MX/LM

Глава 25 MX/LM  Тупая, навязчивая боль в боку выдернула Натаниеля из беспокойного сна. Он лежал на спине, стиснув зубы, сосредоточившись на мелких, поверхностных вдохах, чтобы не дернуть свежие швы. Каждый вдох отдавался горячей волной под ребрами, навязчивым напоминанием о ноже, о Лоле, о его собственном отчаянном расчете. В сером свете зимнего утра комната казалась чужой и слишком тихой. В соседней кровати Эндрю спал на спине, лицо повернуто к нему. Даже во сне черты Эндрю сохраняли привычную жесткость, лишь слегка смягченную расслаблением. Его дыхание было ровным, почти неслышным – контраст с прерывистым дыханием Натаниеля. Рыжие пряди прилипли ко лбу Натаниеля; он был бледен, веснушки выделялись на фоне кожи, как капли грязи на снегу. Тишину разорвал резкий, наглый, продолжительный звонок в дверь общаги снизу. Потом – приглушенные шаги по коридору, бормотание, и наконец, сдержанный, но настойчивый стук в их дверь. — Натаниель? — Голос Рене был сонным, густым от недосыпа, но в нем слышалась растерянность. — Эм… тебе что-то принесли. Огромное. И… посыльный сказал… «С Днем Рождения»? Тишина в комнате стала вдруг звенящей, плотной. Натаниель замер. Даже боль на мгновение отступила перед ледяным приливом раздражения и усталости. Он знал, кто стоит за этим. Эндрю открыл глаза мгновенно, без единого признака дезориентации или сонливости. Его карие зрачки, темные и непроницаемые в полумраке, сразу нашли Натаниеля, оценили его напряженную позу, бледность, потом резко переметнулись на дверь. Он сел на кровати, движения быстрые и точные, как всегда. — Войди, — его голос был низким, хрипловатым от сна, но четким, не оставляющим сомнений. Рене осторожно приоткрыла дверь и заглянула. Ее радужные пряды были растрепаны, глаза слипались. В руках она держала нелепо большую коробку, обитую черным бархатом, кричащую о своей непомерной цене даже в этом полумраке. За ней маячили силуэты Мэтта и, к удивлению Натаниеля, почти вся команда, разбуженная ранним звонком и шепотом: Дэн, Эллисон, Аарон, Ники, Жан. Их лица были сонными, помятыми, но любопытными. Все здесь. Идеально для сюрприза, которого он не хотел. — Вот, — Рене протянула коробку Эндрю, который уже встал и подошел к двери. Она держала ее как что-то опасное или невероятно грязное. — Сказали… что это «только начало». — Она смущенно пожала плечами, оглядываясь на остальных, ищущих подтверждения в глазах друг друга. Ее карие глаза вернулись к Натаниелю, полные искреннего, неподдельного недоумения. — У тебя… сегодня день рождения? Десять пар глаз уставились на Натаниеля. Шок. Искренний, полный растерянности и замешательства. Никто не знал. Никто. Только Кевин, стоявший чуть позади Жана, избегал его взгляда, уставившись в пол, а Жан смотрел куда-то в сторону, его обычно каменное лицо было особенно непроницаемым, но это само по себе выдавало знание. Они сдержали слово. Не проговорились. Натаниель медленно приподнялся на локте. Боль кольнула остро, но он подавил стон. Его лицо было осунувшимся, бледным под рыжими прядями, но в ярко-голубых глазах вспыхнуло раздражение, смешанное с глубокой усталостью и горечью. Он ненавидел этот день. Ненавидел напоминания о том, чье тело его породило, о боли, что всегда была его спутницей. — Ага, — коротко, отрывисто бросил он, голос хриплый от неиспользования и напряжения. — Сегодня. Большое спасибо друзьям семьи за гениальное напоминание. Очень вовремя. В дверном проеме повисло тяжелое молчание. Рот Эллисон приоткрылся в немом «О». Дэн прищурила свои карие глаза, аналитически изучая его лицо, словно пытаясь разгадать загадку. Мэтт перевел взгляд с роскошной коробки на Натаниеля и обратно, его доброе лицо выражало неловкость. Аарон и Ники переглянулись, Аарон неуверенно потер затылок. Сет, протиснувшийся в дверной проем сзади, фыркнул, но без обычной едкой усмешки; в его светлых глазах читалось скорее недоумение. Шок был реальным, глубоким. Эндрю, не выражая ни малейшего удивления, взял коробку из рук Рене. Его лицо оставалось абсолютно нейтральным, маской невозмутимости. Он повернулся, поставил коробку на ближайшую тумбу и одним резким движением сдернул крышку. Даже в слабом утреннем свете бриллиантовые часы-монстр на подушке из чернейшего шелка ослепили, бросив на стены блики холодного света. Безвкусное воплощение ненужной роскоши. — Ого, — пробормотала Рене, прикрыв рот рукой. — Стильненько, — констатировал Эндрю, его голос был плоским, как поверхность льда. Он захлопнул коробку с глухим, окончательным стуком. — Что с этим делать? Выкинуть? Натаниель взглянул на часы, потом на лица команды, все еще застывшие в изумлении. В его глазах мелькнул холодный огонек сарказма. — Не спеши, Миньярд. — Голос Натаниеля был слабым, но отчетливым. — Это не мусор. Это… приз. Тот из вас, кто проиграет следующий спор на тренировке… — он окинул взглядом Жана, Кевина, Сета, Дэн, — …будет обязан носить этот шедевр целую неделю. На виду. Без снятия. Тихий смешок пробежал по группе. Сет усмехнулся по-настоящему. Кевин скорчил гримасу. Жан лишь тяжело вздохнул. Эндрю с легким пренебрежением поставил коробку в угол. Команда медленно, неловко перешептываясь, начала расходиться. Бросали Натаниелю последние взгляды – недоуменные, сочувственные, слегка виноватые (как у Мэтта), оценивающие (как у Дэн). Эндрю закрыл дверь за последним любопытствующим. Звук щелчка замка прозвучал громко в внезапно наступившей тишине. Взгляд, острый, раздраженный и усталый, впился в Эндрю, который спокойно, методично натягивал черную футболку поверх торса, покрытого тонкой сетью старых шрамов. Тень от его ресниц падала на скулы. — Ты знал, — заявил Натаниель. Не вопрос. Обвинение. Констатация факта, пронзившего утренний туман боли и раздражения. Голос был хриплым от горечи и невысказанной ярости на весь мир. Эндрю закончил с футболкой. Повернулся к нему полностью. Его карие глаза были спокойны, глубоки и непроницаемы, как поверхность темного озера в безветрие. Он не моргнул. Просто кивнул. Один раз. Коротко, твердо, без тени сомнения или извинения. — Я был в курсе, что ты не любишь праздновать этот день. Простота. Лаконичность. Полное отсутствие ненужных объяснений, оправданий или, что хуже всего, жалости. Просто факт. Знание. Глубокое, молчаливое знание о нем, о его боли, о его травмах, о его отвращении к дате, навсегда связанной с Мэри Хэтфорд и всем кошмаром его детства. Что-то в Натаниеле сжалось, а потом распахнулось с такой силой, что перехватило дыхание. Ярость на "друзей семьи", физическая боль, усталость, горечь от вторжения в его единственное безопасное пространство – все это отступило перед одним ясным, жгучим, невыносимым желанием. Он хотел поцеловать Эндрю. Прямо сейчас. С такой силой, чтобы стереть всю горечь этого утра, весь мир за дверью, всю память о боли. Чтобы почувствовать только это – твердость, реальность, безоговорочное принятие. — Можно… — он выдохнул, голос сорвался на хриплый, сдавленный шепот. Он даже не знал, что именно хочет спросить. Можно поцеловать? Можно забыть? Можно просто быть, не объясняя, не оправдываясь? Можно доверить эту бурю внутри? Эндрю двинулся. Не ждал окончания фразы. Не ждал просьбы. Он просто шагнул к его кровати, наклонился – стремительно, не оставляя времени на сомнение – и захватил его губы своими. Поцелуй не был нежным. Не был робким. Он был требовательным, властным, как удар тока, снимающим напряжение стальным капканом. Губы Эндрю были сухими, твердыми, движение решительным. В нем не было вопросов, было утверждение: Я здесь. Я знаю. Заткнись. Это не имеет значения. Ничто извне не имеет значения сейчас. Натаниель ответил с той же яростью отчаяния и благодарности, забыв на мгновение о боли в боку, о дурацких бриллиантовых часах в углу, о существовании всего мира. Он вцепился пальцами в ткань Эндрюевой футболки, притягивая его ближе, глубже в поцелуй, отвечая на требовательность своей собственной жаждой. Это был якорь. Настоящий. Теплый, живой, дышащий, бескомпромиссный в своей реальности. И он держал. Крепко. Когда Эндрю оторвался – так же резко, как и начал, – дыхание Натаниеля было сбивчивым, сердце колотилось где-то в горле. Физическая боль была приглушенной, ярость – усмиренной, усталость – отступившей перед приливом чего-то иного, чистого и сильного. Эндрю выпрямился, его взгляд был все таким же непроницаемым, но в глубине карих глаз, в едва заметном смягчении жесткой линии губ таилось что-то, что могло быть тенью… понимания. Или просто удовлетворения от выполненной задачи – унять бурю. — Теперь спи, — приказал он, его голос звучал чуть ниже обычного, чуть хриплее. Он отступил к своей кровати. — Пока не притащили очередной золотой унитаз или живого тигра в ленточку. Натаниель откинулся на подушки, не пытаясь сдержать слабую, усталую, но настоящую улыбку, тронувшую уголки его губ. Да, утро началось как кошмар. Но этот момент… этот молчаливый, яростный поцелуй… он стоил всех этих идиотских ключей и напоминаний. Почти. *** Кошмар продолжился. Посыльные приходили с пугающей регулярностью, словно по расписанию, составленному богатыми людьми, желавшими выслужиться перед семьей Веснински, наблюдая, как Натан, Нейтон и даже Ичиро Морияма отодвигают многомиллионные сделки ради этого бледного, хрупкого юноши в Пальметто. Подарки были не от Стюарта лично, а от его партнеров, партнеров отца, партнеров Нейтона – дань уважения и попытка задобрить того, ради кого, по их мнению, вертелся весь мир Веснински-Хэтфордов. 9:00: Набор ножей шеф-повара от «Кристофль». Рукояти из черного дерева с инкрустацией перламутром, лезвия сияли холодной сталью. «От партнера мистера Веснински по гостиничному бизнесу! С наилучшими пожеланиями в день Вашего рождения!» Посыльный сиял. Натаниель, спустившийся за кофе (с Эндрю в полуметре позади), лишь махнул рукой в сторону кухни:  — Пусть лежит там. Может, один пригодится. — Кевин, сидевший за столом, лишь мрачно хмыкнул. 9:30: Букет. Не просто букет. Изысканная композиция из редчайших черных орхидей, упакованных в облако шелковой бумаги, вручную поставленная в тяжелую хрустальную вазу. «От группы компаний «Кронос Холдинг»! С глубочайшим почтением к Вашему дню!» Натаниель скривился:  — Цветы в общий коридор. Вазу… тоже туда. Пусть стоит. — Ваза заняла место на столике в холле, бросая вызов студенческому хаосу. 10:00: Картина. Небольшая, но явно старинная, в тяжелой раме. Пейзаж, предположительно школы импрессионистов. «От совета директоров «Веснински Энтерпрайзис Европа»! Желаем, чтобы красота всегда окружала Вас!» Ее прислонили к стене в гостиной, где она выглядела чужеродно и нелепо. Ники почесал затылок:  — Дорогая, наверное?  — Дорогая подставка для пыли — парировал Натаниель. Каждый подарок – новый камень в стене раздражения. Натаниель чувствовал, как его терпение истончается. Эндрю был его молчаливой тенью, его щитом, его барометром. Его присутствие – единственное, что не давало сорваться в ярость. 10:30 утра. Холл общаги. Натаниель стоял, опираясь лопаткой о стену возле лестницы, пытаясь перевести дух после спуска. Кофе не помог. Боль пульсировала тупым ритмом. Рядом – Эндрю, каменный и бдительный. В холле также были Кевин, листающий конспект с мрачным видом, Мэтт, пытавшийся разобрать почту, и Сет, который просто сидел на подоконнике, наблюдая. И снова – звук подъезжающего автомобиля. Не просто автомобиля. Темно-бордовый, бесшумный, как призрак, и внушительный, как скала, остановился у входа. Из водительской двери вышел шофер в безупречной ливрее, открыл заднюю дверь. Появился Стюарт Хэтфорд. Он был воплощением власти и элегантности. Темно-синий костюм идеально сидел на его фигуре, галстук – тончайший шелк с едва уловимым узором. Пальто из кашемира он держал перекинутым через руку. Ни тени небрежности. Каждое движение было выверенным, экономичным. Лицо – гладкое, холодное, как маска, с проницательными, слишком светлыми глазами, которые сразу нашли Натаниеля. В них читался не театральный восторг, а тяжелая, сосредоточенная серьезность. За ним вышел помощник – молодой человек в строгом костюме, с лицом профессионального покера, держа в руках не коробку, а плотный конверт из дорогой бумаги и… ключ. Массивный, солидный, с электронным брелоком. Стюарт вошел в холл. Воздух вокруг него словно сгустился. Он не улыбался. — Здравствуй, Натаниель, — его голос был низким, бархатистым, абсолютно ровным. Никакой фамильярности. Никакого ложного пафоса. Только холодная формальность, под которой клокотало что-то неуловимое. Его взгляд скользнул по бледному лицу племянника, по его позе, выдававшей слабость, но не задержался, не выказал ни жалости, ни презрения. Он кивнул помощнику. Тот шагнул вперед, вручил Натаниелю конверт и ключ. Движение было почтительным, но лишенным театральности. — С Днем Рождения, — продолжил Стюарт, его слова падали, как отмеренные гири. — Я знаю, твой отец и брат предоставили тебе пентхаус в городе. — Он сделал микро-паузу. — Это удобно. Но не… достаточно. Не для тебя. — Его взгляд скользнул по обшарпанным стенам холла, по лицам «Лисов», но не с осуждением, а с констатацией факта. — Поэтому. Дом. В пригороде Пальметто, раз Англия тебя не устроила. Пятнадцать комнат. Территория в два гектара. Бассейн. Охрана. Все необходимое. — Он слегка кивнул на конверт. — Документы. Ключ. Он твой. С сегодняшнего дня. Тишина в холле стала абсолютной. Кевин замер, его зеленые глаза сузились до щелочек. Мэтт застыл с письмом в руке. Сет перестал качаться на подоконнике. Эндрю оставался неподвижен, но его взгляд, устремленный на Стюарта, был острее клинка. Натаниель взял конверт и ключ. Вес ключа был неожиданно ощутимым в его тонких пальцах. Он не смотрел на них. Он смотрел на Стюарта. В его голубых глазах не было бури, только лед. Глухой, непроницаемый лед. — Зачем? — спросил Натаниель. Его голос был тихим, но резал тишину, как стекло. — Чтобы купить место за моим столом? Чтобы я забыл, кто ты? Кто она? — Он не назвал Мэри, но имя висело в воздухе. Стюарт не дрогнул. Его лицо оставалось маской. Только в уголках губ, едва заметно, напряглись мышцы. — Чтобы дать тебе то, что положено по праву рождения, — ответил он так же ровно. — Чтобы у тебя было пространство. Безопасность. Уединение, если пожелаешь. — Он сделал паузу, его светлые глаза впились в Натаниеля. — Ты не должен жить… здесь. Среди этого. — Он не оскорблял «Лисов», он констатировал разницу миров, как факт. Натаниель медленно поднял ключ. Рассмотрел его. Холодный металл блестел в свете люстры. Потом он перевел взгляд обратно на Стюарта. — Четырнадцать машин, — произнес он вдруг, его голос был лишен эмоций, как у автомата. — За сегодня. От твоих друзей, партнеров… подхалимов. — Он кивнул на ключ. — И дом. Бассейн. Гектары. — Он сделал шаг вперед, игнорируя боль. — Знаешь, что я сделаю со всем этим, дядя? — В его голосе впервые прозвучала ледяная игла. — Я соберу ключи от всех машин. Мы устроим гонки на парковке. Потом – подожжем это металлическое дерьмо. Костер будет видно из твоего Лондона. А дом… — Он бросил ключ на пол у ног Стюарта. Звон металла о мрамор прозвучал оглушительно. — Сожгу и его. До фундамента. Чтобы от него осталась только черная яма. Как у меня внутри. Удобно? Стюарт не наклонился за ключом. Не изменился в лице. Его взгляд не дрогнул. Он смотрел на Натаниеля, на эту смесь ярости, боли и вызова. В его глазах не было гнева. Не было оскорбления. Была… тяжелая, усталая серьезность. И что-то еще. Отчаянная решимость. Он знал о шрамах. Знает о Лоле. Знает, что стоит за этой яростью. И это не останавливало его. Он медленно выдохнул. Звук был едва слышен. — Это твое право, — произнес он спокойно. — Твоя собственность. Делай с ней что считаешь нужным. — Он сделал паузу, его взгляд стал еще более пронзительным, почти гипнотическим. — Но ответь мне на один вопрос, Натаниель. Откровенно. — Он выждал секунду, давая напряжению достичь предела. — Что мне сделать? Что конкретно я должен совершить, чтобы ты согласился… просто поужинать со мной? Один раз. Без свидетелей. Без упреков. Просто… поговорить. Вопрос повис в воздухе. Неожиданный. Наивный в своей отчаянности. Натаниель смотрел на него. На этого опасного, влиятельного человека, готового на все ради минуты его внимания. Горечь, ненависть, презрение – все смешалось в один токсичный коктейль. И из этого коктейля родился ответ. Быстрый, как выпад ножом. Жестокий. Окончательный. — Принеси мне отрезанную голову Лолы Малкольм, — сказал Натаниель. Его голос был тихим, холодным, абсолютно лишенным колебаний. — Положи ее на серебряное блюдо передо мной. Тогда поговорим. Ни секунды раньше. Глаза Стюарта – эти светлые, холодные глаза – не расширились от ужаса. Не зажмурились. Напротив. В них вспыхнул огонь. Не гнева. Не отвращения. А интереса. Глубокого, хищного, почти восхищенного интереса. Как будто Натаниель наконец-то сказал что-то, что имело для него смысл. Что-то, что он мог понять. Что-то, что стоило его усилий. Он не улыбнулся. Не кивнул. Просто держал взгляд Натаниеля еще несколько томительных секунд. Потом, без единого слова, развернулся. Помощник, не глядя на упавший ключ, открыл ему дверь. Стюарт вышел. Автомобиль бесшумно тронулся с места. В холле стояла гробовая тишина. Кевин побледнел. Мэтт сглотнул. Сет смотрел на дверь с новым, незнакомым уважением. Натаниель дрожал мелкой дрожью, но держался прямо. Эндрю шагнул к нему, его плечо снова стало опорой. На лице Эндрю не было осуждения. Было лишь понимание. Понимание того, что Натаниель только что бросил вызов не просто дяде. Он бросил вызов стихии. И стихия приняла вызов. Игра вышла на новый, смертельно опасный уровень. И ключ от ненужного дома все еще лежал на холодном мраморном полу, как немой свидетель начала новой войны.  После пар. Лекционный зал опустел, оставив после себя гул уходящих студентов и запах старой меловой пыли. Натаниель медленно собрал свои конспекты – движения осторожные, чтобы не потревожить швы. Каждая минута сидения на жестком стуле отзывалась тупой болью в боку. Он встал, опираясь на стол, чувствуя знакомую слабость. Эндрю, как всегда, ждал у двери, его карие глаза сканировали коридор за дверью – пустой. Но не надолго. Как только они вышли в широкий, залитый зимним светом коридор, картина предстала сюрреалистическая. Недалеко от аудитории, возле колонны, собралась группа из человек десяти-пятнадцати. Не студентов. Мужчины в строгих, дорогих костюмах и пальто, с безупречной выправкой. Каждый держал в руках что-то: огромные, шипящие от холода букеты экзотических цветов (черные каллы, синие орхидеи, алые розы размером с кулак), изысканные коробки в лентах, плоские конверты, явно с документами. Их лица были вежливо-нейтральными, но в глазах читалось напряжение и ожидание. Они увидели Натаниеля – и словно по команде выстроились в подобие очереди. Натаниель остановился, закрыл глаза на секунду. Еще? Серьезно? Эндрю издал почти неслышный звук – нечто среднее между фырканьем и предупреждающим рычанием. Он шагнул чуть вперед, создавая физический барьер. Первый посыльный, с букетом черных калл, которые казались траурными в этом ярком свете и небольшой коробкой, завернутой в белую ленту, сделал шаг вперед и почтительно поклонился: — Мистер Веснински, с Днем Рождения от господина Армстронга, председателя совета директоров «Атлантик Холдинг». Он просил передать его наилучшие пожелания и этот скромный знак внимания. Натаниель не взял цветы. Он обвел взглядом всю эту роскошную толпу, его голубые глаза были холодны и усталы. — Цветы, — сказал он громко, четко, обращаясь ко всем сразу, — возьмите и раздайте девушкам на первом этаже. Любым. Всем. Пусть ставят, куда хотят. В коридор, в ванную, неважно. Мне уже некуда. — Он кивнул в сторону общаги. Посыльные переглянулись. Человек с каллами замер в нерешительности. — Но, мистер Веснински, указания были преподнести именно вам… — Я вас слышал, — Натаниель перебил его, голос не повысил, но в нем зазвенела сталь. — Я сказал: раздайте девчонкам. Цветы – им. Остальное… — он махнул рукой в сторону коробок и конвертов, — …несете за мной. В общагу. Но цветы – сейчас. Идите. Мне действительно некуда их ставить, вся гостиная в них.— Он сделал жест рукой, как отмахиваясь от назойливых мух. Посыльные с цветами засуетились, поклонились и быстрым шагом направились к выходу в сторону общежития. Остальные замерли, не зная, как поступить. Их лица выражали легкую панику: инструкции нарушались, а господин Веснински-младший явно не был расположен к обсуждению. Натаниель вздохнул, глубоко, чувствуя, как боль в боку отзывается на это движение. — Идем, — бросил он Эндрю и, не глядя на оставшихся посыльных, двинулся к выходу из корпуса. Посыльные, как стая преданных, но растерянных псов, тронулись за ним, стараясь не обгонять, держа свои ноши аккуратно. Эндрю шел рядом, его каменное лицо и острый взгляд недвусмысленно давали понять: попытка сунуться ближе – плохая идея. В холле общаги: Холл превратился в филиал элитного магазина подарков. На столике, на полу, на подоконнике – росли стопки изысканных коробок, плоских конвертов с толстой бумагой, перевязанных лентами. Рене, Эллисон и Дэн были окружены морем цветов – те самые черные каллы, синие орхидеи, алые розы, еще какие-то невероятные тропические создания в прозрачной упаковке. Девчонки выглядели одновременно ошеломленными и слегка восторженными. — Нат, что это вообще?! — Эллисон ткнула пальцем в огромную корзину с розами. — Почему так много черных цветов? Они вообще в курсе, что это день рождения?! — Цветы смерти, — мрачно пошутила Рене, нюхая черную каллу. — Но красивые. Жутко красивые. — Просто раздавайте, — Натаниель махнул рукой, проходя мимо них к лестнице. — Выкидывайте, дарите кому хотите. Мне все равно. Посыльные осторожно стали складывать свои подношения к растущей горе подарков. Один из них, с особенно солидным конвертом, робко приблизился: — Мистер Веснински, пожалуйста, распишитесь за получение… Эти документы очень важны, акции… — Оставьте на столе, — Натаниель даже не обернулся. — И уходите. Все. Спасибо. Он уже поднимался по лестнице, опираясь на перила, когда в холл вошли трое, чье появление сразу изменило атмосферу. Отец, Нейтон и Ичиро. Они несли с собой не роскошь, а ощущение другой реальности – власти, денег, но также и… семьи. Натан выглядел озабоченным, Нейтон – слегка ироничным, Ичиро – как всегда, непроницаемым, но его темные глаза мгновенно нашли Натаниеля на лестнице. — Брат! — Нейтон первым нарушил тишину, его голос был теплым, с легкой насмешкой. — Поздравляю с днем превращения в древнего старика! Вижу, тебя уже завалили дарами мироздания? — Он окинул взглядом цветочное безумие и гору подарков. Натаниель остановился на полпути, обернулся. Увидев их, что-то в его напряженной позе слегка ослабло. Не облегчение, но… прекращение необходимости держать щит. — Древний и измотанный, — ответил он, спускаясь обратно на пару ступенек. Его голос звучал хрипло. — И да, завалили. Буквально. Цветы раздаем, остальное… — он махнул рукой в сторону кучи подарков, — …пойдет на растопку костра из четырнадцати машин. Натан подошел ближе, его взгляд скользнул по лицу сына, выискивая признаки боли, усталости. — Как ты? Эбби следит? — Живой, — Натаниель уклонился от прямого ответа. — Боль терпимая. Эбби грозится нагрянуть с уколом, если температура поднимется. Ичиро молча стоял в стороне, наблюдая. Его присутствие всегда было весомым, как глыба. Нейтон поднял бровь, глядя на золотой слиток в бархатной коробочке, валявшийся на столе рядом с каким-то дипломом о присвоении звезды в каком-то созвездии имени Натаниеля. — Четырнадцать машин? Это что, новый рекорд по получению ненужного хлама в день рождения? Хотя… некоторые экземпляры могли бы неплохо смотреться в гараже… — Он игриво подмигнул Натаниелю, пытаясь снять напряжение. Натаниель не улыбнулся. Он посмотрел на отца, потом на Нейтона, его лицо стало серьезным. — Стюарт приезжал, — сказал он прямо. Голос ровный, но в нем слышалась усталость от всего этого. — Утром. Тишина. Натан нахмурился, его лицо омрачилось. Нейтон потерял на миг ироничную улыбочку. Даже Ичиро слегка повернул голову в их сторону. — Что ему было нужно? — спросил Натан, голос стал жестче. — Он тебя беспокоил? — Пытался, — Натаниель пожал плечами, осторожно. — Привез… дом. Огромный. С бассейном. Территорией. Говорит, пентхаус от вас – это «недостаточно». — Он повторил интонацию Стюарта, холодную и властную. — Сказал, чтобы я сжег его, если хочу. Что это всего лишь деньги. Он купит еще. — Натаниель сделал паузу, его голубые глаза встретились с черными глазами Ичиро. В них читалось понимание. Глубокое понимание игры. — Потом спросил… что ему сделать, чтобы я согласился просто поужинать с ним. Один раз. Натан замер. Нейтон присвистнул тихо. — И что ты ответил? — спросил Нейтон, не сводя с брата глаз. — Сказал принести мне отрезанную голову Лолы Малкольм на серебряном блюде. Тогда поговорим. Мгновение абсолютной тишины. Потом Нейтон громко рассмеялся – резко, почти истерично. — Боже, Нат! Ты гений! Прямо в точку! Ставлю миллион, он уже лихорадочно ищет ножницы для резки металла и серебряное блюдо в антикварной лавке! Но Натан не смеялся. Его лицо стало мрачным. Ичиро же… Ичиро Морияма медленно кивнул, один раз. В его темных глазах не было ни смеха, ни ужаса. Была оценка. Трезвая, холодная оценка ситуации. И… легкое, едва уловимое одобрение. — Опасный ответ, Натаниель, — произнес Ичиро наконец, его голос был тихим, но резал тишину, как шелковый нож. — Ты дал ему конкретную цель. А Стюарт Хэтфорд… умеет достигать целей. Даже таких. Особенно таких. Теперь Лола Малкольм стала не только твоей проблемой. Она стала его мишенью. И он не остановится. Натаниель смотрел на Ичиро. Холодная логика его слов пронзила усталость. Он не подумал об этом. Он просто выплеснул свою ненависть, свое отчаяние. А Стюарт… Стюарт воспринял это как задание. Как вызов. Как способ купить его внимание. — Пусть попробует, — пробормотал Натаниель, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Была только усталость. Бесконечная усталость. Натан шагнул вперед, положил руку на плечо сына – осторожно, но твердо. Его лицо выражало решимость. — Он не подойдет к тебе, сын. Я позабочусь. Нейтон позаботится. — Он вынул из кармана небольшую коробочку. — А это… от нас. Настоящее. — Он открыл ее. Внутри лежал браслет из черного титана, тонкий, почти невесомый. На внутренней стороне – крошечный экранчик и кнопка. — Трекер. Спутниковый. Нажмешь кнопку – сигнал с координатами идет мне, Нейтону и Эндрю. Батарея – год. Носи. Всегда. Натаниель взял браслет. Он был легким, гладким. Не похожим на те дурацкие часы. Полезным. Он кивнул, застегнул его на запястье. Эндрю, наблюдавший за этим, тоже кивнул одобрительно – кратко, но ясно. Нейтон протянул свою коробку – скромную, в темной бумаге. — А это от меня. Новые перчатки. Спецзаказ. Говорят, лучше прежних. Попробуешь, когда Эбби разрешит. И на поле тебя будет ждать новая тренировочная клюшка, та, о которой ты говорил в том месяце.— Он улыбнулся, но в глазах была тревога. Ичиро молча протянул плоский пакет. Натаниель открыл его. Внутри – старая книга в кожаном переплете. «Сказание о Гэндзи». Оригинальное издание. На титульном листе – дарственная надпись, столетней давности. Бесценное. Настоящее. — Спасибо, — прошептал Натаниель, его пальцы осторожно коснулись страниц. Это был подарок, который говорил о знании его души, а не о его цене. Они стояли в холле, окруженные абсурдной роскошью ненужных даров, запахом дорогих цветов и тенью новой, смертельной игры, которую Натаниель невольно начал. Но здесь, рядом с отцом, братом и Ичиро, с простыми, важными подарками в руках, он на миг почувствовал… не безопасность. Но точку опоры. Маленькую. Хрупкую. Но свою. Эндрю стоял рядом, его плечо почти касалось плеча Натаниеля. Тень. Якорь. Страж. И сейчас этого было достаточно. Почти. *** Воздух в зале вибрировал от криков болельщиков, гудел адреналином и запахом пота, лака для паркета и… свободы. На скамейке запасных Натаниель сидел, закутавшись в оранжевую куртку команды поверх формы. Его пальцы бессознательно сжимали край скамейки, костяшки белели. Каждый рывок игроков на паркете, каждый удар по мячу отзывался в нем эхом – не болью в боку (хотя она и пульсировала тупым напоминанием), а жгучим желанием быть там. Сражаться. Вести. Но он был здесь. Прикованный к скамейке приказом Эбби и ледяным взглядом Эндрю, который перед игрой лишь бросил: «Шевельнешься – привяжу к перилам». И все же… Натаниель почти не чувствовал себя бесполезным. Потому что команда играла. Играла его игрой. Кевин, без своей привычной тени-плеймейкера рядом, был яростен, как загнанный зверь. Его длинные ноги покрывали поле, пасы были резкими, точными, выверенными до миллиметра. Он брал на себя игру, организовывал атаки, и в его зеленых глазах горел не только фанатизм, но и ответственность. За них. За него. А Сет… Сет Гордон был откровением. Весь его едкий сарказм, вся агрессия, которую Натаниель так старательно направлял в русло тренировок, выплеснулась на паркет. Он играл так, будто кожу на нем содрали, обнажив стальные нервы и звериный инстинкт. Он использовал все. Каждый прием, каждую уловку, каждую мелочь, которой Натаниель его мучил на ночных тренировках. Он подкатывал на грани фола, отбирая мяч с хирургической точностью, которую раньше считал ниже своего достоинства. Его передачи были неожиданными, острыми, как бритва. Он провоцировал, выманивал, создавал пространство. И когда он, получив пас от Дэн, ворвался в зону соперника и вколотил мяч в сетку мимо ошеломленного вратаря «Терьеров» – Натаниель не смог сдержать короткого, резкого выдоха. Почти восхищения. Но настоящим магнитом, точкой, от которой Натаниель не мог оторвать взгляд, были ворота. Эндрю Миньярд. Он не просто стоял там. Он парил. Его невысокая, коренастая фигура казалась центром вселенной, откуда исходили невидимые нити контроля. Каждое его движение было выверено, экономично, лишено суеты. Он читал игру на пять ходов вперед. Блокировал удары, от которых, казалось, не было спасения, не силой, а расчетом, предвидением. Его отбивы были не просто спасением – они были началом новой атаки, точным пасом на Мэтта или Жана. Он ловил мячи в прыжке, падал, вскакивал, снова занимал позицию – машинально, без эмоций, но с такой яростной концентрацией, что от него исходило почти физическое сияние. Когда после особенно безнадежного, на первый взгляд, удара «Терьеров» он поймал мяч в ловушку перчатки, вжав его в грудь, и медленно поднялся, его карие глаза на долю секунды встретились с Натаниелевыми через весь зал. В них не было триумфа. Было: Видел? Я играю. Как обещал.Натаниель едва заметно кивнул. Его сердце сжалось от чего-то острого и теплого одновременно. На трибуне, прямо за скамейкой запасных, сидели Натан, Нейтон и Ичиро. Натан, обычно сдержанный до холодности, хмурился, когда «Терьеры» атаковали, и сжимал кулаки при удачных действиях «Лисов». Нейтон не скрывал эмоций: вскакивал, кричал что-то невнятное и ободряющее, хлопал отца по плечу. А Ичиро… Ичиро Морияма сидел, как статуя. Но Натаниель видел. Видел, как при точном ударе Кевина, принесшем второй гол, Ичиро чуть склонил голову – почти незаметный кивок одобрения. Видел, как когда Жан, в очередной раз проявив свою хищную грацию и нечеловеческую реакцию, перехватил смертельный пас и вывел мяч из зоны опасности, уголки строгих губ Ичиро дрогнули. Чуть. Почти неуловимо. Но это было. Признание. В перерыве между периодами Натаниель, перегнувшись через спинку скамейки, поймал взгляд Ичиро. — Прости, — сказал он, голос перекрывал гул зала, но Ичиро услышал. В его глазах был холодный, оценивающий свет. — Кажется, в этом году мы заберем у твоих воронят первое место. Окончательно. Ичиро не изменился в лице. Он лишь слегка приподнял бровь. Его темные глаза сверлили Натаниеля. — Я буду смотреть, — ответил он, его голос был тихим, но Натаниель услышал каждое слово. В нем не было угрозы. Был вызов. Обещание борьбы. Чистый азарт. Нейтон, услышав это, расплылся в широкой, счастливой улыбке, глядя то на брата, то на Ичиро. Финал. Свисток. 4:1 в пользу «Лисов».  Зал взорвался оранжевым штормом. Игроки, мокрые, запыхавшиеся, сияющие, столпились на поле, хлопая друг друга по плечам, по шлемам. Кевин, выглядящий так, будто пробежал марафон, подошел к скамейке, его зеленые глаза искали Натаниеля. Сет, с лицом, заляпанным потом и ухмылкой победителя, что-то кричал Жану. Эндрю уже снял шлем, его пепельные волосы слиплись, лицо было мокрым, но абсолютно спокойным. Он лишь кивнул Натаниелю: Видел? Справились. Ваймак сиял, как новогодняя елка, что-то крича в ухо Эбби. Эбби улыбалась, но ее взгляд уже искал Натаниеля, оценивая его бледность. **** Воздух гудел от голосов журналистов, щелчков фотокамер и запаха пота, лака для волос и возбуждения. Команда еще не вошла – Ваймак задерживал их в раздевалке для краткого напутствия. Но дверь приоткрылась, и в проеме возникли трое: Натаниель Весниски, бледный, но с горящими голубыми глазами, зажатый между Жаном Моро и Кевином Дэем. Натаниель почти не опирался на них физически, но их присутствие по бокам было щитом, стеной. Толпа журналистов ахнула, потом взорвалась вспышками и криками: — Натаниель! Мистер Весниски! Сюда! — Что случилось? Почему вы не играли? — Правда, что вы были ранены? -По нашим данным вы попали в больницу на каникулах! Натаниель невозмутимо прошел к выделенному для интервью столику, усадил Жана и Кевина по бокам от себя (те обменялись красноречивыми взглядами) и устроился сам. Он откинулся на спинку стула, его поза была расслабленной, почти небрежной, но в глазах горел холодный, острый огонек. — Тише, тише, дамы и господа, – его голос, чуть хрипловатый, перекрыл шум. Он сделал легкий, успокаивающий жест рукой. – Со мной все в порядке. Просто… знаете, каникулы. – Он усмехнулся, уголки губ задорно поднялись. – Немного приключений. Меня похитили, вышло так, что нож оказался рядом с селезенкой. Неудобно. – Он пожал плечами, как будто рассказывал о спущенном колесе. – Эбби, наш ангел-хранитель, запрещает мне бегать, прыгать и вообще дышать слишком глубоко, пока это ножевое… недоразумение не заживет. Скучно, но что поделать. В комнате повисла тишина, нарушаемая только щелчками камер. Журналисты переглядывались. Похитили? Нож? Селезенка? И он говорит об этом так… легко? Кевин смотрел в пол, Жан напряженно выпрямил спину. Где-то у стены, в тени, возникла невысокая фигура в чистой, но мятой футболке поверх спортивных штанов, с мокрыми пепельными волосами. Эндрю. Он прислонился к стене, скрестил руки, его карие глаза были прикованы к Натаниелю, как прицел. Натаниель поймал этот взгляд, едва заметно кивнул, и продолжил, его голос набрал силу, стал резче, острее: — Но вы видели игру? – Он обвел взглядом журналистов, его голубые глаза сверкали. – Видели этих двоих? – Он хлопнул по плечам Жана и Кевина. – Жан. Кевин. Знаете, откуда они? – Он сделал драматическую паузу. – конечно, знаете. Из «королевской свиты» самого Рико. Из «Воронов». – Он произнес это слово с язвительной сладостью. – И знаете, что сделал их бывший… благодетель на Рождественском банкете? Прислал мне милый подарочек. – Натаниель улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли тепла. – Я думаю, я ему тоже кое-что отправлю в ответ. Что-то громкое. Что-то оранжевое. И, думаю, сегодня Рико должен был понять раз и навсегда: «Лисы» – это не «неудачники», которыми он нас величает. – Он наклонился вперед к микрофонам, его голос стал тише, но от этого только опаснее. – Это команда, которая в этом году заберет первое место. И не только в чемпионате. Мы заберем все. Абсолютно все. Шум в комнате нарастал. Вопросы сыпались градом. Натаниель отмахивался, как от назойливых мух, его энергия была заразительной, почти истеричной. Он был «навеселе» – не от алкоголя, а от адреналина победы, от своей дерзости, от власти над этой толпой. — Жан! Кевин! – крикнул он через шум. – Развлекайте народ, ладно? Я на минуточку. Он вскочил со стула (Жан и Кевин лишь вздохнули, привычно принимая на себя атаку вопросов) и, двигаясь с удивительной для его состояния легкостью, пробился сквозь толпу к двери. Он высмотрел Сета Гордона, который пытался затеряться у стенки, явно не ожидая внимания. — Гордон! – Натаниель громко позвал, привлекая всеобщее внимание. Он схватил ошарашенного Сета за плечо и потащил обратно к столику. – Вот этот парень! – объявил Натаниель, вталкивая Сета на свое только что освободившееся место рядом с Жаном. – Вы видели, как он играл? На грани фола? Да он там жил! Он использовал ВСЕ, чему я его учил! Каждый прием, каждую мелочь! – Натаниель говорил с неподдельным, почти диким восхищением, его глаза горели. Сет покраснел, пытался отнекиваться, но Натаниель не слушал. – Он был… идеален! Просто идеален сегодня! Красиво? Опасно? Да! Но это наша игра! Это «Лисы»! Запомните его имя! Сет Гордон – кость в горле всех защитников лиги! Он хлопал Сета по плечу, смеялся, его голос звенел. Он парил над комнатой, над болью, над усталостью. Он был центром вселенной в этот момент. Журналисты ловили каждое слово, камеры жужжали. Жан тихо хмыкнул. Кевин едва сдерживал улыбку. Эндрю у стены не шелохнулся. Его карие глаза наблюдали за этим представлением с привычной, каменной невозмутимостью. И вот, когда Натаниель, запыхавшийся, с горящими щеками, собирался ввернуть еще что-нибудь эпатажное про будущее чемпионство или глупость Рико, Эндрю оттолкнулся от стены. Он прошел через толпу журналистов, которые расступились перед его молчаливой, компактной фигурой, излучающей неоспоримый авторитет. Он подошел к Натаниелю, который уже повернулся к нему, все еще с сияющей, чуть безумной улыбкой. Эндрю не сказал ни слова. Он просто протянул руку и крепко ухватился за подол Натаниелевой футболки. Тяжелый, влажный взгляд его карих глаз говорил все: Хватит. Шоу окончено. Натаниель посмотрел на него. Улыбка на его лице не погасла, но смягчилась, стала теплее, настоящей. Он кивнул. Один раз. Без возражений. Без вопросов. Плевать куда. Главное – с Эндрю. И он позволил Эндрю развернуть себя и повести к выходу, мимо ошарашенных журналистов, мимо улыбающихся Жана и Кевина, мимо растерянного, но вдруг смущенно гордого Сета. Натаниель шел, слегка припадая, но его плечи были расправлены, а на лице сияло выражение чистой, почти детской радости. От победы. От дерзости. От того, что его «страж» был рядом, чтобы вовремя остановить полет и увести домой. ****** Черный автомобиль, гладкий и безмолвный как тень, съехал с шоссе на грунтовку. Натаниель, полулежавший в кожаном кресле пассажира, узнал каждый поворот дороги еще до того, как фары выхватывали из темноты знакомые очертания деревьев. Он не спрашивал. Не нужно было. Он знал. Он знал. Двигатель умолк на поляне, где когда-то валялись коробки от пиццы и пустые стаканчики от мороженого. Тишина обрушилась – густая, почти осязаемая, нарушаемая только шелестом замерзшей листвы под легким ветерком и далеким криком ночной птицы. Воздух ледяной, кристально чистый, обжигал легкие после духоты интервью-рум, сладковатой вони цветов и выхлопных газов парковки. Эндрю вышел первым. Его движения были бесшумными, экономичными. Он открыл пассажирскую дверь, не предлагая руку, просто стоял рядом, создавая пространство для опоры, если понадобится. Натаниель выбрался, подавив стон – тупая волна от швов накрыла его. Он оперся о холодный борт Lexus, глотая морозный воздух. Из багажника Эндрю достал два пледа. Один – большой, грубоватый, в клетку. Второй – поменьше, плотный, шерстяной. Без лишних движений он расстелил клетчатый плед на капоте машины, сгладил складки ладонью с привычной для него, почти хирургической точностью. Кивнул Натаниелю. Тот, преодолевая слабость, залез на капот. Холод металла пробивался сквозь ткань, но это было хорошо. Ясно. Реально. Он устроился, прислонившись спиной к лобовому стеклу. Эндрю забрался следом, неловко, но уверенно. Не садясь вплотную, но достаточно близко, чтобы их плечи почти соприкасались. Шерстяной плед накрыл Натаниеля целиком, от подбородка до колен. Эндрю подоткнул края с неожиданной, почти навязчивой тщательностью, будто возводил последнюю линию обороны против мира. Потом откинулся сам, уставившись в черноту леса перед капотом. Тишина. Не пауза. Не ожидание. А живое, дышащее пространство между ними. Лес. Звезды – бесчисленные, ледяные бриллианты на бархате неба. И только их дыхание, парящее в морозном воздухе. Натаниель запрокинул голову. Закрыл глаза. Вдыхал. Выдыхал. Чувствовал, как колючая проволока напряжения дня – эти дурацкие ключи, ледяное равнодушие Стюарта, вынужденное бездействие на скамейке, безумный адреналин интервью – медленно, мучительно разжимает свои тиски. Здесь, под этим небом, рядом с этим молчаливым вулканом, можно было просто быть. Без масок. Без игр. Он открыл глаза. Повернул голову. Эндрю смотрел не в лес, а прямо на него. В лунном свете его карие глаза казались бездонными, как ночь. Ни стены. Ни льда. Просто… присутствие. Полное и неоспоримое. По губам Натаниеля поползла глупая, широкая, совершенно неконтролируемая улыбка. Он не стал ее прятать. — Спасибо, — выдохнул он. Голос был тихим, хрипловатым от усталости, но в нем не было ничего, кроме чистого, облегченного счастья. За что? За машину? За плед? За то, что выкрал его ото всех? За то, что привез сюда? За то, что рядом? За все. Просто – спасибо. За то, что знал. За то, что дал ему эту тишину, этот воздух, этот момент – быть просто собой. С ним. Эндрю не ответил. Но его плечо, касавшееся Натаниеля, чуть расслабилось. Он опустил руку в карман куртки. Достал маленькую черную коробочку из мягкой кожи. Открыл. Внутри, на черном бархате, лежало кольцо. Тонкое, матово-черное. Ни камней. Ни гравировки. Суровое. Твердое. Как клинок. Он вынул его и протянул Натаниелю. Без слов. Без объяснений. Натаниель взял кольцо. Металл был холодным, тяжелым. Он покрутил его в пальцах, чувствуя вес. Улыбка стала кривой, озорной. — Это… предложение? — спросил он, голос все еще хриплый, но в нем звенел смешок. — Прямо тут, на капоте? Без коленопреклонений? Эндрю хмыкнул. Коротко. Глухо. Почти с презрением к самой идее. — Это просто кольцо, идиот. — Но его собственная левая рука, лежавшая на колене, вдруг разжалась. На безымянном пальце, там, где оно обычно пряталось под вратарской перчаткой, сидело точно такое же черное, матовое кольцо. Простое. Одинаковое. Метка. Натаниель замер. Улыбка сползла. Дыхание перехватило. Удивление? Нет. Потрясение. Глубокое и тихое. Он посмотрел на кольцо в своей руке. Потом на кольцо Эндрю. Самое простое. Самое явное. Самое неопровержимое доказательство их… этого. Связи. Принадлежности. Не клятвы. Не обещания. Факт. Как шрамы на его ребрах. Как ярость в его душе. Как это хрупкое счастье здесь, на морозе. Он медленно, не отрывая взгляда от Эндрю, надел кольцо на безымянный палец левой руки. Оно легло идеально, как влитое. Холод металла быстро сменился теплом его кожи. Он сжал кулак, почувствовав новый вес, его неоспоримое присутствие. Потом разжал и протянул руку, положил свою ладонь поверх руки Эндрю, лежащей на колене. Пальцы с черными кольцами – рядом. Одинаковые. Эндрю не отдернул руку. Не отвернулся. Его карие глаза держали голубые. В них мелькнуло что-то – не улыбка, но смягчение. Глубокое и редкое. Он перевернул свою руку, сцепил пальцы с Натаниелевыми. Кольца соприкоснулись. Тихо. Твердо. — Вечеринка с Лисами, — проговорил Эндрю наконец, его голос был низким, сливающимся с шепотом леса. — Празднование победы. И поджог этих четырнадцати кусков металлолома… — Он сделал микро-паузу, его большой палец слегка провел по костяшке Натаниеля под кольцом. — …переносятся. На завтра. Сегодня только это. — Он кивнул в сторону звезд, леса, их сплетенных рук. — Только здесь. Натаниель кивнул. Он снова откинулся на холодное стекло, укрылся пледом, сцепив пальцы с Эндрю. Боль была терпимой. Холод – нестрашным. А на пальце лежало черное кольцо – простое, матовое, тяжелое. И настоящее. Как человек рядом. Как этот момент. Он закрыл глаза, чувствуя редкую, абсолютную усталость и абсолютный покой. Сегодня только это. Только лес. Только звезды. Только Эндрю. И его кольцо на пальце. И это было больше, чем все подарки мира. Больше, чем все победы. Это было его. Настоящее. Гостиная общаги "Лисов". Утро после Дня Рождения. Хаос благородных безделушек достиг апогея. На полу громоздились горы шелковой бумаги, золотых лент и пузырчатой пленки, из которых, словно артефакты из гробницы фараона, Дэн, Рене и Эллисон (с помощью Ники как грубой силы) извлекали очередные шедевры безвкусия: позолоченные часы-глобус, набор хрустальных бокальчиков для коньяка размером с наперсток, еще один абстрактный "шедевр" из нержавеющей стали. — Блин, Нат, — Эллисон ткнула пальцем в огромную коробку, из которой торчала золоченая морда какого-то мифического зверя. — Это что, статуя? Для сада? У тебя есть сад? — Выкидываем в сад соседей, пусть пугаются, — буркнул Натаниель с дивана.  Он полулежал в гнезде из подушек, лицо бледное, но с циничной искоркой в глазах. Черное матовое кольцо на левой руке казалось единственным адекватным аксессуаром во всей этой роскошной помойке. Рядом, на полу, прислонившись спиной к дивану, сидел Эндрю. Его карие глаза были прищурены, тело расслаблено, но излучало привычную бдительность. Его собственное черное кольцо тускло поблескивало. Сет лениво вертел в пальцах ключ от «Астона Мартина».  — Может, машины все же подожжем сегодня? А то места уже нет. — Подожгутся сами от стыда за своих владельцев, — парировал Натаниель, наблюдая, как Мэтт пытается систематизировать ворох поздравительных открыток с логотипами банков и корпораций. — Аарон, гитару выбрал? Кевин, определился с яхтой? Бери ту, что длиннее. В этот момент Рене, копошащаяся у стопки коробок среднего размера возле книжной полки, воскликнула: — Ого, посмотрите на почерк! Такой… красивый. Каллиграфичный. Как будто пером выведено. Она протянула небольшую, аккуратную коробку из темного, гладкого дерева. Никаких вычурных лент, только простая черная шелковая нить, завязанная бантом. На крышке – два инициала, выведенные тем же изящным, безупречным почерком: «Н.В.». Все слегка притихли, инстинктивно почувствовав смену атмосферы. Натаниель, только что цинично раздававший яхты, замер. Его расслабленность испарилась мгновенно. Взгляд стал острым, ледяным. Он протянул руку. — Дай сюда. Рене, слегка опешив от тона, осторожно передала коробку. Натаниель взял ее. Дерево было гладким, холодным. Он узнал этот почерк. Как узнавал каждый шрам от тонкого, хирургического лезвия. Лола. В голове мелькнуло: Неужели?.. Но он тут же отбросил слабую надежду. Она – Лола. Она сумасшедшая. Она способна на все. Он сдернул черную нить, поддел ногтем крышку. Заглянул внутрь. И... усмехнулся. Коротко, сухо, без тени веселья. — О, — произнес он, захлопывая коробку с резким щелчком. Все вздрогнули. Он посмотрел на них поверх крышки, его голубые глаза были холодны и предупреждающи. — Окей. Все, у кого слабые нервы или романтичные представления о моем детстве – лучше отвернитесь. Прямо сейчас. Серьезный совет. — Да что там такое? – не удержалась Эллисон, ее дымчато-серые глаза широко раскрылись от любопытства и тревоги. Натаниель не ответил. Он осторожно сполз с дивана, опустился на пол рядом с Эндрю, их плечи почти соприкоснулись. Поставил коробку перед собой на ковер. — Я предупредил, – повторил он тихо, но четко. – Там… мое детство. Включая Лолу. Во всей красе. Не шутка. Лучше не смотреть, если не хотите кошмаров. Он снова открыл коробку. На этот раз медленно. И высыпал часть содержимого на ковер перед собой. Фотографии. Десятки поляроидных снимков, выцветших, с характерной белой каймой. Комната замерла. Дыхание сперло. Нормальность (редкая): Вот он, лет шести, с Нейтоном. Они сидят на ступеньках огромного дома, пускают мыльные пузыри. Натаниель смеется, веснушки яркие, глаза сияют. Вот он чуть старше, отец – Натан – подбрасывает его в воздух у бассейна. На лице Натана – редкая, открытая улыбка, у Натаниеля – восторг и доверие. Вот он, лет десяти, спит, свернувшись калачиком в огромном кресле с книгой на коленях. Мир. Покой. Лола: А вот… Лола. Вот он, лет восьми, сидит у нее на коленях. Она обнимает его, ее лицо улыбается в камеру, но ее руки сжаты на его руках слишком крепко, пальцы впиваются в кожу. Его глаза широко открыты, в них – не комфорт, а застывший, загнанный испуг. Вот крупный план его ребер – тонких, детских. На коже – свежий, темно-багровый шрам. Идеально ровные линии складываются в каллиграфические «LM». Кожа вокруг воспаленная, стянутая.  Ему семь. Вот он стоит спиной к камере, его рубашка снята. Спина – ландшафт из старых и свежих тонких шрамов, сеть Лолиного «искусства». Его голова повернута в профиль, взгляд пустой, устремленный в стену. Мэри: И вот Мэри. Не сцены пыток, но… Вот она обнимает его. Ее объятие похоже на захват, ее пальцы впиваются в его плечи, ее лицо прижато к его виску – не нежность, а обладание. Его тело напряжено до предела, глаза испуганно смотрят куда-то в сторону.  Вот она ведет его за руку по какому-то коридору, его ноги едва поспевают, лицо бледное, губы сжаты.  Вот она наклоняется к нему, что-то говорит, тыча пальцем. Его взгляд полон животного страха и покорности. Кадры "материнской любви", от которых стыла кровь. Под слоем фотографий лежал небольшой, потрепанный кожаный блокнот с металлической застежкой. Натаниель узнал его мгновенно. Дневник оценок Лолы. И конверт. И… клинок. Идеальной формы, из темной, матовой стали, без рукояти – чистое острие смерти. Он лежал среди фотографий, как змея, свернувшаяся кольцом. Натаниель знал – он идеально ляжет в его руку. Перерезать глотку Лоле им будет легче легкого. Вызов. И обещание. — Целая коробка работы для Би, — пробормотал Натаниель, его голос звучал странно ровно на фоне этого кошмара. — Чудесный подарок. Би, психотерапевт команды, сидевшая рядом с Ваймаком и Эбби, не дернулась, не ахнула. Ее лицо было профессионально спокойным, но глаза внимательно изучали Натаниеля, а не фотографии. Она встала, подошла к нему, осторожно обходя разложенные снимки. Не села рядом на диван, а опустилась на корточки сбоку, на уровне его плеча. — Натаниель, — ее голос был тихим, но четким. — Хочешь ли ты это читать? Сейчас? Здесь? — Она кивнула на конверт. Натаниель фыркнул, коротко и цинично. — О, она пишет мне так много писем, кажется, она влюблена в меня. Безответно, — он усмехнулся, но в усмешке не было веселья, только горечь и усталость от этой извращенной одержимости. — Давай. Что еще она там накалякала. Он вскрыл конверт. Тот же каллиграфический почерк. Те же слова, но теперь пронизанные яростью после его требования к Стюарту и его саморанения: «Мой дорогой Натаниель, С Днем Рождения, милый. Ты растешь. Становишься… дерзким. Поистине достойно крови Малькольм. Но… – Его взгляд скользнул по следующим строчкам, и его лицо на миг исказила гримаса. – Твой собственный подарок себе? Нож в бок? Глупо. Безрассудно. БЕЗВКУСНО. Ты – мое величайшее творение, мое совершенство. Твое тело – мой храм. Осквернять его так… это кощунство, Натаниель. Не переживай, я… исправила это. Тех, кто осмелился прикоснуться к тебе, кто позволил себе стать причиной твоей боли… – Натаниель почувствовал, как Эндрю рядом с ним напрягся, уловив изменение в его дыхании. – Я вскрыла их глотки за тебя. Аккуратно. Они не имели права дышать тем же воздухом, что и ты. Ты – мое дитя. Моя кровь на твоих руках – это лишь возвращение долга мирозданию. Не прячься за этих… милых зверят. Они не поймут глубины нашей связи. Никогда. Твой клинок ждет. Я жду. С любовью, вечностью и холодом стали, Твоя Лола.» Натаниель опустил письмо. Он не прятал фотографии. Не прятал блокнот. Не прятал клинок. Он сидел, уставившись в пустоту поверх груды подарков, его лицо было маской из льда. Но под ней бушевал вулкан – ярость, отвращение к ее "заботе", леденящий ужас от ее действий ("вскрыла глотки") и… ледяная решимость. Он почувствовал, как все взгляды прикованы к нему. К фотографиям. К письму. К клинку. Он медленно поднял голову. Обвел взглядом их лица. Эллисон был в ярости, щеки раскраснелись от гнева. Дэн была мертвенно бледна, ее умные глаза быстро анализировали кошмар, губы плотно сжаты. Рене прижалась к Ники, который смотрел на фотографии с немым, свирепым шоком. Мэтт сжимал кулаки так, что белели костяшки. Аарон смотрел на Натаниеля, его лицо выражало боль и ярость. Кевин уставился на фото с клеймом, его плечи напряжены до предела. Жан смотрел прямо на клинок, в его серых глазах горел холодный, смертоносный огонь. Сет был серьезен, как могила, его привычный скепсис испарился. Эбби тихо изучала все это, прижав платок ко рту, Ваймак сидел, сжав кулаки так, что костяшки побелели, его лицо было багровым от бессильной ярости. Би сидела рядом с Натаниелем, ее лицо было сосредоточенным, профессиональным, но в глазах читалась глубокая печаль и понимание всей глубины травмы. Эндрю… Эндрю не смотрел ни на что, кроме Натаниеля. Его карие глаза были прикованы к профилю Натаниеля, в них бушевала буря – ярость, защита и абсолютная, бескомпромиссная готовность. Его колено твердо прижалось к колену Натаниеля. Якорь. Страж. Натаниель глубоко вдохнул. Его голос, когда он заговорил, был удивительно ровным, лишь слегка хриплым от напряжения: — Видите? Весело, правда? – Он махнул рукой над разложенным кошмаром. – Добро пожаловать в мой личный ад. Лола всегда умела удивить. – Он посмотрел на Би. – Доктор, считайте, что это наша домашняя работа. Объемная. Никто не ушел. Никто не отвернулся. Никто не закричал. Они сидели и стояли вокруг. Плотным кольцом. Молчаливым. Солидарным. Его «Лисы». Его тренеры. Его Эндрю с адом в глазах и черным кольцом, прижавшимся коленом к его колену. Они видели. Они знали. Они приняли.  Потому что они были его семьей. Такие же чокнутые, как и он сам. Готовые к бою. Готовые к Лоле. И к любым демонам из его прошлого. Вместе. Гостиная общаги "Лисов". День после Дня Рождения. Послеобеденное время. Тяжелая, гнетущая атмосфера после вскрытия коробки Лолы постепенно рассеивалась, как ядовитый туман. Фотографии, блокнот и клинок были аккуратно собраны обратно в ту самую деревянную коробку Би  — Работа на следующие десять сессий, Натаниель. Как минимум. - сухо заметила она, уходя вместе с этой коробкой, Ваймаком и Эбби.  Натаниель сам сказал ей забрать это. Он принял роль Би в своей жизни - а так, ей проще будет его понимать. Клинок он отдал Эндрю, а тот забрал себе без слов, спрятав куда-то на поясе – холодное напоминание о предстоящем. Команда, побледневшая и притихшая, медленно возвращалась к жизни, к остальному, "нормальному" хаосу подарков. И вот, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая комнату в теплые золотистые тона, настал черед их подарков. Не роскоши. Не показухи. А настоящего. Аарон подошел первым, чуть смущенно, с небольшой коробкой в руках. Рядом стояла Кейтлин, улыбаясь. Она подошла относительно недавно и даже не подозревала о том, что происходило здесь ранее.  — Эм, Нат, — начал Аарон, почесывая затылок. — Мы в курсе, что у тебя там миллиарды, и что захочешь – купишь хоть остров... — Кейтлин толкнула его локтем. — ...но на день рождения все-таки надо дарить подарки! Нормальные! — Он протянул коробку. Внутри лежали две изящные стеклянные банки с чаем. Не пыль в пакетиках, а крупнолистовой, ароматный. На одной – "Молочный Улун Премиум", на другой – "Эрл Грей Мадам Грей". Именно те сорта, которые Натаниель чаще всего заваривал себе в пентхаусе или брал с собой на выездные игры. Он ненавидел чай в пакетиках и ненавидел эту свою черту. Британские корни, хоть так, но проявлялись. — Чтобы не кончался, — пояснила Кейтлин мягко. — Знаем, ты его ценишь. Натаниель взял банки. Его пальцы с черным кольцом обхватили прохладный металл. Он кивнул, не скрывая легкой улыбки. — Спасибо. Очень кстати. Мой запас как раз на исходе. Дэн подошла следом, с аккуратной стопкой книг в мягких, но качественных обложках. — Ты упоминал, что хочешь их прочесть, но руки не доходили, — сказала она, ее карие глаза смотрели прямо. — "К востоку от Эдема" Стейнбека. "Сто лет одиночества" Маркеса. И... — она положила сверху книгу в темно-синем переплете, — ...новый перевод "Сказания о Гэндзи". Чтобы было с чем сравнивать подарок Ичиро. Натаниель взял книги, перелистал страницы "Гэндзи". Искреннее удивление мелькнуло в его глазах. — Спасибо, Дэн. Буду сравнивать. Тщательно. Эллисон и Сет подошли вместе, что уже было событием(Они опять поссорились.). Сет нес большую сумку-шопер. — Ладно, Веснински, — начала Эллисон с привычной напористостью, но без ехидцы. — Мы с Гордоном поспорили, доживешь ли ты до тридцати, не купив себе ничего, кроме черных футболок и спортивных штанов. — Сет фыркнул, но не стал спорить. — Так что вот. — Она вытащила из сумки несколько вещей: пару качественных, мягких худи темно-синего и глубокого серого цветов (не черные!), несколько футболок из плотного хлопка без кричащих логотипов, но с интересным кроем, и... теплую, стильную куртку-бомбер оливкового цвета. — Базовый набор для цивилизованного человека. Чтобы хоть иногда не выглядеть как беглый пациент психушки. Натаниель потрогал ткань бомбера. Улыбнулся. — Оливковый? Смело. Но... спасибо. Попробую не испортить. Рене вручила ему маленькую коробочку, сделанную своими руками и украшенную радужными нитками. Внутри лежали несколько фенечек из паракорда: одна в оранжево-бело-черных цветах "Лисов" с маленьким брелоком в виде клюшки, другая – черно-золотая ("Цвета твоей души, мрачный принц!"), третья – с переплетенными синими и рыжими нитями ("Море и огонь! Как ты!"). — Носи на здоровье! — весело сказала Рене. — Или не носи. Но они есть! Мэтт, Ники, Жан и Кевин добавили свои скромные, но нужные дары: новый набор ручек для скетчей (Мэтт знал о его редких, но увлеченных попытках рисовать), сертификат в любимый круглосуточный суши-бар (Ники), профессиональный массажер для спины (Жан – "Чтобы меньше хрустело"), и редкое, коллекционное издание правил экси с автографами первых чемпионов (Кевин – "Для вдохновения, когда вернешься на поле"). Обед, заказанный в любимой пиццерии команды, прошел шумно, но по-домашнему. Натаниель, сидя в центре, окруженный горами подарков и своей командой, выглядел... расслабленным. По-настоящему. Он благодарил за каждый пустяк искренне, без привычной язвительности. Даже Сету сказал "спасибо" без подковырки. Разговор тек легко, перескакивая с темы на тему – от вчерашней игры  — Сет, этот твой дриблинг – чистой воды фол, но красиво!  До абсурдности некоторых подарков.  — Кому вообще пришло в голову подарить надувного розового фламинго в натуральную величину? Пока Мэтт, доедая кусок пиццы, не спросил, глядя в окно на забитую до отказа парковку общаги: — Нат, вот серьезно. Что ты будешь делать со всем этим... автопарком? Они занимают буквально... всю парковку. И соседи уже жалуются. Натаниель вздохнул, отодвинул тарелку. По комнате прокатился смешок. — Ладно, — сказал он, разводя руками. — Предложение. Кому нужна машина? У меня 14 лишних. Выбирайте любую. Серьезно. — Он увидел недоверчивые взгляды. — Или... да, вариант с костром все еще в силе. Костер выйдет знатный, греться будем до весны. Голосуем? — Дом! — вдруг выпалила Эллисон, вспомнив. — Ты вообще не упомянул про дом! Стюартовский особняк! Что с ним? Команда оживилась. Да, дом. Натаниель поморщился, как от зубной боли. — Ах, да. Дом. — Он провел рукой по лицу. — Пятнадцать комнат. Два гектара земли. Бассейн, который нужно чистить. Охрана, которую нужно кормить. Мне это... не нужно. Совсем. — Его голос стал тверже. — Мне хватает пентхауса, который отец с Нейтоном дали. Он... нормального размера. А находиться в том доме... — он сделал жест, будто отгоняя назойливую муху, — ...я даже не собираюсь. Мысль о том, что там все куплено Стюартом... фу. — Так что с ним? — спросил Кевин, его зеленые глаза изучали Натаниеля. — Сожжешь тоже? Натаниель усмехнулся. — Продам. А деньги... отправлю обратно Стюарту. Чеком. С пометкой "Возврат ненужного". Пусть тратит на свои маниакальные попытки купить родственную любовь. — Он махнул рукой в сторону окна. — Машины... часть от его партнеров, часть от партнеров отца, часть вообще черт знает от кого. Я даже не разберусь. Так что... кто хочет – берите ключи. Остальные... пойдут на металлолом. Или на тот самый костер. Решим завтра. Сегодня... — он посмотрел на стол, заваленный коробками от пиццы, чашками, своими скромными, но такими важными подарками, на лица друзей, — ...сегодня достаточно. Он откинулся на спинку стула, его рука с черным кольцом лежала на столе рядом с кружкой правильного чая от Аарона и Кейтлин. Было шумно, тесно, пахло сыром и колой. И это было... идеально. Настоящее. Его. Без миллиардов, без особняков, без сумасшедших дядь. Просто команда. Его Лисы. Его семья. И черное кольцо на пальце, напоминающее о том, кто сейчас ждет его в их комнате. Пентхаус Натаниеля. Верхний этаж. Вечер. Воздух гудел от смеха, музыки (негромкий, ритмичный бит, выбранный Ники) и плотного смешения запахов: горячая пицца с пепперони, соленые чипсы, сладкие кексы, которые Рене испекла сама и теперь гордо демонстрировала. Столы буквально ломились под тяжестью еды – Натаниель, верный своему обещанию и, возможно, слегка переоценивший аппетиты команды после игры, заказал с явным избытком. Бутылки с колой, соками и несколькими видами чего-то покрепче (для желающих) стояли в серебристых ведрах, наполненных льдом до краев. «Лисы» и Кейтлин заполнили просторную гостиную с панорамными окнами: кто-то кучковался у стола с едой, кто-то развалился на огромных диванах, кто-то подошел к окнам, любуясь зажигающимися огнями ночного города.  Эндрю Миньярд сидел в своем излюбленном углу – на широком подоконнике, спиной к стеклу. Стакан с темной колой почти не двигался в его руке. Он наблюдал за происходящим с каменным, непроницаемым лицом, лишь изредка его карие глаза скользили по фигуре Кейтлин, прислонившейся к Аарону. Микроскопическое движение брови, полное немого, ледяного презрения, было единственной реакцией. Комментарий исчерпан. Натаниель появился из двери своей спальни. Он был в простых черных плавках для плавания и… в черной, слегка мешковатой футболке. Опираясь одной рукой на дверной косяк, он выглядел бледнее обычного, тени под глазами выдавали усталость и остаточную боль, но на губах играла легкая, почти неуловимая улыбка. — Плавки взяли? — спросил он, его голос, чуть хрипловатый, перекрыл общий гул. Он не повышал голоса, но его услышали. — Бассейн внизу наш до полуночи. Администрация предупреждена, охрана усилена вдвое. Можете орать, прыгать и брызгаться сколько влезет. Радостный возглас прокатился по комнате. Никто не бросил даже мимолетного взгляда на его футболку с вопросом, упреком или намеком. Это было их негласное правило, их уважение к его границам. Дэн, Эллисон и Рене тут же исчезли в гостевой ванной комнате, чтобы переодеться. Мэтт и Ники полезли в свои спортивные сумки, стоявшие у стены. Кевин Дэй, мрачно ковырявший вилкой салат «Цезарь», лишь кивнул. Жан Моро стоял у окна, его черные кудри были слегка влажными от душа, он смотрел вдаль, погруженный в свои мысли. Сет Гордон, всегда готовый первым, уже щеголял в ярко-синих плавках, демонстративно потягивая из бутылки холодное пиво. Нижний уровень. Бассейн. Оазис в стиле минимализма: бирюзовая вода, подсвеченная снизу, мягко переливалась; гладкая каменная плитка окружала бассейн; удобные шезлонги с толстыми матрасами стояли полукругом. Воздух был теплым, влажным, насыщенным запахом хлора, смешанным с ароматом дорогого мыла из диспенсеров. Звук плескающейся воды создавал умиротворяющий фон, контрастирующий с гвалтом наверху. «Лисы» постепенно спускались по лестнице. Сет, не теряя времени, с разбегу прыгнул в воду с грохотом и фонтаном брызг, обдав Ники, который как раз спускался следом. Кевин предпочел осторожный путь: он медленно зашел по ступенькам на мелководный конец, явно не будучи большим фанатом плавания. Дэн, Эллисон и Рене, уже в ярких купальниках, нырнули или сползли в воду с визгами и смехом. Мэтт и Аарон с Кейтлин последовали их примеру. Жан спустился последним из группы, предпочитая остаться на бортике, наблюдая. Натаниель спустился последним. Он постоял у самого края бассейна, глядя на резвящихся в бирюзовой воде товарищей. Его рука непроизвольно потянулась к боку, где под тканью футболки пульсировала знакомая тупая боль. Эндрю спустился следом, бесшумной тенью. Он выбрал шезлонг в самом дальнем углу, подальше от зоны активных брызг, и устроился на нем, поставив новый стакан с колой на плитку рядом. Его присутствие было плотным, осязаемым, как броня. — Жарковато тут, — констатировала Эллисон, вынырнув у бортика прямо перед Натаниелем. Ее длинные светлые волосы, темные от воды, прилипли к щекам и шее. Она посмотрела на него, ее дымчато-серые глаза были ясными, без тени давления или ожидания. Она просто констатировала факт, глядя ему в лицо, а не на футболку. Никакого подтекста. Никакого «ну что, снимаешь?». Просто: здесь жарко. Натаниель кивнул. Он поймал взгляд Эндрю через все пространство бассейна. Тот смотрел прямо на него. Карие глаза в полутьме угла были непроницаемы, как всегда, но в них читалось лишь одно: присутствие. Готовность. Опора. Твердая точка в этом мире. Натаниель глубоко вдохнул. Воздух влажный, теплый, с хлоркой. Тупая волна от свежих швов под ребрами напомнила о себе с новой силой. Он почувствовал, как влажная ткань футболки прилипла к спине. Его пальцы нашли нижний край майки. Резким, привычным, почти машинальным движением он схватил ткань и стянул ее через голову одним рывком. Мокрая футболка тяжело шлепнулась на ближайший пустой шезлонг. Тишина. Густая. Тяжелая. Давящая. Вода продолжала тихо плескаться у бортов. Смех, доносившийся от Сета и Ники, резко оборвался. Звук музыки сверху вдруг стал громче, подчеркивая немоту здесь, внизу. Все взгляды – Дэн, вытиравшая лицо полотенцем и замершая с тканью у щеки; Мэтт, застывший на ступеньках, по грудь в воде; Рене, державшая надувной розовый круг и уставившаяся с открытым ртом; Кевин, прищуривший свои зеленые глаза с внезапной остротой; Ники, переставший толкать Жана в воду и замерший как вкопанный; Сет, только что вынырнувший и застывший с водой, стекающей по лицу; Аарон и Кейтлин, сидевшие на краю бассейна и замершие в пол-оборота – все они, как по команде, прилипли к Натаниелю. К его обнаженному торсу. К шрамам. Они были не фотографиями. Они были живыми. Реальными. Плотью и памятью. Под мягким, рассеянным светом бассейна клеймо «МХ» на левых ребрах казалось особенно уродливым – рваные, оплавленные края, глубокие вдавления, как от каленого железа. Клеймо «LM» на правых ребрах блестело глянцево, темно-багровое, каллиграфическое, воплощение хирургически точной жестокости. Сеть тонких, почти перламутровых шрамов Лолы покрывала грудь, живот, бока – как страшные кружева. Десятки сигаретных ожогов – старые, белесые, и более свежие, розоватые – усеивали кожу, особенно густо вокруг клейм. Глубокие, зубчатые рубцы от ударов пересекали лопатки, бока, один особенно страшный, звездообразный – чуть левее солнечного сплетения. Запястья в густых переплетениях белых линий. Тонкая нить на шее. И прямо под ребрами, чуть левее глянцевого клейма «LM» – свежий, ярко-красный, с четкими следами недавно снятых швов и тонкой полосой медицинского клея. Его собственный подарок себе. Шрам от его собственного ножа. И ни капли жалости. Ни в одном глазе. Сначала – шок. Оглушающий. Потом – волна. Волна такой яростной, такой бессильной, такой всепоглощающей ненависти к Мэри Хэтфорд, к Лоле Малькольм, что воздух вокруг физически сгустился. Глаза Жана превратились в узкие ледяные щели, в них горел холодный, убийственный огонь. Сет сжал кулаки так, что костяшки побелели, его привычно саркастичное лицо исказила гримаса чистой ярости. Дэн сглотнула ком в горле, ее умный, аналитический взгляд сканировал шрамы, но в глубине карих глаз бушевало пламя. Мэтт отвернулся на секунду, его доброе лицо напряглось, челюсть сжалась так, что выступили мышцы. Даже Кевин не смог сдержать гримасу – не отвращения к Натаниелю, а от глубочайшего омерзения к тому, что было сделано. Рене прижала руку ко рту, ее глаза стали огромными, наполненными ужасом и гневом. Ярость. Чистая, горячая, разделенная ярость за него. За то, что с ним сделали. Тишину, звенящую и невыносимую, разрезал голос Эндрю. Плоский. Громкий. Как выстрел в тишине. Раздался из его углового шезлонга: — Ну все, я почти ревную. Хватит глазеть. Идите плавать. Сарказм. Абсолютно сухой. Лишенный интонации. Плоский как поверхность воды в безветрие. Но он сработал как щелчок выключателя. Натаниель фыркнул – коротко, цинично, но в звуке было облегчение. Напряжение лопнуло, как мыльный пузырь. — Да иди ты, Миньярд! — рявкнул Сет, швырнув в его направлении целую ладонь воды (которая, конечно, не долетела). — Ревнуешь к нашей эстетической оценке?! Он тут же нырнул с грохотом. Эллисон, уже отплывая к центру бассейна, крикнула через плечо, но бросила Натаниелю быстрый, искренне оценивающий взгляд: — Соболезную твоей ревности, карлик! Ну конечно, такого красавчика отхватил.  И это была не лесть, а чистая правда. Даже с этой картой кошмара на теле, бледный, с тенью боли в глазах, Натаниель Весниски был ослепительно красив. Подтянутое, рельефное от изнурительных тренировок тело. Четкие линии мышц пресса, плеч, рук. Ярко-рыжие волосы, потемневшие от воды и растрепавшиеся. Голубые глаза, как осколки льда, светящиеся в отраженном свете. Веснушки, рассыпанные по носу и скулам. Он был необычен, хрупок и ярок одновременно – живое пламя в бирюзовом полумраке подсвеченного бассейна. Мэтт сполз глубже в воду с облегченным вздохом. Рене поплыла за Эллисон. Жан, наконец, отвернулся от Натаниеля и что-то тихо, жестко буркнул Кевину. Аарон потянул за руку засмеявшуюся Кейтлин, и они вместе нырнули под воду. Шум, плеск, сдавленные смехи – вернулись, теперь даже громче, чем прежде, как будто команда пыталась заглушить только что пережитый шок. Натаниель осторожно спустился в воду по ступенькам. Первый холодок сменился приятным, обволакивающим теплом. Он почувствовал, как вода мягко окутывает шрамы, притупляя остроту боли в боку. Он сделал несколько неспешных гребков, доплыл до свободного места у бортика, оперся спиной на прохладный камень. Закрыл глаза. Голова запрокинулась назад, мокрые рыжие пряди прилипли ко лбу и вискам. Никто не подплыл к нему с расспросами. Никто не уставился. Просто шум, плеск, обрывки фраз, смех – звуки его команды. Его Лисов. Плескались вокруг него. Принимая его. Не отшатываясь, как от прокаженного. Весь его ад. Весьего путь. Здесь и сейчас. Позже. Шезлонги. Вода успокоилась. Большинство повылезали, обернувшись полотенцами или просто растянувшись на шезлонгах, наслаждаясь теплом и приятной усталостью после плавания. Натаниель лежал на спине на одном из лежаков, глаза закрыты. Его бледная кожа, усеянная веснушками, блестела от капель воды и легкого пота. Правая рука с почти пустой банкой колы покоилась на животе – ладонь лежала плашмя, чуть прикрывая область свежего шрама под ребрами, где тупая боль пульсировала ровным, терпимым фоном.  Его торс, открытый всем взглядам, был живой картой страданий под мягким светом бассейна, но теперь это казалось просто частью его, как рыжие волосы или голубые глаза. Эндрю сидел на соседнем шезлонге, откинувшись, но не лежа. Его компактная, сильная фигура была расслаблена лишь внешне; внутренняя пружина всегда была настороже. Стакан с колой стоял на плитке рядом. Его левая рука лежала на собственном животе, пальцы слегка растопырены. Свет от бирюзовой воды упал на матово-черный металл кольца на безымянном пальце. — Эй, — голос Ники прозвучал негромко, но в наступившей между волнами смеха и разговоров тишине у бассейна его услышали многие. Он сидел на шезлонге напротив, опершись локтями на колени, его темные, наблюдательные глаза прищурились, фокусируясь сначала на руке Натаниеля, потом на руке Эндрю.  — Хэммик? — спросила Дэн, оторвавшись от тихого разговора с Мэттом. — А это что? — Ники указал подбородком сначала на безымянный палец Натаниеля, потом на безымянный палец Эндрю. — Совпадение? Или я проспал какую-то важную часть вашей жизни? Выглядит… значимо. Все взгляды, как по команде, устремились туда, куда показывал Ники. Эллисон, вытиравшая длинные светлые волосы большим пушистым полотенцем, резко обернулась. Ее дымчато-серые глаза расширились до предела, метнулись с матово-черного кольца на пальце Натаниеля на точно такое же кольцо на пальце Эндрю. И обратно. Одинаковые. Суровые. Без украшений. Без гравировки. Твердые. Как клинки. На безымянных пальцах. — О. БОЖЕ. МОЙ. БОГ! — Эллисон вскрикнула так, что эхо отозвалось от каменных стен. Полотенце выскользнуло из ее рук и шлепнулось на мокрую плитку. — Не может БЫТЬ! ВЫ?! И МОЛЧАЛИ?! — Она вскочила, как на пружине, ткнув указательным пальцем сначала в кольцо Натаниеля, потом в кольцо Эндрю. — Мы тут сидели! Терпели! Не лезли в ваши… ваши загадочные дела! Уважали границы! А ВЫ?! ВЫ ЧТО, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ОБРУЧИЛИСЬ?! — Ее голос звенел от возмущения, восторга и обиженного любопытства, граничащего с истерикой.  К ней мгновенно присоединились Рене, вскочившая рядом, Аарон с Кейтлин, подошедшие вплотную, Мэтт и Сет, вставшие рядом. Даже Кевин и Жан, обычно державшиеся особняком, приблизились на несколько шагов, их лица выражали крайнее, неподдельное удивление. Жан пристально смотрел на кольца, его серые глаза были непроницаемы, но внимательны. Кевин хмурился, его зеленый взгляд метался между Натаниелем и Эндрю, как бы ища подтверждения или опровержения в их лицах. — Когда?! — неслась Эллисон, не давая никому вставить слово. — Как?! Была ли церемония?! Где?! Священник? Судья? Вы прыгнули с парашютом и расписались в воздухе?! Свидетели?! Кто шафер?! Почему МЫ НИЧЕГО НЕ ЗНАЕМ?! — Она задыхалась от потока вопросов, размахивая руками, уже визуализируя немыслимые сценарии: Натаниель в черном смокинге? Эндрю в белом? Церковь? Мэрия? Прыжок с утеса? Эндрю медленно повернул голову. Его карие глаза, холодные и оценивающие, обвели взглядом возбужденную толпу, столпившуюся у их шезлонгов. На его обычно неподвижном лице появилось едва уловимое выражение – смесь усталости, глубочайшего раздражения и капли черного, минъярдовского юмора. Губы тронула ледяная, почти невидимая усмешка. Когда он заговорил, его голос был таким же плоским, как всегда, но в нем вдруг прозвучала нарочито мертвенная серьезность: — О, институт брака невероятно важен для меня, вот, не видно? — Он поднял левую руку, демонстрируя кольцо. Потом кивнул в сторону Натаниеля, который к этому моменту уже приоткрыл глаза и смотрел на Эндрю с растущим, почти комическим изумлением. — Это мой муж. Натаниель поперхнулся последним глотком колы. Он резко приподнялся, опираясь на локоть, широко распахнув голубые глаза. Боль в боку кольнула остро, заставив его сморщиться, но шок был сильнее. — Ты сказал это просто кольцо.  — выдохнул он, голос хриплый от кашля и чистого, беспрецедентного шока. Он ткнул пальцем в сторону Эндрю. — Точно так и сказал. «Это просто кольцо, идиот». Эндрю, это были твои слова! Эндрю кивнул. Один раз. Твердо. Не опровергая. Но прежде чем Эллисон успела вскрикнуть от восторга или возмущения снова, раздался другой голос. Низкий, спокойный, разрезающий шум, как нож масло. Голос Жана Моро. — В целом, логично. Все, включая Натаниеля и Эндрю, повернулись к нему. Француз стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди. Его лицо было бесстрастным, как маска, но в серых глазах горел холодный, аналитический огонь. — Что? — не поняла Рене, моргая. — Логично? — переспросил Сет, нахмурившись, отодвигая мокрую прядь с лица. — Ну вы же знаете Ната, — продолжил Жан, его взгляд скользнул по свежему, красному шраму на боку Натаниеля, потом перешел на его лицо, и наконец остановился на Эндрю. — И если бы не Нейтон с отцом Ната, нас и Эндрю тоже, не пустили бы в ту палату в последний раз. После… этого. — Он слегка кивнул в сторону шрама от ножа. — Потому что мы не члены семьи. Не официально. — Его взгляд задержался на Эндрю, стал еще более пронзительным. — А учитывая страсть Натаниеля к получению дыр в боку и прочих… сюрпризов, — он произнес это совершенно сухо, без тени юмора, — расписаться для этих двоих выглядит… рационально. Эндрю всегда сможет попасть в его палату. В любую. И Натаниель – в его. Без вопросов. Без Нейтона. Без Веснински-старшего. Просто потому что муж. Тишина повисла снова, но теперь она была другого качества – задумчивой, осознающей. Все смотрели на Жана, потом на кольца, потом снова на Жана. Даже Эллисон на мгновение притихла, переваривая его слова. Логика Жана была железной, беспощадной и… невероятно практичной. Эндрю, слушавший с привычной каменной маской, слегка наклонил голову. Его карие глаза на миг потеряли презрительную отстраненность, в них мелькнула искра чего-то – осознания? Уважения к аргументу? Он не шутил больше про "мужа". Он задумался. — Пока, — произнес Эндрю четко, его голос вновь обрел привычную плоскую интонацию, но в этом слове повисла многозначительная тяжесть, — это просто кольца. — Пока?! — взвизгнула Эллисон, словно ее ткнули булавкой. Ее глаза снова загорелись, но теперь уже азартом планировщика. — «Пока»?! О БОЖЕ, ЗНАЧИТ, ЭТО В ПЛАНАХ?! НАДО НАЧИНАТЬ ГОТОВИТЬСЯ! Ладно, слушайте все! Я беру на себя организацию! Нат, ты хочешь классику или что-то эпатажное? Эндрю, черный смокинг – это данность, ясно? Место? О, я знаю потрясающий замок в горах! Или может, на пляже? Ночью, при факелах! Цветы! О, цветы должны быть черные и оранжевые, конечно! Музыка! Кейтлин, ты мне поможешь с платьями для подружек невесты? Хотя стоп, кто невеста? Нат, ты будешь в белом? Ой, нет, ты же в черном… Эндрю тоже! Хотя… — Она захлебывалась, уже рисуя в воздухе грандиозные планы. Натаниель начал смеяться. Сначала тихо, потом громче. Глубокий, настоящий смех, который тряс его плечи и заставлял морщиться от боли в боку, но который он не мог сдержать. Это было прекрасно. Абсурдно и прекрасно. Они – его близкие, его команда, только что видевшие его шрамы, весь его ад, обнаженный перед ними – теперь пялились только на черное кольцо на его пальце и строили планы его несуществующей свадьбы с Эндрю Миньярдом. В этом было столько принятия, столько нормальности, столько их чокнутой, яростной любви, что смех вырывался сам собой. — Чур я свидетель! — внезапно выпалил Аарон, перебивая поток Эллисон. Он поднял руку, как в школе. — Со стороны Эндрю. Это мое право как брата. Почти. Кто еще? Ники? — Я! — тут же отозвался Ники, поднимая бутылку с водой. — За Эндрю! Аарон и я! — А за Натаниеля? — спросила Рене, весело оглядываясь. — Кто свидетель со стороны жениха? Жан? Кевин? Кевин и Жан переглянулись. В глазах Кевина мелькнул азарт, Жан лишь слегка приподнял бровь. — Я, конечно, — начал Кевин, выпрямляясь. — Ты? — перебил Жан, его голос был спокоен, но в нем звучал вызов. — На основании чего? Я знаю его дольше. Я был с ним в «Гнезде» партнерами. Я имею больше прав. — «Гнездо»? — парировал Кевин, его зеленые глаза сверкнули. — Я знаю его с детства! Я видел его мать! Я… — А я дрался за него с Джаредом, — парировал Жан, делая шаг вперед. — И не раз. Ты? — Я научил его правильно держать клюшку в пять лет! — огрызнулся Кевин. Натаниель смеялся еще громче, откинувшись на шезлонг, прижимая руку к боку. Слезы выступили у него на глазах. Он был абсолютно уверен в одном: Нейтон, узнав о таких планах, перегрызет всем глотки за право быть главным свидетелем. Или шафером. Или тем, кто ведет под венец. Мысль об этом была невероятно смешной.  Он смеялся, глядя на спорящих Кевина и Жана, на планирующую Эллисон, на подмигивающего Аарона, на улыбающуюся Рене, на Сета, который уже делал ставки на победителя в споре, на Мэтта, смущенно улыбающегося, на Кейтлин, смеющейся вместе с Аароном. И на Эндрю, который снова откинулся на своем шезлонге, прикрыл глаза, но уголок его губ подрагивал – то ли от раздражения, то ли от чего-то другого. Его черное кольцо тускло поблескивало в свете бассейна. Шрам болел. Шрамы были открыты. Кольцо – на пальце. И вокруг – шум, брызги, музыка сверху, крики, смех, споры о свадьбе, которой не было и, возможно, никогда не будет. Люди, которых он знал меньше года. Чокнутые, яростные, преданные до безумия. Его Лисы. Его команда. Его… семья. Принявшая его ад. Весь его путь. Здесь и сейчас. Дом. Он усмехнулся про себя, глядя на притворно спящего Эндрю с его "просто кольцом", и позволил шумному, теплому, живому океану команды окончательно смыть остатки напряжения самого кошмарного в его жизни дня рождения. Почти.