MX/LM

Время в Пальметто текло, как густой сироп после январской бури. Машины – те самые, нелепые символы ненужного богатства – нашли свое место. Не в чьих-то единоличных руках, а в общем пользовании. Ключи висели на крючках в холле общаги, немой договор: нужна тачка – бери, заправь, верни. Это работало с удивительной легкостью. Мэтт вез Дэн на ранние лекции в Ламбо, Рене и Эллисон мчались за шоппингом в спорткаре, Жан и Кевин брали внедорожник для поездки на выходные. А однажды, глухой ночью, Натаниель и Эндрю устроили немые гонки по пустынным пригородным шоссе на двух одинаково кричаще-красных монстрах. Утром на кухне общаги их встретили три штрафных квитанции, аккуратно приколотые магнитом к холодильнику. Эндрю порвал их без выражения, Натаниель лишь усмехнулся в чашку чая. Остальные подарки – картины, золото, ножи – стали разменной монетой. «Лисы» устроили турнир ставок. Победитель в покере, нардах или даже в споре, кто дальше плюнет вишневой косточкой в ведро, забирал себе что-то из роскошного хлама и делал с ним, что хотел. Золотой слиток ушел Эллисон – она тут же заказала из него крошечную статуэтку лисы. Одна из мрачных картин висела теперь в комнате Жана, ироничным контрастом его минимализму. Часы с бриллиантами бесследно исчезли – ходили слухи, что Сет распродал камни по одному. Деньги от продажи дома Стюарта Натаниель отправил обратно дяде коротким письмом без подписи. Остальные средства тихо осели на его счету – неприкосновенный запас на черный день или будущие безумства команды. — Ставлю этот уродливый канделябр против твоей новой куртки, Бойд! – орал Ники в холле, размахивая серебряным чудовищем. — Ты проиграешь, как всегда, – невозмутимо парировал Мэтт, не отрываясь от учебника. — А я возьму этот нож! – крикнула Рене, указывая на изящный клинок в кожаном чехле, валявшийся на столе. – Для… нарезки сыра! — Ложь, – фыркнул Жан. – Она хочет повесить его над кроватью как трофей. Рене только лукаво улыбнулась. Шум иногда становился слишком громким, и Натаниель натягивал капюшон поглубже, уходя в свою комнату или на крышу. Но это был их шум. Шум жизни. И это было лучше тишины прошлого. На поле Натаниель был тенью. Скамейка запасных стала его троном. Он сидел, закутавшись в толстовку, его голубые глаза, острые как лезвия, следили за каждым движением, каждым пасом, каждым промахом. Он видел игру на шаг вперед, но тело, скованное заживающей раной и запретами врачей, было предателем. Он молчал, лишь пальцы нервно теребили матово-черное кольцо на безымянном пальце. Сеансы с Би высасывали из него все соки. Он возвращался в общагу бледнее обычного, с пустым, отстраненным взглядом, словно только что вышел из боя. Команда научилась читать эти дни: голоса в холле становились тише, Ники выключал музыку, а чайник на плите – всегда полным. Он уходил в свою комнату или на крышу, ища тишины. И Эндрю всегда находил его там. Они не говорили. Просто сидели рядом на прохладном бетоне, дым сигарет Эндрю клубился в мартовском воздухе, а их кольца иногда соприкасались при движении руки – холодное металлическое эхо друг друга. Это было перемирие с самим собой, купленное дорогой ценой на кушетке терапевта. И вот однажды субботним утром, когда стадион должен был быть пустым и тихим, Натаниель почувствовал нестерпимый зов корта. Он прокрался мимо спящих «Лисов». В дверях его остановил взгляд Эндрю, уже одетого, с чашкой кофе в руке. Молчание. Натаниель поднял руку, показав черный браслет с крошечным маячком – их компромисс, граница дозволенной свободы. Эндрю медленно кивнул, его карие глаза были непроницаемы, но в них читалось: «Не теряйся. Идиот». Воздух в «Лисьей Норе» был прохладным, пахнущим свежим лаком и резиной. Свет над главным кортом уже горел. Натаниель замер. Он собирался только на легкую пробежку по дорожке, чтобы размять затекшие мышцы. Но свет означал жизнь. Чужое присутствие. Осторожно, как охотник, он подошел к кабинету Ваймака. Дверь была приоткрыта. — Входи, Веснински, — голос тренера прозвучал изнутри, прежде чем Натаниель успел постучать. — Отлично. Ты вовремя. Натаниель шагнул внутрь. Ваймак сидел за столом, заваленным папками, видео-кассетами и распечатками. На стене висела огромная доска с фамилиями текущего состава и пустыми местами под номерами. Ваймак отложил ручку, его взгляд был сосредоточенным, деловым. — Вовремя для чего? — спросил Натаниель, его голос слегка хрипловат от утренней тишины. Он машинально скользнул взглядом по фамилии «Уайлдс» на доске. — Для будущего, — Ваймак ткнул пальцем именно в это имя. — Дэн. Следующий сезон для нее – последний в университетском экси. Она выпускается. — Он сделал паузу, давая словам осесть. Натаниель кивнул. Это было неизбежно, но все равно – укол. — Это значит, нам нужно не просто пять новых игроков на скамейку или замену. Нам нужно искать ее замену. На поле и в командной динамике. Натаниель молчал, ожидая. Его пальцы нашли матово-черное кольцо на безымянном пальце, сжали его. Холод металла успокаивал. — Полузащитник уровня Дэн – редкость, — продолжал Ваймак. — Но дело не только в навыках. Она – стержень. Связующее звено между защитой, полузащитой и нападением. Между… разными темпераментами в этой раздевалке. — В его голосе прозвучала тень усталой иронии. — Найти игрока с ее талантом и ее умением гасить идиотизм – задача не из легких. Он откинулся на спинку кресла, его взгляд стал пристальным, оценивающим, залезающим под кожу. — Но знаешь, что я заметил в этом сезоне, Веснински? Особенно после всего этого дерьма с Лолой, банкетом и твоим… героическим идиотизмом? — Ваймак почти не повышал голос, но каждое слово било точно в цель. — Команда… сплотилась. Не просто играет вместе. Дышит. Как одно целое. Даже Гордон перестал ныть так отчаянно. Даже Моро и Дэй перестали смотреть друг на друга как на конкурентов за кислород. Даже Миньярд перестал выглядеть так, будто вот-вот кого-нибудь прирежет просто для разминки. — Он сделал паузу. — И знаешь, кто стал негласным магнитом, вокруг которого это все кристаллизовалось? Кто, сам того не замечая, начал тянуть за собой даже не на поле, а вне его? Натаниель замер. Внутри что-то екнуло, смесь паники и полного неприятия. Он? Магнит? Он, который прятался в капюшон, избегал толпы, чьи попытки взаимодействия чаще напоминали минное поле? Он хотел возразить, но Ваймак не дал ему открыть рот. — Ты, Веснински. Ты. Не словами. Не приказами. Не попытками быть «одним из парней». А тем, что ты есть. Своей яростью на поле, которая зажигает. Своим упрямством, которое заставляет других выкладываться на сто двадцать. Своей… чертовой преданностью этому клубу и этим людям, которую ты носишь, как доспехи, даже когда пытаешься ее скрыть. Они видят это. И тянутся к этому. Как к маяку. Или к костру – кому как больше нравится. — Ваймак усмехнулся. — Дэн – мастер тактики и дипломатии. Ты… ты другое. Ты – тактический мозг, закованный в сталь, и искра, которая заставляет эту сталь светиться. Игроки верят тебе. Даже когда ты сидишь на скамейке с лицом мокрого кота. Особенно тогда. Натаниель чувствовал, как кровь приливает к лицу. Он хотел спорить, отрицать. Но слова Ваймака падали на подготовленную почву. Вспышки ярости Сета, направленные в нужное русло. Ночные тренировки, на которые почему-то приходили не только Гордон. Спокойный взгляд Жана, когда Натаниель молча указывал на брешь в обороне. Даже то, как Кевин иногда ждал его кивка перед сложной подачей. Он думал, это просто… необходимость. Оказалось – нечто большее. — Я не Дэн, — выдохнул он наконец, голос хриплый. — Я не умею… говорить. Собирать. — А кто просит? — парировал Ваймак. — Тебе не нужно быть Дэн. Тебе нужно быть Веснински. Твоя сила – в другом. В твоей игре. В твоем видении. В твоей чертовой способности видеть поле как шахматную доску и игроков – как фигуры, которые нужно расставить для мата. И в твоей готовности сгореть за этих идиотов. — Он ткнул пальцем в груду папок. — Поэтому, когда Дэн уйдет, ты станешь моим новым капитаном. Официально – вице-капитан со следующего сезона. Но начинать готовиться нужно сейчас. Потому что ты будешь не просто игроком. Ты будешь мостом. Между мной и командой. Между защитой и нападением. И чтобы строить этот мост, Веснински, тебе нужно понимать, из каких камней он будет сложен. — Ваймак пододвинул стопку папок к краю стола. — Так что садись. Выбираем пятерых. Начнем с тех, кто должен заменить Дэн на позиции полузащиты. Покажи мне, кто, по-твоему, сможет стать частью этого… чуда, что ты невольно создал здесь. Тишина в кабинете снова стала оглушительной, но иного рода. Не от шока неприятия, а от тяжести признания и невероятной ответственности. Вице-капитан. Преемник Дэн. Мост. Магнит. Слова жгли, как раскаленные угли. Натаниель посмотрел на доску, на имя «Уайлдс». Потом на свои руки, на черное кольцо – якорь в этом шторме. Он не умел говорить. Он умел играть. Умел видеть. Умел гореть. И, кажется, умел… вести за собой. Пусть своим кривым, молчаливым путем. Он медленно опустился на стул напротив тренера. Его голубые глаза, обычно такие острые и недоверчивые, теперь горели сосредоточенным внутренним огнем. Он протянул руку к верхней папке с пометкой «Полузащитники. Перспективные». — Хорошо, — сказал он, и в его голосе не было ни тени сомнения, только стальная решимость человека, принявшего вызов. Он открыл папку. — Покажите мне кандидатов. ***** Тишина пентхауса после шумной общаги была не бегством, а стратегическим захватом территории. Они не лгали. Эндрю просто бросил ключи от внедорожника на кухонный остров, Натаниель кивнул в сторону двери, и когда Дэн крикнула: «Куда?», Эндрю, уже на пороге, обернулся ровно настолько, чтобы бросить одно слово: — Уехали. Этого было достаточно. Никто не спрашивал дальше. Теперь они были здесь. Пустота высоких потолков и панорамных окон не давила, а обволакивала. Они поужинали пиццей, стоя у окна, наблюдая, как гаснут огни кампуса. Потом свалились на гигантский диван, включили какой-то старый боевик с разбитыми машинами и плохими диалогами. Фильм был фоном. Главное происходило в сантиметрах между ними. Натаниель сидел, поджав ноги, его спина опиралась на подлокотник. Эндрю полулежал рядом, голова чуть касалась его бедра. Не просьба о близости, а просто удобная точка опоры. Рука Натаниеля, словно сама собой, легла на пепельные волосы Эндрю. Пальцы осторожно вплелись в пряди, не гладили, а просто чувствовали текстуру, вес. Эндрю не отстранился. Его дыхание было ровным, глаза прищурены на экране, но все его внимание было сосредоточено на точке касания, на тепле руки у его виска. Постепенно, почти незаметно, расстояние сокращалось. Натаниель наклонился. Его губы коснулись виска Эндрю – легкое, пробующее прикосновение. Эндрю повернул голову, встретив взгляд. Карие глаза были непроницаемы, но в них не было запрета. Натаниель повторил поцелуй, уже на уголок губ. Ответ пришел не сразу, но пришел – губы Эндрю приоткрылись под его, ответив сухим, исследующим движением. Это не было страстным натиском предыдущих разов. Это было медленное, осознанное картографирование. Поцелуи были вопросами и ответами, молчаливыми договорами о границах и возможностях. Язык Натаниеля осторожно коснулся нижней губы Эндрю – разрешение было получено молчаливым смещением головы, открывающим доступ. Они изучали вкус друг друга, ритм дыхания, отклик кожи. Никакой спешки. Только тишина, прерываемая тихим звуком поцелуев и грохотом экранных взрывов. Фильм закончился, уступив место титрам и мерцающему свету экрана. Натаниель оторвался последним, его губы были чуть влажными, глаза в полумраке горели не голубым пламенем ярости, а спокойным, глубоким огнем решимости. Он встал, потянулся, костяшки пальцев хрустнули. Шрам под ребрами почти не напоминал о себе – только легкое стягивание кожи. — Иду в душ, — заявил он, глядя прямо на Эндрю, который все еще полулежал на диване, наблюдая за ним с привычной, слегка отстраненной интенсивностью. Эндрю приподнял одну пепельную бровь. Вопрос был ясен без слов: Зачем мне это знать? Натаниель не отвел взгляда. Он подошел к дивану, встал прямо перед Эндрю, блокируя его обзор на мерцающий экран. — И ты со мной, — сказал он. Голос был ровным, без вызова, но и без просьбы. Констатация факта. План. Эндрю выдержал паузу. Его взгляд скользнул вниз по телу Натаниеля, потом вернулся к его лицу. Уголок его рта дрогнул – не улыбка, а тень чего-то заинтересованного, почти азартного. — Потому что…? — произнес он ровно. Вызов. Требование раскрыть карты. Натаниель не смутился. Не покраснел. Его голубые глаза были ясны и сосредоточены, как на корте перед сложной комбинацией. — Потому что я изучил вопрос, — ответил он так же прямо. — Читал. Теорию знаю. Практику освоить нужно. — Он сделал едва заметную паузу, его взгляд опустился ниже пояса Эндрю, потом снова поднялся, встречая карий взгляд без тени стыда. — И я хочу тебе отсосать. Сейчас. В душе. Тишина повисла густая, звонкая. Не от стыда, а от напряжения между двумя волями, двумя контролируемыми вселенными. Эндрю не шевелился. Его лицо оставалось каменным, но в глазах что-то сместилось. Ледяная стена дала трещину, сквозь которую пробился темный, жадный интерес. Он медленно поднялся с дивана, его движения были плавными, хищными. Он встал так близко, что Натаниель почувствовал тепло его тела, запах кожи и чего-то неуловимого – Эндрю. — О, — выдохнул Эндрю, и в этом одном звуке было столько – и оценка, и азарт, и обещание. Его рука поднялась, не для ласки, а для контроля. Большой палец провел по нижней губе Натаниеля, грубо, оставляя след. — Сначала, — голос Эндрю был низким, как скрежет гравия, — я покажу тебе, как это делается. На тебе. Потом попробуешь. Это не было отказом. Это был перехват инициативы. Условие игры. Их игра. Натаниель почувствовал, как по спине пробежали мурашки – не от страха, а от предвкушения. От вызова. Его губы растянулись в едва заметном, остром подобии улыбки. Он кивнул, коротко, резко. — Договорились, — сказал он и развернулся, направляясь к ванной комнате, зная, что Эндрю последует за ним как его тень, его страж, его учитель на этой новой, неизведанной, но желанной территории. Они шли не в неизвестность. Они шли изучать друг друга с той же безжалостной точностью, с какой изучали поле. Это было просто. Это было их. Мартовский холод обжигал голую кожу, но они стояли, прислонившись спинами к холодному стеклу двери, плечом к плечу. Только шорты. Шрамы Натаниеля на бледной коже груди и живота, старые тонкие линии на предплечьях Эндрю – просто часть ландшафта в лунном свете. Никаких новых меток. Доверие было их клеймом. Дым от сигарет струился вверх, растворяясь в черноте. Натаниель затянулся, чувствуя, как холодный воздух смешивается с жаром, все еще пульсирующим глубоко внутри. Его пальцы машинально потянулись к кольцу, но остановились. Вместо этого он скользнул взглядом по профилю Эндрю – резкая линия челюсти, пепельные ресницы, прищуренные против дыма карие глаза. — Ты же не планируешь анализировать весь полученный опыт снова, расписывая окна маркером? — Голос Эндрю был гравийно ровным, но Натаниель уловил знакомую нить издёвки.  Натаниель фыркнул, коротко. — Да, — ответил он, и его губы растянулись в ту самую «дурацкую», светящуюся улыбку, которую Эндрю когда-то назвал сигнальной ракетой его идиотизма. — Маркер. Срочно. И гигантский ватман. Для… схемы соединений. — Он повернулся всем корпусом, его голубые глаза, яркие даже в полумраке, поймали карий взгляд. — Но сначала… — Он сделал паузу, намеренно затяжную, чувствуя, как Эндрю ждет. — …хотелось бы повторить эксперимент. В более… комфортных условиях. — Его взгляд скользнул мимо Эндрю, вглубь спальни, к огромной кровати. Намёк был кристально ясен. Не в душе. В постели. Уголок губ Эндрю дрогнул. Едва заметно. Тень усмешки. Он потушил сигарету о перила, движение резкое, точное. — Нетерпеливый, — констатировал он. Не упрек. Констатация факта, в которой звучало… одобрение? Его рука поднялась неожиданно быстро. Не для удара. Большой палец грубо провел по нижней губе Натаниеля, смазывая невидимый след. — Комфортные условия требуют изучения других техник. — Его голос опустился на октаву, стал гуще, темнее. — Я научу. Слова ударили Натаниеля как ток. Я научу. Не "покажу". Не "давай попробуем". Научу. Властно. Без вариантов. Обещание и приказ в одном. Жар под кожей Натаниеля вспыхнул с новой силой. Он не смутился. Он ответил. Его рука схватила запястье Эндрю, удерживающее его у губ. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы закрепить контакт. Его голубые глаза горели вызовом. — Хороший план, — выдохнул он, и его голос звучал хрипло от желания. Он потянулся, не отпуская запястья Эндрю. Их губы снова встретились – не с яростью первого поцелуя вечером, а с новой, жадной уверенностью. Это был поцелуй согласия на обучение. На продолжение. На их путь в неизведанное. Язык Натаниеля требовательно коснулся губ Эндрю, получив немедленный доступ. Эндрю ответил с той же властной жадностью, его свободная рука вцепилась в рыжие волосы у затылка Натаниеля, притягивая его ближе. Тела прижались – грудью к груди, животом к животу, тепло кожи против ночного холода. Натаниель почувствовал ответное напряжение Эндрю сквозь тонкую ткань шорт, зеркальное его собственному. Два травмированных острова, тянущихся друг к другу с невероятной силой. Они разъединились, дыхание сбитое, парящее облаками в холодном воздухе. Лбы почти соприкасались. Эндрю не отпускал его волосы. Натаниель не отпускал его запястье. — Замерзаешь, идиот, — проскрежетал Эндрю, его дыхание горячим веером касалось губ Натаниеля. — Ты тоже, — хрипло парировал Натаниель. Его глупая улыбка вернулась, шире прежней. Эндрю фыркнул. Коротко. Почти… смех. Он разжал пальцы в волосах Натаниеля, но не отстранился. Просто развернулся и толкнул дверь плечом. — Идем. Урок первый: температура окружающей среды влияет на чувствительность. — Он бросил это через плечо, уже шагая в теплую темноту спальни. Натаниель последовал за ним, его сердце колотилось не от страха, а от предвкушения. От вызова. От абсолютной, безусловной правильности этого момента. На балконе остался лишь запах дыма и обещание новой карты, которую они начертят вместе – не маркером на окне, а телом на теле, в тепле их постели. Их язык. Их правила. ***** Пыльный полумрак университетской библиотеки. Столы, заваленные конспектами по спортивной медицине и стратегиям экси. Жан Моро, уткнувшись в ноутбук, строчил что-то с мрачной сосредоточенностью, его черные кудри падали на лоб. Кевин Дэй, сидя напротив, нервно теребил ручку, его зеленые глаза бегали по строчкам учебника, но явно не вникали. Натаниель Веснински сидел между ними, откинувшись на спинку стула. Он не читал. Не делал вид. Он смотрел. Его голубые глаза, острые и неотрывные, методично переводились с левой скулы Кевина – где жирно сидела выжженная цифра 2 – на правую скулу Жана, отмеченную чуть менее заметным, но все равно узнаваемым 3. Взгляд был тяжелым, аналитическим, как скальпель.  Минуту. Пять. Десять. Жан почувствовал это раньше Кевина. Он резко поднял голову, серые глаза сузились, встретив ледяной голубой взгляд Натаниеля. — Что? — вырвалось у него резко, с привычной раздраженной ноткой. — Ты чего уставился? Мешаешь. Кевин вздрогнул, оторвался от книги, его взгляд автоматически потянулся к Натаниелю, потом к Жану. Он тоже почувствовал напряжение. Натаниель не отвел взгляда. Он медленно, с преувеличенной четкостью, провел указательным пальцем по воздуху – сначала мимо своей щеки, потом повторил жест, указывая на лица каждого. — Цифры, — произнес он ровно, без интонации. Голос звучал громко в тишине читального зала. — На ваших лицах. Они все еще там. Жан нахмурился. Кевин побледнел, его пальцы сжались на ручке так, что костяшки побелели. Они знали, о чем он. Знаки собственности. Клейма Рико Мориямы. Знаки «Воронов». Знаки Гнезда. — И? — Жан бросил вызов, но в его голосе прозвучала тень обороны. Старая боль. Старый стыд. — И они — самое яркое доказательство, — продолжал Натаниель, его голос стал тише, но жестче, как натянутая струна, — что вы все еще не отпустили Гнездо. Воронов. Его. — Он не назвал имя Рико. — Вы никогда туда не вернетесь. Никогда. Вы – «Лисы». — Он ударил костяшками пальцев по столу, тихо, но весомо. — Пора стереть последнее напоминание о том, что вы когда-то были чьей-то собственностью. Особенно, — его взгляд скользнул к Кевину, — собственностью Рико. Имя заставило Кевина вздрогнуть, как от удара током. Его зеленые глаза расширились от внезапной, животной ненависти и страха. Жан стиснул челюсти, его взгляд стал холодным, как лезвие. Упоминание их главного мучителя, того, кто нанес эти цифры с особой жестокостью, было низким ударом. Но точным. Натаниель встал. Резко. Стул скрипнул по полу. — Мы едем в тату-салон, — заявил он. Это не было предложением. Не было просьбой. Это был приказ. Твердый. Непререкаемый. Голос капитана, который он еще не носил официально, но который уже звучал в его тоне. — Сейчас. Жан и Кевин переглянулись. Растерянность мелькнула в их глазах, смешанная с давней болью, страхом перед болью новой и… слабой, едва теплящейся надеждой. Избавиться от метки Рико? От клейма Гнезда? Это было… немыслимо. Страшно. Но как магнит. — Нат… — начал Кевин, его голос дрогнул. — Сейчас, — повторил Натаниель, уже засовывая книгу в рюкзак. Его движения были резкими, решительными. Он не оставлял места для дискуссии. — Вы свободны. Докажите это сначала себе. Потом – всем остальным. Идите. Машина у выхода. Жан первым поднялся. Медленно. Его лицо было каменным, но в серых глазах бушевала буря. Он кивнул, коротко, резко. Не Натаниелю. Себе. Да. Он больше не номер три. Никогда. — Идем, Дэй, — бросил он Кевину, голос хриплый от сдерживаемых эмоций. Он схватил свою куртку. Кевин, все еще бледный, с дрожащими руками, встал. Он посмотрел на Натаниеля – не с благодарностью, а с каким-то диким, первобытным облегчением. Избавиться от цифры Рико. Это перевешивало любой страх. Он молча кивнул, схватил свои вещи. Натаниель повернулся и пошел к выходу, не оглядываясь. Он знал – они идут за ним. Шаги Жана – тяжелые, решительные. Шаги Кевина – чуть неуверенные, но быстрые. Догнали его уже в холле. Молчание в машине было густым, как смог, пропитанным предвкушением боли и грядущего освобождения. Натаниель вел внедорожник по знакомым улицам Пальметто, его пальцы крепко сжимали руль. Жан сидел рядом, мрачно уставившись в окно, его пальцы нервно барабанили по колену. Кевин на заднем сиденье казался сжатой пружиной, его взгляд прикован к спинке кресла, а большой палец бессознательно тер цифру 2 на скуле – словно прощался или проверял, все ли еще она там. Внезапно Жан резко повернулся от окна. Его серые глаза, обычно такие скрытные, метнули быстрый взгляд сначала на Натаниеля, потом в зеркало заднего вида на Кевина. Он сглотнул, его челюсть напряглась. — Я... — его голос прозвучал хрипло, непривычно громко в тишине салона. — Пригласил Рене. На свидание. Тишина взорвалась. Натаниель так резко дернул головой, что машина чуть не вильнула. Он быстро выровнял руль, кашлянув в кулак. Сзади раздался звук, будто Кевин подавился собственным языком, за ним последовал резкий вдох. — Что? — выдохнул Натаниель, его голубые глаза широко распахнулись от чистого шока. Он смотрел на Жана, как на пришельца. Кевин замер, уставившись на затылок Жана, его зеленые глаза были размером с блюдца. Молчаливое трио из "Гнезда". Трое, чьи души были выжжены Рико и Тецудзи, кто общался взглядами, вздохами и болью, а не словами о... таком. О чувствах. О свиданиях. Это было за гранью их привычного языка. Жан слегка покраснел под смуглой кожей, но его взгляд стал вызывающим. Он выдержал их потрясенные взгляды. — Заткнись, Веснински. И ты, Дэй. Это не ваши дела. — Но в его тоне не было привычной злобы. Была... защитная стена, поставленная перед чем-то новым и хрупким. Он хотел поделиться. Сделал это. Теперь защищал свою территорию. — Куда? — спросил Натаниель, все еще ошеломленный, но уже собравшийся. Его мозг переключился с тату на Жана и Рене. Это было немыслимо. И... правильно. Так должно быть. — Во французский ресторан. Тот, в центре, — ответил Жан, отводя взгляд обратно в окно, но напряжение в его плечах немного спало. — Она болтала о нем без умолку. Про круассаны и... блюда с улитками. — Он поморщился, но уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. — Мне подходит. Тише, чем бары. И она... будет рада. — Хорошо, — Натаниель кивнул, его голос вернулся к ровному тону. Он поймал взгляд Кевина в зеркале. Тот все еще выглядел ошарашенным, но в его зеленых глазах мелькнуло что-то теплое. Не зависть. Радость. Неловкая, но искренняя. — Да, — выдохнул Кевин, его голос был тихим, но твердым. — Это... хорошо, Жан. Правда. Жан лишь кивнул в ответ, коротко и резко. Он сказал. Они приняли. Этого было достаточно. Воздух в машине стал легче, странная смесь нервного напряжения перед салоном и новой, хрупкой теплоты. — Весенние каникулы, — заговорил снова Натаниель, переключая тему, давая Жану передышку. Он свернул на широкий проспект. — Скоро. Нам всем нужно... отдохнуть. Вместе. — Он сделал паузу, обдумывая. — Я никогда не путешествовал просто... для себя. Не убегая. Не прячась. — Его пальцы сжали руль чуть сильнее. — Может, Индия? Россия? Италия? Кипр? Где-то... далеко. С морем. Или горами. Чтобы просто быть. Жан фыркнул, но без злости. — Любое место без экси-кортов и кричащих фанатов подойдет, — пробурчал он. — И, желательно, без похищений. — Море, — тихо сказал Кевин с заднего сиденья. — Я хочу... просто смотреть на море. — В его голосе была такая простая, детская жажда, что Натаниель и Жан переглянулись. В этом "просто смотреть на море" была целая вселенная исцеления. — Кипр, — решил Натаниель. — Море есть. Солнце. И... далеко. — Он мысленно уже прикидывал логистику, безопасность, стоимость. Это было возможно. Они могли себе это позволить. Они должны были себе это позволить. — Договорились, — кивнул Жан, неожиданно легко. Кевин молча согласился, его взгляд снова стал задумчивым, но уже не таким испуганным. Он смотрел в окно, представляя, наверное, синее море вместо предстоящей боли. Натаниель припарковался у невзрачного кирпичного здания с вывеской "Iron & Ink". Салон выглядел солидно, без пошлости. Он выбрал его потому что думал о своих будущих тату, о том, чтобы перекрыть шрамы. Изучал отзывы, портфолио мастеров, местоположение. Этот салон был в его списке "потом".  "Потом" наступило для Кевина и Жана. — Здесь, — сказал Натаниель, выключая двигатель. Он обернулся к заднему сиденью, его голубые глаза, острые и неумолимые, встретились сначала с взглядом Кевина, потом Жана. — Готовы стереть прошлое? Жан открыл дверь первым, его движение было резким, решительным. — Давно пора, — бросил он через плечо и шагнул к входу. Кевин сделал глубокий вдох, его пальцы в последний раз коснулись цифры 2. Потом он резко кивнул, открыл дверь и вышел, догоняя Жана. Его шаги сначала были неуверенными, но к двери салона он уже шел с выпрямленной спиной. Натаниель вышел последним, заперев машину. Он смотрел, как его товарищи, его солдаты, идут на битву за свои лица. За свое право не быть номерами. Он последовал за ними, готовый быть их тылом. "Лисы" входили не просто в тату-салон. Они входили в свое будущее без клейм. **** Гостиная общежития напоминала поле битвы после пиршества победителей. Коробки из-под пиццы громоздились на столе и полу, запах томатного соуса и сыра витал в воздухе. «Лисы» развалились в хаотичном, довольном беспорядке. Натаниель, сидевший на подлокотнике дивана рядом с Эндрю (который методично уничтожал кусок пепперони, словно разбирая сложный пас), поймал взгляд Жана из угла комнаты – *"Ну что, показываем?"* – и получил почти незаметный кивок. — Ладно, — голос Натаниеля, ровный, но несущийся над гулкой комнатой, заставил несколько голов повернуться. — Хватит прятаться. Показывайте классу. Жан первым отреагировал. Его движение было резким, почти агрессивным – как будто он срывал пластырь с раны, а не защитную пленку с новой татуировки. Прозрачный материал отошел, открывая левую скулу. Вместо ненавистной цифры 3 там теперь расцветала лилия. Не нежный цветок, а мощный символ. Стилизованная, абстрактная, она была вычерчена матово-черной тушью с удивительной точностью и силой. Ее лепестки – плавные, но острые линии – словно пробивались сквозь кожу, распускаясь из самого центра, где когда-то была цифра. Она была хрупкой и стойкой одновременно, символом чистоты, возрождения и преодоления грязи прошлого. Она не скрывала место цифры – она преображала его, превращая метку раба в знак новой жизни, пробившейся сквозь асфальт боли. — Вау, Жан! — Рене ахнула первой, ее карие глаза широко раскрылись. Она вскочила на колени. — Это… лилия? Она потрясающая! Такая сильная и… чистая! Очень тебе идет! Жан слегка отвел взгляд, но уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Кончики ушей порозовели. Он чувствовал, как на него смотрят – не с жалостью или ужасом перед прошлым, а с искренним восхищением настоящим. Дэн присвистнула: — Серьезный арт, Моро. Мощно. Лилии – это про возрождение, да? Идеальный выбор. Взгляды переместились на Кевина. Он замер, пальцы нервно теребя край пленки на правой скуле. В его зеленых глазах мелькали страх и надежда. Аарон, сидевший рядом, ткнул его локтем: — Давай, Дэй. Не тяни. Хуже, чем та уродливая двойка, быть не может. Кевин сделал глубокий вдох, зажмурился на секунду и аккуратно отклеил пленку. Вместо жирной, выжженной 2 на его скуле стоял… ферзь. Не король – именно ферзь. Стилизованный, абстрактный, но абсолютно узнаваемый. Фигура была вычерчена четкими, уверенными линиями матово-черной туши. Она не была статичной – в ее позе чувствовалась мощь, готовность к движению, к атаке или защите. Ферзь – самая сильная фигура на доске, символ стратегии, гибкости и неограниченной власти в своих руках. Идеальный символ для Кевина Дэя, который всю жизнь был пешкой в чужих играх. Тишина повисла на долю секунды, а потом Ники громко рассмеялся: — Ферзь! Да ты гений, Дэй! Теперь официально – наш главный стратег и гроза «Воронов»! Это же твоя позиция на поле! Точнее некуда! Эллисон захлопала в ладоши: — Потрясающе! Такой мощный символ! И выглядит безумно круто! Теперь ты точно наш Ферзь! Кевин покраснел, но широко улыбнулся. Его пальцы осторожно коснулись новой татуировки. Это было не стирание прошлого, а его преодоление. Он был больше не номер два. Он был Ферзем. Лисом. Именно в этот момент всеобщего воодушевления Натаниель снова подал голос, его «дурацкая» улыбка играла на губах. — Раз уж мы заговорили о новых стартах… Весенние каникулы. На носу. — Он сделал паузу, собирая слова, наслаждаясь вниманием. — Думаю, нам всем… отчаянно нужен отдых. Настоящий. Вместе. Без экси-клюшек, без кортов, без мыслей о соперниках. Просто… быть. Дышать. Я предлагаю Кипр. Море, солнце, другая жизнь. Энтузиазм вспыхнул, как спичка в бензине. — Кипр! Да! — взвизгнула Эллисон. — Солнце! Море! — подхватил Сет, чуть не опрокинув банку колы. — Идея на миллион, Нат, — улыбнулась Дэн, а Мэтт одобрительно кивнул: — Звучит как глоток свежего воздуха. — Только чтобы отель был с бассейном без толпы и… — начал Сет. — Об отеле, — перебил его Натаниель, его голос приобрел оттенок легкой театральности. Все затихли, почуяв неладное. — Я… позвонил отцу. За рекомендациями. — Он сделал еще одну паузу, наслаждаясь моментом. — Он… очень весело фыркнул. Представляете? Мой отец, да.  Ваймак, как раз подносивший чашку чая ко рту, поперхнулся так, что Эбби пришлось встать и энергично похлопать его по спине. Сам Ваймак вытирал слезы, кашляя и уставившись на Натаниеля с немым вопросом. Даже Би замерла с печеньем в руке, ее профессионально-нейтральное выражение сменилось искренним изумлением. — Оказалось, — продолжил Натаниель с преувеличенной невинностью, словно сообщал о прогнозе погоды, — у семейства Веснински в тех краях есть… небольшой личный остров. — Он махнул рукой, как будто речь шла о дачном участке. — С огромной главной резиденцией. Его точные слова: «Оттуда тебя вряд ли похитят. Я бы вообще тебя там запер на ключ, но ты, кажется, повзрослел. Да, и я могу прилететь на пару дней, если ты не против.» — Натаниель мастерски передразнил сухой, слегка ироничный тон Натана. — Так что… да. Мы можем туда. Весь состав. Дом, по его словам, «вместит орду». И, — он кивнул в сторону тренерского трио — там еще четыре отдельных виллы прямо на берегу. Так что тренерский состав, Нейтон… и вроде  Ичиро, если он решит присоединиться к Нейтону на недельку… все поместятся. С комфортом. Папа сказал, что Нейтон уже в курсе и «с радостью воспользуется возможностью проверить безопасность объекта и отдохнуть». — Натаниель усмехнулся, глядя на ошеломленного тренера. — Би, Эбби, Ваймак – виллы с видом на море ваши. Отдыхать – обязательно. — Он добавил последнее с легкой ухмылкой. Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Рот Дэн буквально упал. Рене застыла с куском пиццы на полпути ко рту. Ники выпустил банку колы, которую Мэтт ловко поймал. Сет просто уставился на Натаниеля, словно тот объявил о полете на Марс. Даже Эндрю медленно поднял взгляд от своей тарелки. Его карие глаза, обычно такие непроницаемые, выражали редкое, чистое «Серьезно?». Он явно тоже не был в курсе масштаба «мелочи». — Свой… остров? — прошепелявил Сет, первый опомнившись. — Ты сказал…  свой остров? И… самолет? И… твой отец может прилететь? И… — Да, — подтвердил Натаниель просто, как будто это было само собой разумеющимся. — Всем хватит места. Самолет заберет нас прямо из Пальметто. Так что вопрос с логистикой решен. — Его беспечность в этом вопросе была поразительной. Для него это действительно было просто удобным решением, а не демонстрацией богатства. Он принял свое положение и спокойно использовал ресурсы для тех, кого считал семьей. Новая волна гула, на этот раз – смесь абсолютного шока, восторга, дикого смеха и легкой истерики. — Боже правый, Веснински! — засмеялась Дэн, тряся головой, ее карие глаза сияли. — Только ты мог так… непринужденно, за ужином из пиццы, заявить, что у тебя есть остров для каникул, способный приютить половину университета! — Значит, плавать можно в любое время? И никто не будет мешать? Никаких туристов? — уточнил Мэтт, уже рисуя в голове идеальные, пустынные волны. — Ох, черт, — пробормотал Ники, смотря на Кевина. — А как мы собираемся оттащить нашего Ферзя от корта на этом райском острове? Вырубить и приковать наручниками к шезлонгу? — Не переживайте, — Кевин ответил с внезапной, редкой для него ухмылкой, его зеленые глаза блестели. — Я уже придумал тренировочный режим с использованием прибрежного песка и… — О БОЖЕ, НЕТ! — хором закричали Ники, Сет и Эллисон, заливаясь смехом.  — Отдых означает НОЛЬ экси, Дэй! — Ладно, ладно! — Кевин поднял руки в защитном жесте, смеясь. — Только утренняя пробежка по пляжу! Обещаю! — Нат… — Кевин осторожно коснулся своей новой татуировки-ферзя, его взгляд стал серьезным. — Это… невероятно. Спасибо. Огромное спасибо. — Да, спасибо! — подхватили голоса, смех и возгласы сливаясь в теплый гул. — Подожди! — Эллисон подняла руку, ее глаза сияли, но в них читался практичный вопрос. — Это же… остров! Самолет! Виллы! Безумные деньги! Сколько мы должны? Аренда, перелет… Натаниель отмахнулся, как от назойливой мошки. Его жест был таким же непринужденным, как если бы он отмахивался от вопроса о стоимости пиццы. — Забудьте. Это действительно мелочи. Для семьи. Для… — он запнулся, ища слово, но Дэн подхватила, ее голос прозвучал твердо и тепло: — Для Лисов? — сказала она, улыбаясь. — Мы же как семья. И семья Веснински, видимо, умеет принимать свою стаю с королевским размахом. Спасибо, Нат. — Боже, — пробормотал Аарон  с дивана, качая головой. — Когда в начале года ты огрызался на каждый наш вздох и смотрел, будто готов был всех прирезать… я думал, ты нас просто ненавидишь. Натаниель встретил его взгляд. Его голубые глаза были спокойны, в них не было ни прежней ярости, ни стены. — Я не ненавидел, — сказал он просто. — Я просто… не понимал. Как это. — Он сделал жест, охватывающий всю шумную, хаотичную, теплую гостиную. — Вот это. Семья. Вы. Теперь понимаю. Его слова повисли в воздухе, и на мгновение общий шум стих. Даже Эндрю перестал есть. Потом гул возобновился, еще громче, еще теплее, наполненный смехом, обсуждением того, что брать на Кипр, и вопросами к Натаниелю о графике. Жан и Кевин, с новыми лицами и новым чувством принадлежности, улыбались – Жан сдержанно, Кевин – все шире и свободнее. Натаниель ловил взгляд Эндрю, который смотрел на него с привычной непроницаемостью, но в глубине его карих глаз читалось что-то… похожее на гордость. Остров. Безопасность. Их команда. Их люди. И это стало… неизбежным? Это было больше, чем каникулы. Это было обещание новой главы, написанное на карте мира, принадлежавшей Натаниелю Веснински. И он делился этой картой со всей своей командой. Без оглядки. Потому что для «Лисов» некоторые вещи были бесценны. ******* Автобус мчался по шоссе, рассекая предрассветную серость. За окном мелькали сонные фермы и редкие огни заправок. Внутри царил приглушенный гул – не тревожный, а скорее сосредоточенно-оживленный. Предматчевое напряжение смешивалось с усталостью раннего подъема. Натаниель сидел вначале рядом с Жаном, его голубые глаза внимательно следили за жестами Дэн и Мэтта, разбиравших на планшете стратегию «Красных Панд». Он вставлял короткие, точные реплики: — Их левый защитник тянет в центр при давлении на правом фланге, — бросил он, тыкая пальцем в экран. — Брешь здесь. Гордон должен ее видеть. — Учтем, — кивнул Мэтт, делая пометку. Рене и Эллисон напевали какую-то попсовую мелодию, делясь наушниками. Сет и Ники спорили о чем-то несущественном на задних сиденьях, их голоса то вспыхивали громче, то затихали под увещевающим взглядом Мэтта. Кевин сидел чуть поодаль, уткнувшись в планшет с записями матчей «Панд», его зеленые глаза горели привычным азартом, пальцы нервно теребили ручку. Аарон дремал, капюшон натянут на глаза. Эндрю, как всегда, занимал свое место у окна в середине салона, полуприкрыв глаза, но не спя – просто отгородившись от шума своей непроницаемой тишиной. Постепенно, по мере того как разбор стратегии завершался, а планшет убрали, Натаниель почувствовал необъяснимый прилив… легкости. Шрам под ребрами почти не напоминал о себе, лишь легкое стягивание. Предстоящая игра против «Панд» не казалась неподъемной горой – скорее интересной задачей, вызовом, который он и его команда были готовы принять. Воздух в автобусе был насыщен их общим дыханием, их шумом, их жизнью. И это было… хорошо. Непривычно хорошо. На лице Натаниеля, обычно таком напряженном или отстраненном, появилось выражение спокойного удовлетворения. Уголки губ сами собой приподнялись в ту самую, редкую, «дурацкую» улыбку, которую Эндрю когда-то назвал сигнальной ракетой его идиотизма. Он ловил обрывки разговоров, смешок Эллисон, ворчание Сета, спокойный голос Дэн, объяснявшей Рене что-то про позицию. Он был здесь. С ними. И они ехали воевать вместе. Это чувство принадлежности, команды, семьи – оно все еще было новым, хрупким, но сейчас оно грело изнутри, как глоток крепкого чая в мороз. Он отодвинулся от Жана, встал и, слегка покачиваясь на ходу автобуса, прошел несколько шагов назад. Без слов опустился в кресло рядом с Эндрю, в проходе. Эндрю не открыл глаз, лишь чуть развернулся к нему, приняв его присутствие как данность. Натаниель откинулся на спинку кресла, его плечо легонько коснулось плеча Эндрю. Не навязчиво. Просто точка контакта. Якорь. Он протянул руку, положил ее на подлокотник между ними. Безымянный палец с матово-черным кольцом оказался рядом с таким же кольцом Эндрю. Металл едва соприкоснулся – холодное, твердое напоминание о связи, глубже слов. — Чувствую себя… хорошо, — тихо, почти для себя, выдохнул Натаниель, глядя не на Эндрю, а в окно, на мелькающие огни. Его голос был непривычно мягким, без привычной хрипотцы напряжения. — Игра будет… отличной. Мы их разорвем. Эндрю не ответил. Не открыл глаз. Но его плечо, прижатое к плечу Натаниеля, не отстранилось. Его рука на колене чуть расслабилась. Молчаливое «Да». Или просто принятие его состояния. Натаниель закрыл глаза, вдыхая знакомые запахи автобуса – резины, кофе из термосов, духов Эллисон. Шум команды стал убаюкивающим фоном. Он чувствовал тепло Эндрю рядом, твердость кольца на пальце, уверенность в своих силах и силах команды. Предвкушение схватки на корте щекотало нервы, но это был здоровый азарт, без тени прошлой гнетущей ярости или страха. Он был Натаниель Веснински. Он был Лисом. Он ехал играть. И выиграть. И в этот момент, в гудящем автобусе, мчащемся сквозь рассвет к Бингемонту, он чувствовал себя… почти счастливым. Мир был прост: поле, мяч, его люди рядом. Все остальное – «потом». Автобус "Лисов" вырулил на парковку Бингемтонта под аккомпанемент воя сирен эскорта и рев толпы "Красных Панд", уже заполонившей трибуны. Красно-белое море колыхалось, скандируя что-то агрессивное и неразборчивое. Воздух гудел от предвкушения боя. "Лисы" выгрузились строем, плечом к плечу, создавая свой островок черно-оранжевого спокойствия в море враждебности.  Натаниель шел в середине группы, его шаг был легким, пружинистым, без привычной скованности. Он не улыбался, но его лицо не было зажато в привычную маску напряжения или отстраненности. Голубые глаза спокойно скользили по трибунам, оценивая обстановку, как генерал перед сражением – без страха, с холодной ясностью. Выход на поле был оглушительным. Гул трибун обрушился на них стеной звука. "Красные Панды" уже ждали в центре, выстроившись плотным строем. Крупные, коренастые, с лицами, на которых читалась не игра, а охота. Их капитан, здоровяк с выбритой головой и татуировкой когтя на шее, бросил на приближающихся "Лисов" тяжелый, презрительный взгляд, явно выискивая слабину. Натаниель встретил этот взгляд ровно, без вызова, без страха. Просто констатировал факт: враг. Его пальцы автоматически нашли матово-черное кольцо, сжали его на мгновение – якорь – и отпустили. Приветствие было быстрым и ледяным. Рукопожатия – крепкие, демонстративно сильные со стороны "Панд", попытка сжать кость. Натаниель ответил ровно такой же силой, его хватка была стальной, но без агрессии. Просто баланс. Он почувствовал мимолетное удивление в глазах капитана "Панд" – ожидали хрупкости? – и тут же отпустил руку, развернувшись к своей позиции. Ни слова. Ни лишнего жеста. Начало игры.  Расстановка "Лисов": Рене Уокер заняла позицию в воротах, ее радужные пряди были убраны под сетку, карие глаза сосредоточенно сканировали поле, тело собранное и готовое. Перед ней, как неприступный бастион, выстроились защитники: Жан Моро – слева, мрачный и непробиваемый, его черные кудри взъерошены под шлемом; Мэтт Бойд – справа, смуглое лицо спокойно, карие глаза отслеживали движение мяча. В центре поля, как стержень, держалась единственный полузащитник – Дэн Уайлдс, ее дымчато-серые глаза метались, читая игру, готовая в любой момент взять на себя контроль. На острие атаки, на левом фланге, занял позицию Натаниель Веснински, его рыжие волосы ярким пятном выделялись на фоне красно-белых защитников. На правом краю нападения встал Сет Гордон, его бледное лицо было сосредоточено, светло-карие глаза искали слабину в обороне. Кевин Дэй, их третий нападающий, сидел на скамейке запасных рядом с Эндрю, Ники, Аароном и Эллисон, его зеленые глаза неотрывно следили за игрой, пальцы нервно перебирали ракетку. Свисток! Игра началась лавиной. "Панды" сразу пошли в мощный, грубый напор. Их защитники лезли в силовые единоборства на каждом шагу, толкались локтями, цепляли за форму, провоцируя. Воздух наполнился лязгом ракеток, хриплыми выкриками, свистками судьи. "Панды" явно ставили на физическое подавление. Но "Лисы" держались. Жан и Мэтт выставляли свои длинные тела как щиты, перекрывая проходы с холодной расчетливостью. Дэн металась в центре, как шахматная королева, перехватывая мяч, раздавая короткие точные пасы, пытаясь найти брешь или сдержать натиск. Рене в воротах действовала четко и спокойно, несколько раз уверенно выбивая мяч из опасной зоны, ее крики "Спокойно!" и "Слева!" резали гул арены. Натаниель двигался с непривычной легкостью. Он не метался как яростный вихрь, а скользил по полю, как тень. Его рыжая голова мелькала среди красно-белых форм. Он видел игру на шаг вперед. Его передачи Сету или Дэн были не просто точными – они ложились точно под клюшку, в разрывы, создавая моменты из ничего. Он уворачивался от силовых приемов не грубой силой, а ловкими смещениями корпуса и резкими ускорениями, оставляя защитников "Панд" впустую валить воздух.  Он общался с командой короткими, резкими командами, жестами, кивками. Один раз, отдав идеальный пас в разрыв на Сета, который тот не смог реализовать, Натаниель просто покачал головой, но без привычного раздражения. Сет в ответ крикнул что-то недовольное, но Натаниель лишь махнул рукой, уже переключаясь на оборону. Его движения были экономичными, точными, наполненными не яростью, а холодной эффективностью и… странной легкостью. Он ловил мяч на ходу, контролировал его несколькими легкими касаниями, искал партнера или пространство. Никакой лишней траты сил. Только игра. Первый тайм прошел в яростном противоборстве. "Панды" лупили по воротам Рене с остервенением, но натыкались на ее уверенную игру или вовремя подоспевшего Жана или Мэтта. "Лисы" выжидали, контратаковали быстро и опасно. И вот, за несколько минут до перерыва, случился момент. Жан выхватил мяч на своей трети мощным движением клюшки. Один взгляд – и мяч полетел длинной, хлесткой передачей через все поле, прямиком в зону Дэн. Та, не задерживаясь, одним касанием скинула его набегающему Натаниелю на левый фланг. Тот уже несся вперед, опережая защитника на полкорпуса. Его движения были стремительными и грациозными. Он видел Сета на дальней штанге, видел вратаря "Панд", сместившегося к центру ворот. И узкую щель у дальней штанги. Расчет пронесся в голове молнией. Он не стал отдавать. Резкий финт корпусом вправо – защитник клюнул, пронесся мимо. Натаниель выровнялся, мяч прилип к его клюшке. Миг – и он вонзил его с невероятной точностью и хладнокровием в тот самый узкий верхний угол у дальней штанги. Чистый, красивый, неотразимый удар. Гол! Свисток судьи разрезал гул арены. Сектор "Лисов" взорвался. Натаниель не стал кричать, не закатывал глаза к небу. Он просто развернулся, его лицо оставалось спокойным, но в глазах горел холодный, удовлетворенный огонь. Он поднял руку, указав сначала на Дэн, отдавшую голевой пас, потом на Жана, начавшего эту атаку с дальнего перехвата. Команда взорвалась криками: "Да, Нат!", "Красава!", "Чистая работа!". Ники и Кевин вскочили со скамейки. Но никто не бросился обнимать его. Никто не хлопал по спине. Они кричали, сжимали кулаки, улыбались – но держали дистанцию, уважая его пространство. Натаниель принял их восторг кивком, его губы на миг тронуло что-то, почти улыбка, но лишь на миг. Он поймал взгляд Эндрю со скамейки. Тот сидел, откинувшись на спинку, его каменное лицо было непроницаемо, но он медленно, едва заметно кивнул. Одобрение. Признание. Хорошая игра. Свисток на перерыв прозвучал вскоре после возобновления игры. 1:0 в пользу "Лисов". Они уходили с поля под оглушительный свист "Панд", но с высоко поднятыми головами. Натаниель шел чуть впереди, его шаг по-прежнему легкий, уверенный. Он чувствовал приятное жжение в мышцах, сладкую усталость и абсолютную, непоколебимую уверенность в себе и своей команде. Он был здесь. На поле. В своей стихии. И он только что забил великолепный гол. *** Второй тайм начался с серии замен, как и планировал Ваймак. На ворота вышел Эндрю, его каменное лицо и ореховые глаза сразу добавили "Лисам" леденящей уверенности в обороне. В защиту вместо Жана и Мэтта встали Ники и Аарон – близнецы не по крови, но по синхронности движений. Полузащиту приняла Эллисон, ее дымчато-серые глаза горели азартом, длинные светлые волосы убраны под сетку. На острие атаки рядом с Натаниелем теперь был Кевин Дэй, сменивший Сета. Его зеленые глаза сканировали поле с холодной яростью чемпиона, татуировка ферзя на скуле казалась насмешкой над "Пандами". Игра приобрела новый оттенок. Эндрю в воротах был неприступной скалой, его короткие, резкие движения вырубали мячи из самых опасных позиций. Ники и Аарон в защите работали как единый организм, предугадывая друг друга, их пепельные волосы мелькали, перекрывая фланги. Эллисон в полузащите оказалась неожиданно эффективна – быстрая, цепкая, она отлично читала игру и делала точные пасы вперед. Гол Натаниеля оставался единственным, но давление "Лисов" нарастало. Гол Кевина стал ожидаемой демонстрацией силы. Его выпустили не зря. После точного перехвата Аарона и молниеносного паса Эллисон мяч оказался у Кевина на "любимой" позиции. Он не стал мудрить. Мощный дриблинг, сметающий попытку помешать, и неотразимый удар с дальней дистанции пробил вратаря "Панд" в "девятку". 2:0. Кевин лишь сжал кулак и резко кивнул в сторону Аарона и Эллисон – признание их вклада. Зеленые глаза горели чистой, хищной яростью. Гол Сета стал гвоздем в крышку гроба "Панд" и личным триумфом игрока. Ваймак выпустил его ближе к концу матча, дав шанс. И Сет его использовал. После серии точных передач Эллисон и Натаниеля мяч оказался на правом фланге у Сета. Вместо привычной нервной спешки или необдуманного удара, он проявил хладнокровие, которому научился на изнурительных ночных тренировках. Он обвел защитника чистым финтом и вколотил мяч в ближний угол. 3:0. Его реакция была непривычно сдержанной – сжатый кулак и короткий, резкий выкрик в никуда, но в его светло-карих глазах читалось чистое, безудержное торжество. Натаниель, видя это, лишь едва заметно кивнул про себя. Финальный свисток застал "Панд" разбитыми. "Лисы" обменялись с ними короткими, формальными рукопожатиями. Среди своих – крепкие, короткие похлопывания кулаками по плечам, сжатые руки, довольные возгласы. Никто не нарушал границ Натаниеля. Жан и Мэтт, проходя мимо с лавки радостно улыбнулись показав что-то на пальцах – жест уважения. Дэн кивнула: "Чистая работа, Веснински". Он ответил кивком, его лицо – спокойное, усталое, но с тенью глубокого удовлетворения в голубых глазах. Они были машиной. И они уничтожили соперника. На интервью Ваймак послал Дэн и Натаниеля. Натаниель, проходя мимо скамейки, поймал пристальный взгляд Эндрю. Карие глаза сканировали его, выискивая малейший намек на срыв, панику или боль (шрам под ребрами, свежий от саморанения). Натаниель не стал ничего говорить. Он просто слегка приподнял руку с черным браслетом-маячком, держа ее на уровне груди. Жест был ясен как день: Я здесь. Я цел. Я в норме. Не дергайся. Он встретил взгляд Эндрю, выдержал его несколько секунд своим спокойным, уверенным взглядом, а затем твердо кивнул. Эндрю медленно кивнул в ответ, откинувшись на спинку сиденья. Напряжение в его плечах чуть спало, хотя бдительность никуда не делась. Натаниель развернулся и пошел к ждущим репортерам. Интервью было стандартным: вопросы о игре, о голе Кевина, о неожиданно уверенной игре Сета. Дэн, как капитан, вела разговор, ее голос был уверенным. А потом, в ответ на вопрос о будущем команды после ее ухода, она сделала важное объявление, предварительно согласованное с Ваймаком: — Мой последний сезон в университетском экси – в следующем году, — сказала Дэн четко, глядя в камеру. — И команде нужна преемственность. Поэтому сегодня мы, вместе с тренерским штабом, объявляем: начиная со следующего сезона вице-капитаном «Лисов из Пальметто» будет Натаниель Веснински. — Она повернулась к Натаниелю, улыбаясь. — А через год, когда я получу диплом, капитанская повязка перейдет к нему полностью. Он это заслужил. Не только игрой. Натаниель не стал сиять. Он лишь слегка кивнул, принимая новость с привычной сдержанностью. Его голубые глаза были серьезны. Когда микрофон передали ему, он сказал коротко и по делу: — Спасибо за доверие. Задача сейчас одна: финал. Мы ждем там «Воронов». Если они, конечно, дойдут. — В его тоне не было высокомерия, только холодная констатация цели и легкий, едва уловимый вызов в адрес заклятых врагов. Интервью закончилось. Натаниель развернулся, направляясь к раздевалке, предвкушая холодный душ и тишину. Шум арены, крики немногочисленных болельщиков «Лисов», гулкие шаги по бетонному тоннелю – все это сливалось в фон. Он почти дошел до двери раздевалки, как из тени ниши выдвинулась фигура. Человек в униформе обслуживающего персонала арены, с кепкой, надвинутой на глаза.  Натаниель на мгновение замер, его внутренний радар опасности сработал на полную мощность. Лицо показалось смутно знакомым, но он не мог вспомнить, откуда. Запах... странный, едкий, смесь дешевого одеколона, пота и чего-то металлического. Рука человека легла ему на плечо – тяжело, влажно. Прежде чем Натаниель успел дернуться или среагировать, голос проскрежетал прямо у него в ухе, тихий и леденящий: — Здравствуй, Натаниель. Мастер прислала за тобой. Не заставляй ждать. И не кричи. Ради твоих... друзей. Натаниель не дернулся. Он медленно повернул голову, его голубые глаза встретились с прищуренными глазками из-под кепки. На губах Натаниеля появилась тонкая, ледяная усмешка. — О, — его голос звучал язвительно и громко, нарочито громко в пустом тоннеле. — Она даже не соизволила прийти на матч? Полюбоваться? Думаю, тогда я откажусь. Весьма занят. — Он резко дернул ручку двери раздевалки. Дверь распахнулась. Шум, пар, голоса «Лисов» – Кевин что-то кричал Сету, Жан тянулся за полотенцем, Мэтт смеялся с Аароном. И они. Трое мужчин в темной, немаркой униформе университетской охраны, сопровождавшей команду. Они стояли у дальних шкафчиков, казалось бы, расслабленно. Но Натаниель увидел. Увидел неестественную скованность одного. Увидел, как пальцы другого лежат не на кобуре, а внутри расстегнутой куртки, обхватывая рукоять. Увидел холодный, чуть отстраненный взгляд третьего, скользнувший не по комнате, а прямо на него и на фигуру в дверях. Пистолеты. Готовые. Люди Лолы. Подменные. И они были внутри. Среди его команды. Среди Сета, Аарона, Кевина, Жана… Среди его людей. — Уверен? — прошипел голос у него за спиной, тише прежнего, но полный ледяной усмешки. Пальцы впились в плечо чуть сильнее. Натаниель замер. Расчет пронесся молнией: Один против троих внутри плюс этот у двери. Плюс неизвестно сколько снаружи. Они среди них. Выстрелы начнутся первыми. Рене. Эллисон. Жан… Ледяная волна ужаса накрыла с головой. Выбора не было. Вообще. — Эй, Нат! Ты чего застыл? — крикнул Кевин из глубины раздевалки, прервав натянутую тишину. Он оторвался от спора с Сетом, зеленые глаза уставились на дверь. Натаниель выдохнул. Резко. Коротко. Воздух вышел со свистом. Внутри все сжалось. Он заставил свои губы растянуться в нелепую, натянутую улыбку, обращенную вглубь раздевалки. — О, — его голос вдруг стал будничным, плоским. — Я забыл свою воду. Там, у скамейки запасных. Сейчас вернусь. — Он сделал шаг назад, от двери, к тени в униформе. Его взгляд метнулся по раздевалке. Где Эндрю? Не видно. Душ? Еще хуже. Он не сможет… Он начал закрывать дверь, отсекая себя от света, шума, безопасности. Мужчина убрал руку и все еще остался сбоку, собираясь шагать дальше. Но дверь резко откинулась изнутри. На пороге стоял Эндрю. Капли воды стекали по его коротким пепельным волосам на бледную кожу шеи. Он был без верхней части формы, только шорты. Карие глаза, острые как скальпель, мгновенно на Натаниеля. Его лицо стало каменным. — Куда ты собрался? — голос Эндрю был тихим, ровным, но каждый слог резал воздух как лезвие. Он чуял неладное. Но не видел всей картины. Не видел подменных внутри. Натаниель почувствовал, как страх за команду накрывает его. Он заставил свою натянутую улыбку стать чуть шире, чуть дурашливее для Эндрю. — О, я за водой. Я же сказал. — Он поймал взгляд Эндрю. Вложил в свои слова все, что мог: Не лезь. Доверься. Я справлюсь. — Я вернусь. Честно. — Живым. Обещаю. Жди. Он поднял руку с черным браслетом. Тот же жест, что и на поле: Я здесь. Я в порядке. Не беспокойся. Но сейчас это был жест обещания. Обещания вернуться. Обещания, что он нажмет кнопку. Он смотрел Эндрю прямо в глаза, вкладывая в взгляд всю свою решимость. — У тебя минута, — прошипел Эндрю. Его взгляд был буравом, впившимся в Натаниеля. Он не понимал что, но понимал – что-то не так. Но жест браслета, эта их условность, сработала как щит. На мгновение. Натаниель покачал головой, улыбка стала еще более вымученной. — Боюсь, не успею. Вода далеко. — Опасность близко. Не лезь за мной. Сейчас. Эндрю выгнул одну пепельную бровь. Молча. Его взгляд говорил: Идиот. Не делай глупостей. Но он отступил на шаг, пропуская дверь закрыться. Его карие глаза не отрывались от Натаниеля до последнего мгновения, пока створка не захлопнулась, отрезая его взгляд. Эндрю доверилсяего жесту с браслетом. И это было ужасно.  Натаниель через силу развернулся, отрываясь от последнего островка безопасности. Рука снова оказалась на его плече и толкнула его вперед, по направлению к служебному выходу на парковку. Он шел, чувствуя взгляд Эндрю сквозь дверь – тяжелый, неумолимый, полный немого вопроса и тревоги. Его палец скользнул к крошечной, почти незаметной кнопке на внутренней стороне браслета, но не нажал. Не здесь. Слишком близко к ним. Он должен был дать им уехать. Должен был убедиться… На почти пустой служебной парковке ждал темный, непрозрачный фургон с работающим двигателем. Задние двери распахнулись, когда они подошли. Внутри, в полумраке, сидела Лола Малкольм. Ее лицо было освещено холодным светом экрана телефона. Она оторвала от него взгляд, и ее губы растянулись в широкую, неестественную улыбку, полную безумной нежности. — Ох, Натаниель, — ее голос был сладким, как сироп, и колким, как лед. — Я так по тебе скучала, дорогой. — Ее рука потянулась к нему, тонкие пальцы с идеальным маникюром нацелились коснуться его щеки.  Именно в этот момент, когда дверь фургона начинала закрываться за его спиной, отрезая последний вид на арену, Натаниель нажал кнопку на браслете. Коротко, беззвучно. Сигнал ушел. Я здесь. Следите. Я жив. Пока. Темнота фургона сгущалась, когда двери захлопнулись, отрезая последний кусочек серого света парковки. Двигатель взревел, машина тронулась с места, резко и неровно. Натаниель едва удержал равновесие, упав на жесткое сиденье напротив Лолы. Запах ее духов – дорогая, удушливая лаванда, смешанная с чем-то медицински-стерильным – ударил в нос, вызывая тошноту. Лола сидела, откинувшись на спинку, как королева на троне. Ее глаза, светлые и безумно-ясные, не отрывались от него. Тот самый взгляд хирурга, оценивающего материал. — Ну что, — Натаниель закатил глаза с преувеличенным, ледяным сарказмом, стараясь скрыть учащенное биение сердца. Сигнал ушел. Теперь надо было играть в ее игру. Выиграть время. — Что на этот раз? Будем учиться разрезать щенка лабрадора вживую? Или потренируемся на бродячей кошке? Ты же обожаешь "практику" на живом. Лола скривила свои идеально подведенные губы в гримасе, похожей на обиженного ребенка. — Какой ты неблагодарный, дорогой. Всегда ярость, всегда колкости. — Она вздохнула театрально. — Сегодня… сегодня особенный день. Ты сдаешь финальный экзамен. — Ее голос стал сладким, как патока. — О, и кстати… — Она наклонилась вперед, ее лицо оказалось в сантиметрах от его. — Ты читал мое письмо? То самое, которое я так старательно отправила тебе в больничку? После твоей… детской выходки с ножом? Натаниель фыркнул, откидываясь глубже в сиденье, максимально отдаляясь от нее. Ее дыхание пахло мятными леденцами и чем-то металлическим. — Я его порвал, — отрезал он, глядя куда-то мимо ее плеча, в темноту фургона. — Без чтения. Как мусор. Ты же знаешь – я не коллекционирую макулатуру. Лола замерла на секунду. Потом тихонько хмыкнула. Звук был похож на скрежет ножа по стеклу. — Ясненько. Ну что ж… — Она откинулась назад, и в ее глазах вспыхнул знакомый Натаниелю огонек безумного азарта. — Тогда сюрприз, милый! Смотри! Она резко задрала подол своей дорогой, темной футболки. На плоском, бледном животе, чуть ниже пупка, в свете экрана ее телефона, который она теперь направила на себя, был виден шрам. Не старый. Свежий, розоватый, еще не до конца заживший. Шрам был не рваный, не случайный. Он был сделан художественно, с чудовищной точностью. Идеально вырезанные буквы:  N.V. Натаниель Веснински. Натаниель почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки. Не страх. Глубокое, тошнотворное омерзение. Его желудок сжался в узел. — Ты ебнутая, — выдохнул он, голос хриплый от сдерживаемой ярости и отвращения. — Совершенно, окончательно, клинически ебнутая. Лола надула губы, как капризная девочка, опуская футболку. — О, как грубо, милый! — ее голос снова стал сладким. — Это не безумие. Это… посвящение. Навеки. Ты – мое величайшее творение. Теперь я ношу твой знак. Как ты носишь мой. Мы связаны. Навсегда. — Она протянула руку, ее тонкие пальцы потянулись к его ребрам, к месту, где было клеймо "LM". Натаниель резко отшатнулся, ударившись затылком о стену фургона. — Не трогай меня. Лола лишь рассмеялась – легкий, колокольчиковый, жуткий звук. — Как хочешь, щенок. Пока. Скоро ты сам захочешь прикоснуться. К ножу. К моему. К своему. Кровь сближает, не так ли? Фургон мчался по неизвестным улицам. Натаниель закрыл глаза, пытаясь заглушить ее голос, ее запах, вид этого кошмарного шрама с его инициалами. Он мысленно перебирал карманы. Пусто. Ни ножа Лолы, ни даже складня. Он даже не подумал взять их на стадион. Глупость. Теперь он был безоружен перед ее безумием. Одно утешало: тихий щелчок кнопки браслета. Сигнал. Эндрю уже знает. Отец знает. Нейтон знает. Они будут искать. Браслет оказался чертовски кстати. Теперь надо было просто дождаться. И не дать Лоле превратить свой "финальный экзамен" в последний акт ее больного театра прежде, чем помощь успеет подоспеть. Он открыл глаза, встретив ее безумно-внимательный взгляд. Темнота фургона разрывалась вспышками уличных фонарей, мелькавших за грязными окнами. Лола молчала, ее безумно-ясный взгляд скользил по Натаниелю, как скальпель, выискивая слабину. И вдруг он зацепился. Замер. За его левую руку, лежавшую на колене. За безымянный палец. За матово-черное кольцо, сливавшееся с кожей в полумраке, но все же заметное для ее хищного глаза. — Боже, — ее шепот был резким, как щелчок каблука по кафелю. Она наклонилась вперед, ее лицо исказилось смесью ужаса и брезгливого любопытства. — Не говори… не говори, что ты… женился? На этой… карликовой тени? Натаниель медленно повернул к ней голову. Его голубые глаза в проблесках света сверкнули чистейшим, ледяным весельем. Он улыбнулся. Широко. Искренне. Той самой своей «дурацкой», ослепительной улыбкой, которая резала Лолу хуже ножа. — О, Лола! — воскликнул он с преувеличенной радостью, хлопнув себя по колену. — Ты чувствуешь себя моей матерью настолько, что наконец-то переживаешь о моей личной жизни? Я так ждал этого момента! — Он сделал паузу, наслаждаясь ее ошеломленным выражением. — Да! У меня теперь муж. И мы… мы ждем ребенка! Процедура усыновления почти завершена, там совсем младенец. Ты будешь бабушкой! Поздравляю! — Он даже привстал с сиденья в мнимом порыве счастливого волнения. Эффект был мгновенным и сюрреалистичным. Лола замерла. Буквально. Ее дыхание прервалось, светлые глаза расширились до предела, в них вспыхнул дикий, нечеловеческий огонь – смесь ярости, шока и… странного, извращенного восторга? Казалось, ее сердце действительно пропустило удар. Но не от горя. От возможности. — Ребенка… — она выдохнула, ее голос вдруг стал мечтательным, сладким и ужасающим. Ее рука непроизвольно потянулась к животу, к шраму N.V. — Я… я могла бы тренировать его. С самого начала. Сделать совершенным. Как тебя, но… без ошибок. Без этой… глупой мятежности. — Ее взгляд стал остекленевшим, она уже видела это – младенца, скальпель, первые уроки «стойкости». Натаниель скис мгновенно. Веселье как рукой сняло. Его лицо исказилось гримасой чистого, бездонного отвращения и непонимания. — Ты… ты совсем поехавшая? — прошипел он, отшатываясь к стенке фургона, словно от чумной. — Ты вообще улавливаешь мой настрой? Сарказм? Ты слышишь, что я тебе говорю? Лола, я тебя ненавижу. Каждую клетку твоего больного мозга! Ты – главный кошмар моей жизни, навязчивый, как гнилой зуб! С тобой может сравниться по мерзости разве что гребаный дядюшка Стюарт! — Он выкринул последние слова, его голос сорвался на хрип от нахлынувшей ярости и беспомощности. Лола слушала его, ее голова была слегка наклонена, как будто она разбирала странную птичью трель. Потом она медленно кивнула, ее губы сложились в снисходительную, почти материнскую улыбку. — Ты просто мал, Натаниель. Глуп. Неразвит. — Ее голос звучал успокаивающе, как будто она говорила с капризным трехлеткой. — Придет время – и ты осознаешь. Осознаешь нашу связь. Нашу кровь. Наше искусство. — Она погладила шрам на животе. — У всех детей есть период, когда они отвергают своих родителей. Это… естественно. — Она вздохнула, как многострадальная мать. — Мы, кстати, почти приехали. Готовься к экзамену, милый. Он будет… незабываемым. Натаниель застонал тихо, закрыв лицо руками. Не от страха. От бессильной ярости и полного, абсолютного непонимания. Что за чертов «экзамен» его ждет? Что она выдумала на этот раз? Его пальцы судорожно сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Будь у него сейчас хоть гвоздь, хоть осколок стекла – он бы всадил его ей в глаз или в горло, не раздумывая. Сигнал браслета был нажат. Помощь в пути. Но успеет ли она до того, как Лола начнет свой последний, сумасшедший акт? Он чувствовал, как фургон замедляет ход, сворачивая куда-то на неровную грунтовку. Темнота за окнами стала абсолютной. Приехали. Куда? В ад. Темный, сырой подвал заброшенного дома пах плесенью, землей и химической сладостью лавандовых духов Лолы. Голая лампочка под потолком мигала, отбрасывая прыгающие тени на заплесневелые стены. Натаниель шагнул вниз последним, его ноги ватными от напряжения. Лола шла впереди, ее силуэт в мерцающем свете казался зловеще удлиненным. Водитель – тот самый, с арены – тяжело дышал у него за спиной. — Вот он, финальный класс, дорогой, — прошелестела Лола, обернувшись. Ее глаза горели безумным азартом. — Здесь мы… Свист! Тупой удар. Натаниель вздрогнул. Не выстрел. Что-то тяжелое и острое просвистело у него над плечом. Водитель позади него хрипло ахнул. Натаниель обернулся как раз, чтобы увидеть, как нож с широким лезвием и серебряной насечкой на рукояти глубоко вошел в горло мужчины. Тот захрипел, захлебнулся кровью, пошатнулся и рухнул навзничь, дергаясь в предсмертной агонии. Лола замерла, ее безумный восторг сменился чистой яростью. Она рванулась к скрытому карману. — Кто?! — прошипела она. Из глубокой тени у стены, где стояли ржавые бочки, вышел дядя Стюарт. В его руке был еще один такой же нож. Он шел спокойно, как прогуливается по парку, его светлые глаза в полумраке были холодны и непроницаемы. Он не смотрел на умирающего водителя. Он смотрел на Лолу. — Я, — сказал Стюарт просто. Его голос был ровным, без эмоций. — Долго охотился, Лола. Охотился за тобой. Лола выхватила из кармана маленький, изящный пистолет. Но Стюарт был быстрее. Его рука мелькнула – и второй нож просвистел в воздухе. Он вонзился Лоле прямо в центр груди, с глухим чавкающим звуком. Она ахнула, не от боли, а от шока. Пистолет выпал из ее ослабевших пальцев. Она посмотрела вниз, на рукоять ножа, торчащую из ее тела, чуть выше шрама N.V.Потом подняла на Стюарта взгляд, полный немого вопроса и… странного признания? Потом ее ноги подкосились, и она рухнула на бок, на грязный бетон, беззвучно. Ее глаза остекленели, уставившись в пустоту. Стюарт подошел к телу Лолы. Он наступил ногой на ее руку, мешавшую ему, вытащил свой нож из ее груди с влажным звуком. Потом повернулся к Натаниелю, который стоял, вжавшись в стену, его голубые глаза были огромными от шока. Стюарт не улыбался. Его лицо оставалось каменным. — Смотри, племянничек, — сказал он, указывая ножом на тело Лолы. — Главный кошмар твоей жизни. Устранен. Как и просил. — Он сделал паузу, его светлые глаза скользнули по лицу Натаниеля, словно ища реакции. — Теперь ты должен мне ужин. — Он кивнул в сторону тела. — Голову на блюде приберегу для сервировки. Оно ждет в машине. Как и договаривались. Натаниель не мог вымолвить ни слова. Его мозг отказывался верить. Лола… мертва? От руки Стюарта? Из-за его… саркастичного требования? Шок был оглушающим. И тут сверху, сквозь толщу земли и перекрытий, донесся нарастающий грохот. Вертолет. Очень близко. Послышались гулкие удары по входной двери наверху, крики. Стюарт просто отошел чуть глубже в тень у бочек, вытирая лезвие ножа о штанину, как будто ждал. Дверь в подвал с грохотом распахнулась. Первым ворвался Эндрю. Он слетел по лестнице, его карие глаза, дикие от ярости и страха, пронзили полумрак, нашли Натаниеля, стоящего у стены, и тела на полу. Эндрю ринулся к Натаниелю, его руки схватили его за плечи, грубо тряхнули, сканируя взглядом на предмет ран. — Цел? — вырвалось у него, голос – скрежет камней. Натаниель не ответил. Он смотрел через плечо Эндрю. Наверху лестницы, в проеме, стояли отец и Нейтон. Отец – в дорогом, но помятом пальто, его лицо было бледным и резким. Нейтон – с пистолетом наготове, его взгляд молниеносно оценил обстановку: тела, Натаниеля, Эндрю… и тень у бочек. Пистолет Нейтона мгновенно навелся на Стюарта. — Стюарт, — произнес Нейтон холодно. — Объяснись. Быстро. Стюарт вышел из тени на шаг. Спокойно. В его руках были окровавленные ножи. Он указал одним из них на тело Лолы. — Объяснение простое, Нейтон, — голос Стюарта был ровным, почти деловым. — Я выполнил условие племянника. — Он посмотрел прямо на Натаниеля. — Принес голову его главного кошмара. Вернее, принесу. На серебряном блюде. Как и договаривались за наш… предстоящий ужин. — Он слегка склонил голову в сторону отца. — Натан. Рад видеть. Хотя обстановка… не самая подходящая для семейных встреч. Натан молчал, его взгляд перешел с тела Лолы на Стюарта, потом на Натаниеля. В его глазах читалось ледяное непонимание и… нарастающая ярость. Натаниель вырвался из хватки Эндрю. Не грубо, а как-то… обмякше. Его взгляд скользнул с высокомерного лица Стюарта на мертвую Лолу, на ее шрам N.V., на ошалевших отца и брата, на Эндрю, который смотрел на него, все еще полный немой ярости, но теперь и с вопросом. И тогда что-то внутри Натаниеля щелкнуло. Он отшатнулся, его спина уперлась в холодную, влажную стену подвала. Он посмотрел на Эндрю – и вдруг его губы дрогнули. Потом еще сильнее. И он начал смеяться. Сначала тихий, сдавленный звук. Потом громче. Потом это превратилось в настоящий, истерический, надрывный хохот. Он смеялся так, будто его разрывало изнутри. Слезы текли по его щекам, смешиваясь с грязью, но он не мог остановиться. Он сполз по стене, осев на корточки, трясясь от хохота, упираясь лбом в колени. Его тело сотрясали спазмы. — Х-ха… Господи … — выдохнул он сквозь смех, захлебываясь, тыча пальцем в сторону Стюарта. — Т-только… о-один ужин!.. Она… Ахаха, боже…. Боже, просто… посмотрите. Это…. Он хохотал, как потерявший рассудок. Хохотал над мертвой Лолой, убитой по его же саркастичному приказу. Над абсурдностью дяди-психопата, торжественно предъявляющего "ужин". Над вертолетом. Над яростью Эндрю. Над шоком отца и брата. Над тем, что главный кошмар его жизни был убит кем-то другим, за него, и ему не пришлось пачкать руки. Не пришлось резать щенков. Не пришлось сдавать ее сумасшедший экзамен. Он был жив. Цел. И мир окончательно превратился в гротескный, кровавый фарс. Он не слышал, как Эндрю опустился рядом с ним на корточки, осторожно положив руку ему на затылок – не удерживая, а просто касаясь, его каменное лицо смягчилось на долю секунды растерянной нежностью. Не слышал резкого вопроса Натана Стюарту: "Что за чертовщина, Стюарт?!" Не слышал спокойного, но леденящего ответа дяди: "Семейный ужин, Натан. По предварительной договоренности с племянником. Все честь по чести." Он был поглощен своим истерическим, очищающим, безумным смехом в этом вонючем, кровавом подвале, где его кошмар наконец закончился самым нелепым, страшным и неожиданным образом. Это был гребаный сюрреализм. И он смеялся до слез.