось чистое, нефильтрованное обожание и... гордость. — О, Натаниель! — Она сделала шаг к нему, ее руки развелись в стороны, как для объятия. — Наконец-то! Искренность! Чистая, нефильтрованная ярость! Вот он – мой мальчик! Вот он – огонь, который я в тебя вложила! — Она была в полушаге от него, ее улыбка ослепляла своей безумной радостью. — Дай же обнять тебя! Ты заслужил это! Она двинулась вперед, чтобы заключить его в объятия. Натаниель отпрянул, как от раскаленного железа. Его спина ударилась о холодную стену сарая. По спине пробежали ледяные мурашки, желудок сжался спазмом отвращения. Его голос вырвался шипящим, полным чистой, первобытной ненависти к прикосновению: — Ты же точно в курсе – я ненавижу прикосновения, Лола. Спасибо, кстати, тебе за это.  Лола замерла в полуметре от него. Ее руки все еще были раскрыты для объятий. Ее улыбка не исчезла, она стала лишь шире, слаще и в тысячу раз страшнее. В ее карих глазах заплясали искорки садистского веселья. — Конечно, милый, — прошептала она, и в ее голосе звенела знакомая, леденящая душу игривость. — Конечно, я в курсе. Именно поэтому я буду трогать тебя как можно чаще. Как можно нежнее. И как можно больнее. — Она сделала еще микро-шаг вперед, ее дыхание коснулось его лица, пахнущее мятой и лавандой. — Закалением травм я всегда отлично занималась, верно? Это ведь тоже часть любви. Материнской любви. Прими это, мой дорогой. Или... — ее взгляд скользнул к ножу, который она все еще держала в руке, а затем к дрожащему Джексону, — ...докажи мне, что способен на большее, чем слова. Возьми нож. И сделай то, для чего я тебя создала. Она протянула нож снова. На этот раз лезвием вперед. Острие блеснуло в скудном свете, указывая прямо на сердце привязанного человека. Выбор был прост: принять ее "любовь" в виде объятий-пытки или стать убийцей. Лола улыбалась, ожидая его решения. Игра входила в решающую фазу. Тишина в сарае сгустилась, как смола. Лола стояла в полушаге, ее раскрытые для объятия руки казались капканом из костей и лавандового запаха. Нож в ее другой руке все еще указывал лезвием на дрожащего Джексона. Выбор висел в ледяном воздухе: пытка прикосновением или убийство. Натаниель сглотнул, ощущая, как спазм отвращения сжимает горло. Его взгляд метнулся от безумно улыбающейся Лолы к блестящему лезвию, затем к искаженному ужасом лицу Джексона. Убить... Мысль была чужой, тяжелой, как чумной камень. Даже этого предателя. Даже ради... чего? Спасения? Это не спасло бы никого. Лола нашла бы другую жертву. Другой рычаг. Объятия. Физическая пытка. Но временная. И... шанс. Шанс, что она расслабится. Шанс, что ее бдительность ослабнет в этом извращенном моменте "близости". Шанс найти слабину. Он вдохнул резко, набирая воздух, как перед прыжком в ледяную воду. Голубые глаза, полные немой ненависти, встретились с карими, сияющими ожиданием. Он не сделал шаг навстречу. Но и не отпрянул дальше. Он просто... замер. Застыл у стены, его тело напряглось до дрожи, мускулы спины и плеч окаменели в ожидании невыносимого контакта. Это было не согласие. Это была капитуляция перед неизбежным, с расчетом на будущий контрудар. Молчаливое: Делай, что должна. Лола рассмеялась. Звук был звонким, радостным, как у ребенка, получившего желанную игрушку. — Вот и умница, — прошептала она сладко и тут же шагнула вперед, обхватывая его. Ее руки сомкнулись вокруг него. Одна – на его спине, чуть ниже лопаток, пальцы впились в мышцы сквозь тонкую ткань рубашки с силой, граничащей с болью. Другая – на затылке, прижимая его лицо к своему плечу. Он вжался в стену, но ее тело прижалось к нему всей тяжестью, не оставляя пространства для бегства. Запах лаванды и чего-то металлического (кровь на ее руках? Порох?) ударил в нос, смешиваясь с собственным запахом его страха. Он зажмурился, стиснув зубы, чтобы не закричать, не вырваться. Каждое мышечное волокно кричало протестом. Кожа горела под ее прикосновением, как под кислотой.  Не двигайся. Терпи. Это тактика. — Видишь, как просто? — Лола заговорила прямо над его ухом, ее губы почти касались кожи. Дыхание было теплым, влажным, отвратительным. Ее рука на затылке сжалась сильнее, ногти впились в кожу. — Ты сильнее своей глупой боязни. Сильнее этих... букашек. — Она произнесла слово с презрительной нежностью. — Тебе не нужны были Ваймак и Эбби как стимул. Не нужны угрозы. — Ее пальцы на спине скользнули вниз, к пояснице, вызывая новый приступ тошноты. — Здесь... — она чуть отстранилась, чтобы посмотреть ему в лицо, ее глаза горели фанатичным блеском, — ...у тебя есть идеальный стимул. Он. — Она кивнула в сторону Джексона, не отпуская Натаниеля. — Предатель. Тот, кто продал твоего отца. Кто продал тебя. Кто угрожал твоим... людям. Разве одного этого факта недостаточно? Разве твоя ярость не требует его крови? Исключительно твоей рукой? Без моих подсказок? Она смотрела на него, ожидая ответа, признания. Ее улыбка была ободряющей и безумной. Натаниель молчал, глотая воздух, его взгляд скользнул за ее плечо. К слуге. Тому, кто помог ее людям в особняке. Кто стоял сейчас, завороженный этой сценой, с тупым выражением облегчения на лице – мол, пронесло, нож не для него. Лола заметила его взгляд. Ее собственная голова резко повернулась. Ее улыбка не исчезла, она просто... застыла. Стала механической. В глазах вспыхнула молниеносная, холодная ярость, совершенно иная, чем та, что была направлена на Натаниеля. — Ах да... — ее голос потерял сладость, стал плоским, опасным. — Этот. Она резко оттолкнула Натаниеля. Он едва удержался на ногах, спина снова ударилась о стену. Лола не смотрела на него. Она уже шагнула к слуге. Тот замер, его глаза округлились от внезапного ужаса. Он попытался отступить, но споткнулся о неровность пола. — Нет... Мисс Мальком, я... — он начал лепетать. — Тише, милый, — Лола произнесла мягко, но в ее тоне была сталь. — Ты же не хотел прерывать наш момент? Она была перед ним в одно мгновение. Ее движение было стремительным, точным. Не удар ножом. Ее свободная рука (та, что только что держала Натаниеля за затылок) взметнулась вверх. В кулаке блеснул металл – не нож, а тяжелая рукоять пистолета, который он не заметил у нее за поясом. Удар пришелся точно, с хрустом, в основание шеи слуги, чуть ниже уха. Глаза слуги закатились. Он рухнул на бетонный пол, как подкошенный, беззвучно, лишь глухо ахнув на выдохе. Тело обмякло. Лола стояла над ним, поправляя манжету своей элегантной куртки. Ее лицо было спокойным, почти скучающим. Она повернулась к Натаниелю, снова улыбаясь той же безумной, нежной улыбкой. — Этот следующий, да, Натаниель? — Она кивнула на бездыханное тело. — Он же буквально похитил тебя! Помогал! Это недопустимо. Совсем. — Она сделала шаг к нему, но не для объятий. Ее взгляд скользнул к ножу, который она уронила при ударе, но тут же вернулся к Натаниелю и Джексону. — Но сначала... твой подарок. Твоя практика. Предатель номер один. — Она достала из кармана тонкий пластиковый жгут, похожий на те, что были на Натаниеле, и наклонилась к оглушенному слуге, начиная связывать ему лодыжки с эффективностью палача. — Не заставляй себя ждать, Натаниель. Джексон уже заждался твоего... внимания. — Она бросила Натаниелю быстрый взгляд, полный ожидания и ледяной уверенности. — Покажи мне, чему ты научился. Без фальши. Без страха. Только чистая, праведная ярость за преданное доверие. Как я учила. Она сосредоточилась на связывании слуги, ее движения были быстрыми, профессиональными. Казалось, она вычеркнула его из сознания, как выполненное задание. Все ее внимание теперь было приковано к Натаниелю и к ножу, лежащему на полу между ними и привязанным к стулу Джексоном, который снова начал стонать, почуяв новую волну смертельной угрозы. Давление вернулось, утроенное. Лола дала ему "подарок" – и теперь требовала оплаты. Натаниель аккуратно подбирает нож с пола. Лезвие холодное и тяжелое в его руке. Он делает вид, что поворачивается к Джексону, но его голубые глаза прикованы к Лоле. В них – не страх, а ледяная, расчетливая ярость и что-то еще… решимость, граничащая с безумием, зеркальным ее собственному. — Знаешь, Лола, — его голос звучит удивительно ровно, лишь чуть хрипло от напряжения. — Я был в бегах долгих шесть лет, а теперь прошло еще полтора года с момента моего возвращения. Где же ты была? — Он делает микро-шаг не к Джексону, а в сторону, создавая дистанцию. — Другие люди успели поиграть с твоей игрушкой. И внести в мою голову зерно сомнений. Знаешь, убийство ради убийства? Не мой вариант. — Он поднимает нож, но не на Джексона. Лезвие блестит в скудном свете. — Но раз ты настаиваешь, чтобы кто-то погиб сегодня…. Лола замерла. Ее безумная улыбка сползла с лица, сменившись мгновенным, животным пониманием. Ее карие глаза расширились в чистом, неконтролируемом ужасе. Она увидела направление взгляда Натаниеля – не на горло, а ниже, на живот. Туда, где под тонкой тканью рубашки скрывались ее клейма, ее шрамы, ее "искусство". — НЕТ! — Ее крик был нечеловеческим, визгливым от паники. Она рванулась к нему, рука с пистолетом (который она, видимо, не убрала) бессильно опустилась. Но она не успела. На губах Натаниеля расцвела безумная улыбка, точная копия ее недавней – широкая, торжествующая, полная ледяного триумфа. — Отлично, — прошептал он, глядя прямо в ее охваченные ужасом глаза. — Я успел увидеть страх в твоих глазах. Настоящий страх. Не за себя. За меня. За свое творение. — Он чуть склонил голову, как бы в насмешливом поклоне. — Жаль, что на сегодня выход только такой. Он не колебался. Обеими руками, с отчаянием и яростью обреченного, он вонзил нож себе в левый бок, чуть ниже ребер. Точный, глубокий удар. Не вверх к сердцу, а вовнутрь и чуть вниз, туда, где могла быть селезенка, кишечник, крупные сосуды. Звук был глухим, влажным. Сначала он почувствовал не боль, а шок – удар, толчок, тепло, разливающееся внутри. Потом пришла боль – острая, жгучая, выворачивающая. Он ахнул, воздух свистнул сквозь стиснутые зубы. Нож выпал из ослабевших пальцев, глухо звякнув о бетон. Тепло стало потоком. Горячая, алая кровь хлынула из раны, мгновенно пропитав белую рубашку темным, быстро растущим пятном. Она текла по его бедру, капала на грязный пол. Головокружение ударило, как молот. Мир поплыл. Он пошатнулся, едва удержавшись на ногах, затем медленно, как подкошенное дерево, начал оседать на колени. — ИДИОТ! — завопила Лола, уже рядом. Ее лицо было искажено паникой, настоящей, неконтролируемой. Все ее величие, весь расчет испарились, остался только первобытный ужас собственника, видящего гибель главного сокровища. — ГЛУПЫЙ, БЕЗМОЗГЛЫЙ ЩЕНОК! ТЫ ГУБИШЬ ВСЕ! ВСЕ МОИ ТРУДЫ! Я НЕ ПОЗВОЛЮ! НЕ ПОЗВОЛЮ ТЕБЕ УМЕРЕТЬ! Она рухнула перед ним на колени, не обращая внимания на кровь, заливающую ее дорогие брюки. Ее руки дрожали. Она судорожно рванула его пропитанную кровью рубашку, пытаясь разглядеть рану, затем с отчаянным рыком начала давить на нее обеими ладонями, пытаясь остановить фонтанирующую кровь. Ее лицо было близко к его, безумные глаза метались. — Держись! Слышишь?! Держись, тварь! Я не для того тебя растила! Не для этого! — Ее голос срывался на визг. Кровь Натаниеля сочилась сквозь ее пальцы, окрашивая ее безупречный маникюр в багровый цвет. Она оглянулась диким взглядом, словно ища помощи, но видя только связанного слугу и стонущего Джексона. — Аптечка! Где?! — закричала она в пустоту, но ответа не было. Только ее собственное прерывистое дыхание и хрип Натаниеля. Натаниель смотрел на нее сквозь нарастающий туман. Боль была огнем в боку, холод разливался по конечностям. Но в его глазах, уже теряющих фокус, еще горел слабый огонек того самого безумного триумфа. Он видел ее страх. Видел ее панику. Видел, как ее иллюзия контроля рассыпалась в прах. Она пыталась спасти его. Не как оружие. Как свое творение. Как свою собственность. И это было его победой. Дорогой, ужасной, но победой. Последнее, что он осознал, прежде чем тьма накрыла его с головой – это ее руки, давящие на рану, ее крики, смешивающиеся с звоном в ушах, и одна мысль, пронзительная и ясная: Эндрю… Прости… Его тело обмякло, голова упала вперед. Сознание отключилось. Осталась только Лола, вся в его крови, отчаянно давящая на рану и кричащая в ледяную тишину сарая, пытаясь удержать ускользающую жизнь своего главного "шедевра". ******* Сознание вернулось тяжело, как будто всплывая со дна ледяного озера. Сначала — боль. Тупая, всепоглощающая, пульсирующая жаром в левом боку, приглушенная наркотиками, но живая. Потом — запах. Антисептик. Больница. Звук монитора. Ровное, чуть тяжелое дыхание рядом. Натаниель открыл глаза. Белый потолок. Приглушенный свет. Он повернул голову, преодолевая скованность в шее. Эндрю. Сидел в жестком больничном кресле, склонившись вперед, локти на коленях. Не спал. Голова была опущена, пепельные волосы скрывали лицо, но вся его поза излучала такое напряжение, такую сжатую, как пружина, ярость, что воздух вокруг казался густым от нее. В его руках, сжатых в белые костяшки, был… белый, неповрежденный, запечатанный конверт. Он просто сжимал его, будто пытаясь раздавить. Эндрю здесь. Значит, живой. Значит, сработало. Безумная, торжествующая улыбка растянула губы Натаниеля. Он выиграл. Переиграл Лолу в ее же игре на ее же поле. Он жив. Хриплый звук, не то смешок, не то стон, вырвался из его пересохшего горла. Голова Эндрю резко поднялась. Глаза – карие, темные – встретились с его взглядом. В них не было ни капли сна. Только мгновенная, режущая ярость. Ярость, накопленная за часы беспомощного ожидания, за дни поисков, за адское напряжение. Ярость на ситуацию, на Лолу, на весь мир, позволивший этому случиться. И на него, Натаниеля, за то, что он оказался тем, кого увели, кого чуть не убили, на кого эта ярость теперь обрушилась. Никакого облегчения. Только чистая, концентрированная свирепость. Натаниель, все еще улыбаясь своим безумным триумфом, попытался приподняться на локтях. Боль в боку дернула, но была ничем. — Можно тебя поцеловать? — прохрипел он, глядя прямо в эти пылающие яростью глаза. Эндрю вскочил. Быстро, как выстрел. Его рука легла Натаниелю на грудь – не давя на рану, но с такой абсолютной, неоспоримой силой остановки, что Натаниель тут же осел на подушку. Боль кольнула, но выражение лица Эндрю было страшнее. — Не. Двигайся. — Каждое слово было отчеканено из льда и стали. Он стоял над ним, дыша чуть чаще обычного, его взгляд сверлил Натаниеля. Ярость кипела в нем, но направлялась железной волей. Он не кричал. Но напряжение в нем было таким плотным, что казалось, воздух затрещит. Натаниель просто смотрел на него, улыбка не сходила с губ, но в глазах появилось вопрошающее недоумение.  Почему так зол? Все же хорошо? Эндрю выдержал его взгляд. Потом его пальцы разжали тот белый конверт, который он сжимал. Он выглядел помятым, но печать была цела. Эндрю протянул его Натаниелю, держа за уголок. — Нашли у тебя во внутреннем кармане куртки, — голос Эндрю был низким, ровным, но подспудное бульканье ярости чувствовалось в каждом слове. — Запечатан. Я не дал никому его вскрыть. — Он сделал паузу, его карие глаза не отрывались от лица Натаниеля. — Твое. Хочешь – прочитаешь. Хочешь – я его сейчас порву в клочья и сожгу. Хочешь – поделишься. Выбирай. Натаниель взял конверт. Вес обычный. Почерк адресата... он узнал бы его везде. Лола. Он усмехнулся, коротко и сухо. — Наверно, там о разочаровании в моем поступке, — сказал он почти небрежно, пальцы скользнули по гладкой бумаге, но не рвали печать. Эндрю нахмурился. Его брови сошлись в одну резкую линию. Ярость в глазах сменилась мгновенной, острой настороженностью. — И что же ты сделал, Весниски? — спросил он, голос стал еще тише, еще опаснее. — Какой «поступок»? Натаниель посмотрел на него. Безумная улыбка вернулась на его губы, широкая, торжествующая, лишенная всякого тепла. — Это не Лола меня пырнула, Эндрю, — выдохнул он, и в его голосе звучала странная смесь гордости и вызова. — Я сам это сделал. Ножом. В бок. Тишина. Гулкая, звенящая. Пиканье монитора стало оглушительно громким. Ярость в глазах Эндрю сменилась на долю секунды чистым, немым шоком. Потом вернулась, удесятеренная, смешанная с чем-то еще – с невероятным, обжигающим разочарованием. — Сам? — слово вырвалось, как плевок. Эндрю сделал шаг ближе к кровати, его тень накрыла Натаниеля. — Ты… САМ воткнул себе в живот нож?! Зачем?! Ради какого идиотского…?! Натаниель не дал ему договорить. Его голос, все еще слабый, но с железной уверенностью, перебил яростный шёпот Эндрю. Он начал рассказывать. Подробно. Без пропусков. — Она привела меня в сарай. Там был слуга… и Джексон. Предатель отца. Тот, кто продал информацию о моем возвращении, о Ваймаке и Эбби. Лола дала мне нож. Ультиматум: убить Джексона… или принять ее «заботу». Ее прикосновения. Ее объятия-пытку. — По телу Натаниеля пробежала судорога отвращения при воспоминании. — Она… она назвала меня сыном. Своим творением. Своим шедевром. Боялась только одного – сломать меня окончательно. Испортить. Он сделал паузу, собрался с силами. Эндрю слушал, не двигаясь, его взгляд был прикован к Натаниелю, ярость сменилась ледяным вниманием. — Я знал: если убью Джексона – стану ее орудием. Снова. Окончательно. Если позволю ей трогать себя… — он сглотнул, — …это сломает меня иначе. Но я знал ее слабость. Ее страх потерять меня. — Его голос окреп. — Поэтому я взял нож. Сделал вид, что иду к Джексону. Посмотрел ей в глаза… и сказал, что если кто-то должен умереть сегодня… — Он коснулся рукой повязки на боку. — …то это буду я. И вогнал нож себе в бок. Глубоко. Зная, куда бить, чтобы было страшно, много крови, но не мгновенно смертельно. Чтобы она испугалась. Чтобы она бросилась меня спасать, а не убивать или мучить. — Он посмотрел прямо на Эндрю. — И это сработало. Она запаниковала. Заорала. Стала пытаться остановить кровь. Это дало время. И… видишь, она все равно доставила меня сюда. Я жив. Он сработал. Натаниель замолчал, переводя дыхание. Рассказ отнял силы. Он смотрел на Эндрю, ожидая… чего? Понимания? Одобрения? Эндрю смотрел на него несколько секунд. Его лицо было непроницаемой маской. Потом он фыркнул. Короткий, резкий, полный глубочайшего презрения и цинизма звук. — Лучше бы тех двоих убил, — произнес он плоским, бесстрастным тоном, в котором не было ни капли сомнения. — Слугу и предателя. Чище. Быстрее. Меньше мороки. И себя калечить не пришлось бы. Натаниель замер. Его улыбка сползла. Он ожидал ярости, непонимания, но не этой… холодной, жестокой прагматичности. Эндрю видел мир черно-белым: угроза – устранена. Его вариант был проще, эффективнее. Без лишнего героизма и членовредительства. Они смотрели друг на друга. Ярость в Эндрю угасла, сменившись на усталое, почти беспомощное раздражение. Он вздохнул, тяжело, как будто сбрасывая груз. — Мученик, — произнес он, и в этом слове не было уже прежней злобы, только констатация факта и глубокая усталость. — Идиотский мученик. Но его рука, та самая, что только что с силой удерживала Натаниеля, опустилась. Не на грудь. Она накрыла его руку, лежащую поверх одеяла. Движение было резким, почти грубым, но прикосновение… прикосновение было твердым и несомненно здесь. Якорь. Натаниель почувствовал, как что-то внутри него сжалось. Триумф померк перед этим словом – «мученик». И перед теплом его руки. Он перевернул свою ладонь, встретив пальцы Эндрю слабым сжатием. — Тридцатого декабря она тебя выдернула, — тихо сказал Эндрю, его взгляд скользнул к окну. — Искали везде. Весь Балтимор перевернули. Отец, Нейтон, Ичиро… все связи. — Он замолчал, сжав челюсти. — Какая-то женщина позвонила тридцать первого, под утро. Сказала, ты в критическом состоянии, но жив. Что тебя сбросили с вертолета у дверей клиники Мориям. Сказала, кому звонить. Исчезла. Тебя прооперировали. Ты под седашкой до сегодня. Первое января. Новый год, — он бросил фразу с убийственной бесстрастностью, — прошел. Он посмотрел на конверт, все еще лежащий на одеяле в руке Натаниеля. — Твое письмо. Решай, что с ним. — Он не отнимал своей руки. Натаниель посмотрел на запечатанный конверт. На руку Эндрю, крепко держащую его. На его лицо, все еще напряженное, но уже без прежней ярости. Только усталость и принятие какого-то факта. Он медленно поднял конверт. — Порви, — тихо сказал Натаниель, глядя прямо в карие глаза Эндрю. — Я и так знаю, что там. О разочаровании. О том, что я испортил ее холст. О ее... любви. Мне это не нужно. Больше никогда. Уголок губ Эндрю дернулся. Он взял конверт из ослабевших пальцев Натаниеля. Без колебаний, одним резким движением, он разорвал его пополам, затем еще и еще, пока от письма Лолы не остались лишь мелкие белые клочья. Он бросил их в урну у кровати. — Мученик, — повторил он, но теперь это звучало почти… привычно. Его пальцы снова сомкнулись вокруг руки Натаниеля. Крепче. — Больше никаких геройств. Договорились? Натаниель закрыл глаза. Боль, усталость, остатки наркоза – все навалилось разом. Но под этим было что-то твердое. Рука Эндрю. Его присутствие. Его усталая, циничная забота. — Договорились, — прошептал он, уже почти теряя связь с реальностью. Сознание уплывало, но ощущение этой руки, сжимающей его, оставалось. Якорь. Самый надежный. Сознание вернулось быстрее, на этот раз – сквозь остаточную вялость наркоза и упрямую боль в боку. Натаниель открыл глаза. Все тот же потолок. Все тот же монитор. И Эндрю. Все так же сидел в кресле, но теперь держал в свободной руке развернутую газету, бегло пробегая глазами по заголовкам. Его другая рука – та самая – все так же крепко сжимала руку Натаниеля поверх одеяла. Он не спал. Просто был здесь. Прежде чем Натаниель успел что-то сказать, дверь палаты тихо открылась. На пороге стояли Натан Веснински и Нейтон. На лице отца – смесь облегчения, вины и какой-то растерянной ярости. Нейтон выглядел изможденным, но собранным, его взгляд мгновенно оценил состояние Натаниеля и Эндрю, держащихся за руки. Натаниель встретил взгляд отца. Он увидел ту самую вину, готовую выплеснуться словами самообвинения. — Не начинай, — голос Натаниеля прозвучал хрипло, но твердо. Он слегка сжал пальцы Эндрю в знак предупреждения, что сейчас отпустит, и высвободил руку, чтобы сделать жест в сторону отца. — Это не ты сумасшедшая, которая помешана на мне. Не твоя вина, что она смогла меня выдернуть. Все в порядке. Видишь? — Он чуть приподнял свободную руку, жестом обозначая себя. — Живой. Почти здоров. Отвертеться от Лолы с минимальными потерями – это почти победа. Натан замер, слова застряли у него в горле. Он кивнул, коротко, резко, его челюсть напряглась. Нейтон шагнул вперед. — Минимальными потерями ты называешь нож в живот? — спросил он мягко, но с ноткой укора. Его взгляд скользнул к повязке. — Лучше, чем альтернатива, — парировал Натаниель с той же безумной искоркой в глазах, что была раньше. Он уже открыл рот, чтобы добавить что-то циничное, но дверь палаты с грохотом распахнулась. Ввалилась вся команда. Вернее, втиснулась, заполнив небольшое пространство у кровати. Дэн, Рене, Эллисон, Мэтт, Ники, Кевин, Жан, Аарон, Сет – все. Даже Кейтлин и Эрик, которых он привез накануне были здесь. Лица – бледные, напряженные, с огромными тенями под глазами. На них была уличная одежда, смятая, будто они не спали и не раздевались. — Нат! Боже… — Эллисон первой бросилась вперед, но замерла в шаге от кровати, вспомнив, вероятно, о его нелюбви к прикосновениям. Ее глаза, дымчато-серые, были полны слез. — Что она с тобой сделала?! — голос ее дрогнул. Рене стояла рядом, карие глаза широко раскрыты, радужные пряди выбились из хвоста. Дэн молча сжала губы, положив руку Мэтту на руку, будто ища опоры. Остальные смотрели с немым вопросом и облегчением. Натаниель вздохнул. Снова. Он уже устал от этого рассказа, но понимал, что должен. — Она ничего не сделала, Элли, — сказал он устало, но громко, чтобы слышали все. — Это я. Я сам себя пырнул. Ножом. В бок. Тишина. Потом – взрыв. — САМ?! — ахнул Ники. — Зачем?! — вырвалось у Кевина, его зеленые глаза округлились. — Что?! — Жан выглядел так, будто готов был кого-то ударить. Но Эллисон… Эллисон буквально рыдала. Тихие, сдавленные всхлипы переросли в настоящие слезы, которые потекли по ее щекам. Она закрыла лицо руками. — Нет… Натаниель, нет… — ее голос был полон настоящего горя. — Зачем тебе… как ты мог… это же ужасно! Натаниель смотрел на нее с искренним недоумением. Он моргнул. — Эллисон, я в порядке, — сказал он, его голос звучал почти отстраненно. — Это просто рана. Одна из многих. Боль… она знакомая. Неприятно, да, но не смертельно. Я привык к гораздо худшему. Серьезно. Все под контролем. — Он даже попытался улыбнуться, но получилось слабо. Его слова, вместо успокоения, видимо, только усилили горечь у Эллисон и добавили мрачности на лица других. Они смотрели на него – на его бледность, на повязку, на эту ледяную рациональность в описании самоповреждения – и видели не расчет, а глубокую травму, ставшую нормой. В этот момент дверь снова открылась. Вошел врач – мужчина лет пятидесяти, в белом халате, с усталым, но властным лицом. Он окинул взглядом переполненную палату, и его брови поползли вверх. — Что это за митинг? — спросил он резко. — Максимум два посетителя! Пациенту нужен покой! И кислород, а не ваши выхлопные газы! Натаниель воспользовался паузой. — Доктор, — его голос перекрыл начинающийся ропот. — Я хочу выписаться. Сегодня. Тишина стала абсолютной. Все взгляды устремились на него, потом на врача. Даже Эндрю медленно опустил газету, его карие глаза изучали Натаниеля с новым интересом. Врач фыркнул, как бык. — Выписаться? — Он подошел к кровати, глядя на Натаниеля поверх очков. — Молодой человек, вас *пырнули ножом*! В живот! Пусть и с феноменальным, я бы сказал, везением – ни один жизненно важный орган не задет, крупные сосуды целы. Но у вас глубокая резаная рана, требующая наблюдения, антибиотиков и, главное, ПОКОЯ! Полное заживление займет минимум два месяца! А вы о выписке?! Натаниель кивнул, будто врач только что сообщил ему прогноз погоды. — О, да ладно, — отмахнулся он. — Я так и не поплавал нормально в том бассейне. Эта рана не откроется, если не прыгать с трамплина. Пару дней поваляюсь дома – и будем дальше отдыхать. Я подпишу отказ. Мне будет лучше дома. Отец шагнул вперед, его лицо потемнело. — Натаниель, это безрассудство! Ты должен слушать врачей! Ты… — Пап, — Натаниель посмотрел на него, и в его голубых глазах была та самая железная воля, которая заставила Лолу паниковать. — Я в порядке. Серьезно. Боль терпимая. Дома будет спокойнее. С командой. С тобой. — Он обвел взглядом всех. — Здесь… здесь только стены давят. Я лучше буду восстанавливаться там. Обещаю не бегать марафоны до завтра. Договорились? Он посмотрел на врача, потом снова на отца, на Нейтона, на команду. Его тон был спокойным, убедительным, полным этой странной уверенности человека, для которого боль – давний спутник, а не катастрофа. Он не просил. Он убеждал, что так будет лучше. Для него. Врач устало потер переносицу, глядя на этого невероятно везучего и невероятно глупого, с его точки зрения, пациента. Эндрю тихо фыркнул в своей газете. Нейтон обменялся долгим взглядом с Натаном. Команда все еще переваривала его "я сам" и теперь его "выписка сегодня". В палате повисло тяжелое, но уже не столь напряженное молчание. Натаниель Веснински снова взял управление ситуацией в свои руки. Пусть даже из больничной койки.  Тяжелое молчание после заявления Натаниеля о выписке повисло в палате. Команда переваривала его слова о самоповреждении и теперь – о немедленном уходе. Кейтлин, стоявшая чуть позади Эрика (который молча наблюдал, сжав кулаки), не выдержала. Ее голос, тихий и дрожащий, прозвучал сквозь напряженную тишину: — Боже, Натаниель, может… — она начала, но встретила взгляд Эндрю. Не яростный, не угрожающий. Просто… плоский. Пустой. Как стена. Он не сказал ни слова, но этого было достаточно. Кейтлин резко сглотнула, губы ее задрожали, и тихий, сдавленный всхлип все же сорвался. Она отвернулась, прикрыв рот рукой. Натаниель увидел это. Его взгляд смягчился на долю секунды. Потом на его бледном, исхудавшем за дни болезни лице расцвела улыбка. Не безумная, не триумфальная. Настоящая. Милая. Настолько, насколько это вообще было возможно для Натаниеля Веснински. Искренняя попытка успокоить. — Ладно, — сказал он, его хриплый голос звучал почти игриво. — Я знаю, вам всем ужасно интересно. — Он обвел взглядом команду, его глаза блеснули знакомым им всем вызовом. — Если вы сейчас не будете пререкаться насчет моей выписки и врача… — он кивнул в сторону багровеющего от возмущения доктора, — …я пойду купаться в бассейне. Без футболки. Увидите наконец все те таинственные шрамы, на которые вы ставили. Сколько их? Двадцать? Тридцать? Пятьдесят? — Он чуть приподнял бровь, и в его голубых глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку. Он знал. Случайно подслушал их споры месяц назад и лишь посмеялся тогда про себя. — Только уговор: без слез. Без жалости. Без этих вот… — он неуклюже махнул рукой в сторону Кейтлин. — Ладно? Иначе сделка недействительна. Эффект был ошеломляющим. Даже Эндрю медленно опустил газету, его карие глаза изучали Натаниеля с новым, почти уважительным интересом. Дэн ахнула. Рене открыла рот. Эллисон забыла плакать, уставившись на него. Мэтт и Ники переглянулись. Кевин побледнел. Жан замер, как вкопанный. Аарон присвистнул. Сет пробормотал что-то невнятное. Они месяцами спорили, строили догадки, представляли худшее… но услышать это так, от него самого, как разменную монету за его же право выписаться с ножевой раной в животе… Это был шок нового уровня. Врач же в этот момент окончательно вышел из себя. Его лицо побагровело. — ДА КАКОЙ ВАМ БАССЕЙН?! — завопил он, тряся указательным пальцем в сторону Натаниеля. — У ВАС ДЫРКА В ЖИВОТЕ, МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК! СВЕЖАЯ! ГЛУБОКАЯ! ИНФЕКЦИЯ! ШВЫ! КАК ВЫ ВООБЩЕ СЕБЕ ЭТО ПРЕДСТАВЛЯЕТЕ?! И КАК ВЫ ХОТИТЕ, ЧТОБЫ Я ВАС ВЫПИСЫВАЛ В ТАКОМ СОСТОЯНИИ И С ТАКИМИ… ПЛАНАМИ?! ЭТО БЕЗОТВЕТСТВЕННОСТЬ! Натаниель спокойно выслушал тираду. Он снова посмотрел на команду, на отца который смотрел на него с смесью ужаса и гордости, на Нейтона который едва заметно улыбался, на Эндрю который уже снова поднял газету, но уголки его губ чуть подрагивали. — Отказ от госпитализации, — произнес Натаниель четко, глядя врачу прямо в глаза. — Я его подпишу. Все риски на мне. Мне будет спокойнее и лучше дома. Я не побегу. Не буду прыгать. Буду лежать, есть суп и смотреть сериалы. Под присмотром. — Он кивнул на Эндрю, который фыркнул из-за газеты. — И… может быть, не сегодня в бассейн. Но шрамы покажу. Обещаю. Договорились? Его тон был неопровержимым. Спокойным. Полным той самой железной воли, которая заставила Лолу паниковать и которая заставила отца опустить голову и кивнуть, признавая поражение. Нейтон вздохнул. — Доктор, — сказал он мягко, но властно. — Оформите, пожалуйста, документы. Мы обеспечим ему наилучший уход и полный покой в особняке. И… — он бросил предупреждающий взгляд на команду, — …строгий надзор. Врач посмотрел на Натаниеля, на его упрямое, бледное лицо, на эту толпу решительных людей вокруг, на невозмутимого Эндрю за газетой. Он махнул рукой, полный бессильной ярости. — Ваша жизнь! Ваша ответственность! Подпишете отказ – ваше право! Но если швы разойдутся, если начнется перитонит, если…! — Если – то сами виноваты, — закончил за него Натаниель, уже устало откидываясь на подушку. — Я знаю. Оформляйте бумаги. Пожалуйста. Через два часа, опираясь на плечо Эндрю так легко, как будто просто прикасался, но на самом деле перенося на него значительную часть своего веса, Натаниель медленно шел по коридору частной клиники на выход. Каждый шаг отдавался огненной болью в боку, заставляя его бледнеть, но на лице его было лишь легкое напряжение. Он – Натаниель Веснински. Показать слабость? Ни за что. Отец и Нейтон шли впереди, команда – плотной, шумной, но на удивление осторожной гурьбой – сзади и сбоку. Они все еще перешептывались о шрамах. Эндрю не отходил ни на шаг. Буквально. Его рука была твердой опорой под локтем Натаниеля. Когда Натаниелю понадобилось в уборную перед самым выходом, Эндрю молча проводил его до двери, прислонился к стене напротив и замер, уставившись в пространство, как каменный идол, ожидающий своего часа. Натаниель, выходя, встретил его все тот же пустой, но бдительный взгляд.  — Готов? – спросил Эндрю без интонации.  — Готов – кивнул Натаниель, стиснув зубы от новой волны боли при движении. Вечером они ужинали в огромной, светлой столовой особняка Веснински. Натаниель сидел во главе стола, в мягком кресле с подушками, подложенными под спину и больной бок. Перед ним стояла тарелка с легким бульоном. Он был бледен, тени под глазами казались фиолетовыми, но улыбался – той же милой, немного вымученной улыбкой. Эндрю сидел рядом. Не напротив. Рядом. Его стул был придвинут вплотную. Он ел мало, пил воду. Его карие глаза постоянно скользили по Натаниелю, отмечая малейший признак усталости или боли. Он не говорил лишнего. Просто был здесь. Его тень. Его якорь. Его безмолвный, циничный страж, который теперь не отступит ни на шаг. Натаниель ловил его взгляд, и в его глазах светилось что-то большее, чем просто облегчение. Что-то теплое и хрупкое, как первый луч после долгой, темной бури. Он был дома. Он был жив. И Эндрю был рядом. Остальное могло подождать.