MX/LM

Глава 27 MX/LM Сознание цеплялось за реальность, как за края пропасти. Твердость матраса под спиной, знакомый запах пыли и старого дерева общаги, гул холодильника за стеной – все это было слишком обыденным после кошмара подвала. Натаниель открыл глаза. Потрескавшийся потолок. Его комната. Две кровати. На соседней, в полуметре от него, лежал Эндрю. Не спал. Карие глаза, тяжелые от усталости, были прикованы к Натаниелю. Он лежал на спине, одна рука за головой, другая на груди, неподвижный, как изваяние, но взгляд – живой, выжидающий. Натаниель сел резко, мир поплыл. В висках заколотилось. Пальцы впились в одеяло. Обрывки врезались в сознание: сладкий голос Лолы, выстрелы, запах крови и пороха, трупы на грязном бетоне, вежливая улыбка Стюарта поверх хаоса. И собственный смех – дикий, надрывный, рвущий глотку. Стыд и непонимание накатили волной, смешавшись с тяжелой, липкой хандрой. Что, блять, это было? Сон? – метнулась отчаянная надежда. Слишком реальный, чертов кошмар? Его взгляд, потерянный, вопрошающий, нашел Эндрю. Губы дрогнули, пытаясь вытолкнуть вопрос:  — Эндрю… это… это был…? Эндрю не дал договорить. Голос низкий, ровный, как лезвие ножа, рассек тишину: — Это не сон. — Пауза. Карие глаза не отпускали. — Она мертва. Слова ударили по сознанию с физической силой. Не сон. Реальность. Мертва. Лола Малкольм. Архитектор его ада, создательница клейм и шрамов, тень, преследовавшая его годами… Мертва. Окончательно. Бесповоротно. Прах. Труп в вонючем подвале, убитый Стюартом за… ужин. И тогда это снова случилось. Не истерика, не слезы. Пузырь чего-то другого, темного и неконтролируемого, поднялся из самой глубины, из того места, где годами копились только страх и ненависть. Сначала – короткий, сдавленный выдох. Потом – нервное хихиканье. Он прикрыл рот рукой, но звук вырвался снова. Громче. Настойчивее. — Хи-хи… Плечи затряслись. Он тряхнул головой, пытаясь остановиться, но смех прорывался сквозь пальцы, становился громче, отрывистее. Она всегда казалась монстром, недосягаемым, вечным. А тут… на тебе, пожалуйста. Мертва. Просто мертва. Как будто кто-то выключил вечный двигатель страха одним выстрелом. Абсурдность, нелепость, жуткая, освобождающая нелепость ситуации захлестнула его. Он хихикал, сидя на своей кровати в общаге, надрываясь, чувствуя, как комок в горле смешивается со смехом. И тут тишину комнаты, заполненную только его нервным хохотком, разрезал голос Эндрю. Спокойный. Ровный. Совершенно обыденный, как будто он говорил о погоде: — Мы должны расписаться. Натаниель ахнул. Смех оборвался на полуслове, застрял комом в горле. Глаза, еще влажные от смеха, расширились до предела. Он уставился на Эндрю, не веря своим ушам. Его мозг, только что переваривавший смерть Лолы, совершенно отказывался обрабатывать эти слова. — Что? — выдохнул он тихо, хрипло. Он все еще чувствовал подрагивание губ, остатки смеха, но теперь в них было только чистое, оглушающее недоумение. Расписаться? Сейчас? После ЭТОГО? Эндрю не шелохнулся. Его лицо оставалось непроницаемой маской. Только в уголках губ мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее удовлетворение. — Да, — подтвердил он так же ровно. — Би права. Это работает. Ты идиот, Веснински. — Пауза. — Тебя так легко заткнуть? Одно слово о браке – и смех как рукой сняло. Натаниель не выдержал. Абсурдность, напряжение, усталость, шок – все это слилось в один импульс. Он схватил ближайшую подушку и со всей силы запустил ее в Эндрю. — Заткнись! — вырвалось у него, но в голосе уже не было прежней истерики, только знакомое раздражение, смешанное с полным, абсолютным а что, блять, сейчас вообще происходит?Подушка угодила Эндрю прямо в лицо. Тот даже не пошевелился, чтобы увернуться. Просто снял ее с себя и отбросил на пол, его взгляд все так же был прикован к Натаниелю, но теперь в нем читалось что-то вроде… ожидания следующего хода. Смех стих, оставив после себя странную пустоту и трясущиеся руки. Натаниель глубоко вдохнул, ощущая каждую мышцу, каждую ноющую точку тела – следствие адреналина, падения и того чертова смеха. Он толкнул одеяло ногами и поднялся с кровати. Мир слегка качнулся, заставив его на мгновение схватиться за спинку. Голова гудела, но под этой слабостью змеилась упрямая решимость. Он сделал шаг. Потом еще один. Не глядя на Эндрю, он подошел к его кровати и остановился у самого края, скрестив руки на груди. Стоял молча, смотря куда-то в пространство над головой Эндрю, бледный, с тенями под глазами, но собранный. Выжидающий? Нет, просто присутствующий. Существующий здесь и сейчас, после всего. Эндрю хмыкнул – короткий, низкий звук, больше похожий на выдох. Он не стал ждать. Его рука молниеносно метнулась вперед, пальцы железной хваткой сомкнулись вокруг запястья Натаниеля. Резкий рывок – не жестокий, но не оставляющий выбора. Натаниель вскрикнул от неожиданности, потерял равновесие и рухнул вперед. Он успел упереться ладонью в матрас по левую сторону от бедра Эндрю, а его ноги, подогнувшись, оказались частично на кровати, коленями упираясь в край. Он навис над Эндрю, оказавшись выше, их лица теперь разделяли сантиметры. Это было сюрреалистично. Абсурдно. Он, Натаниель Веснински, только что вышедший из кошмара, с телом, отказывающимся слушаться, нависал над Эндрю Миньярдом в их общажной комнате. И вместо гнева, страха или растерянности, по его лицу поползла улыбка. Не острая, не саркастичная. Теплая. Искренняя. Та, что редко показывалась на свет, освещая голубые глаза и рассыпая веснушки. Он смотрел на Эндрю, сквозь усталость и остатки адреналина, и улыбался ему. Он наклонился. Медленно, давая время отпрянуть, оттолкнуть. Его губы искали губы Эндрю – не для страсти, а для подтверждения, для тихого "я здесь". Но Эндрю был быстрым. Он встретил его движение, но не поцелуем, а быстрым, сухим, громким чмоком в уголок губ Натаниеля. Отстранился на дюйм. Его карие глаза сузились, нос брезгливо сморщился. — Воняешь, — констатировал он ровным тоном. — Пылью, потом, адреналином и дерьмом того подвала. Иди помойся. И почисть зубы. Натаниель усмехнулся, не обидевшись. Знакомый ритуал. Знакомый щит. Он не стал сопротивляться, просто плюхнулся всем телом рядом с Эндрю на узкую кровать, заставив пружины жалобно скрипнуть. Он уткнулся лицом в изгиб ключицы Эндрю, в теплоту кожи под тонкой майкой, в знакомый запах мыла, сигарет и чего-то неуловимого, что было просто Эндрю. Его шепот был глухим, приглушенным тканью: — Только если с тобой. В душ. Пойду только с тобой. Он почувствовал, как мышцы под его щекой напряглись, как замерло дыхание Эндрю на мгновение. Потом Натаниель поднял голову, его голубые глаза, все еще уставшие, но ясные, встретились с карими. Улыбка тронула его губы снова, но теперь в ней была доля вызова, знакомой остроты. — И да, — добавил он тихо, но отчетливо, глядя прямо в глаза Эндрю. — Нам стоит расписаться. На этот раз замер Эндрю. Полностью. Не только дыхание. Казалось, замерло само время в комнате. Его непроницаемая маска треснула, сменившись на долю секунды чистым, немым удивлением. Карие глаза расширились, уставившись на Натаниеля, будто видя его впервые. Не было ни сарказма, ни привычной отстраненности. Только шок. Глубокий, абсолютный шок от услышанного. Он просто лежал, смотря на Натаниеля, который только что согласился на его абсурдное предложение, сделанное минуту назад как способ заткнуть его истерику. Мгновение шока на лице Эндрю растаяло, сменившись знакомой, острой усмешкой. Уголок его губ дрогнул вверх. — Ну, кольца, — он поднял руку, матово-черное кольцо на безымянном пальце блеснуло тускло в утреннем свете, — у нас уже есть. Чего тут мелочиться. Натаниель не отводил взгляда. Он не улыбался сейчас, его лицо было серьезным, сосредоточенным. Голубые глаза смотрели прямо в карие, без тени сомнения или игры. — Я знаю, — кивнул он. Твердо. Убежденно. — И я знаю, что тебе плевать на бумажки. Плевать на ярлыки. На то, что скажут другие. — Он сделал паузу, подбирая слова, не эмоциональные, а логичные, железные, как его решения на поле. — Но подумай. Улучшенный налоговый вычет. Как два игрока с контрактами – это существенно. Особенно если продать тот чертов остров или что-то еще, что привалит. — Он видел, как брови Эндрю чуть приподнялись – не возражение, скорее удивление, что Нат вообще об этом думает сейчас. Натаниель продолжил, его голос был ровным, тихим, но каждое слово падало весомо: — Доступ в больницу. Полный. Без вопросов, без разрешения семьи, без звонков Натану или Нейтону. Если что… если что случится с тобой – я буду там. Сразу. И наоборот. Я буду твоим экстренным контактом. Ты – моим. — Он замолчал, вглядываясь в Эндрю, стараясь донести суть. — Никаких «а кто вы ему?», «а мы должны позвонить родственникам». Просто… я. И ты. Потому что мы будем семьей. На бумаге. Для всех этих… систем. Он снова замолчал, чувствуя, как его собственные аргументы, выстроенные как крепость из практичности, обнажают что-то гораздо более глубокое. Его пальцы непроизвольно сжали край майки Эндрю. — И это… это будет практично. — Он повторил это слово, как мантру. — И… хорошо. — Голос чуть дрогнул на последнем слове. Он опустил взгляд на черное кольцо на своей руке, потом снова поднял на Эндрю. — Потому что… потому что с тобой. Потому что вместе. На бумаге или без – мы уже… — Он не договорил, не стал искать пафосных слов. Они были не нужны. Эндрю и так все видел. Видел эту железную уверенность Натаниеля в том, что другой опции просто нет и быть не может. Никогда. Ни для кого. Тишина повисла снова, но теперь она была другой. Не шокированной, а… обдумывающей. Эндрю изучал его лицо, эту смесь детской решительности и взрослой, почти пугающей ясности цели. Натаниель Веснински, только что переживший нервный срыв над трупом своего мучителя, сейчас спокойно, рационально доказывал выгоды брака. И в основе – не романтика, а потребность в гарантии. Гарантии доступа. Гарантии присутствия. Гарантии того, что они – вместе – будут главными людьми друг для друга в глазах любого чиновника или врача. Эндрю медленно выдохнул. Его усмешка стала шире, но в ней не было насмешки. Было что-то другое. Признание? Согласие? — Практично, — повторил он, как эхо. Его рука поднялась, не к лицу Натаниеля, а к его шее сзади, пальцы легли на основание черепа – снова в ту «безопасную» точку. Твердое, якорное прикосновение. — Ну что ж, Веснински. Раз уж ты так озабочен налоговыми вычетами и больничными пропусками… — Он сделал паузу, карие глаза блеснули знакомым, острым огоньком. — …видимо, мне придется найти приличного адвоката. Твердое прикосновение Эндрю на затылке, его усмешка и слова про адвоката – это было согласие. Чистое, не приправленное лишними сантиментами, но абсолютное. Натаниель почувствовал, как что-то горячее и легкое распирает его изнутри. По его лицу расползлась улыбка – широкая, глупая, совершенно неконтролируемая, та самая, из- которой торчали все его веснушки и которая делала его похожим на перекормленного рыжего кота. — Думаю, — начал он, голос звенел от этого странного счастья, смешанного с адреналиновым похмельем, — они нам устроят настоящую свадьбу. Отец, Нейтон, Лисы… Весь этот цирк. Фраки, торт, толпа ненужных людей… — Он представил это на секунду – Натана в роли растроганного отца, Нейтона, пытающегося все организовать, толпу деловых партнеров с поддельными улыбками. Эндрю злобно ухмыльнулся. Это была не просто усмешка, а оскал, обещающий хаос. Его карие глаза сверкнули мрачным удовольствием. — Отлично, — прошипел он, и в этом слове слышалось предвкушение. — Мы с нее сбежим. Прямо из-под венца. Или посреди банкета. Пусть их торт подавится. — Он паузу, наслаждаясь картиной. — Может, хоть так научатся, что лезть не стоит? Границы поставят. Натаниель довольно кивнул. Идея была гениальной в своей простоте и дерзости. Идеально их. Не спектакль для других, а их личный, дерзкий жест посреди всей этой мишуры. Сбежать. Вместе. — Абсолютно, — согласился он, улыбка все еще не сходила с его лица. Он вздохнул, внезапно ощутив всю тяжесть в мышцах и липкость кожи. Вонь подвала, пыль, пот – все это действительно въелось. Он с трудом оторвался от Эндрю, от тепла его тела и знакомого запаха, и сполз с кровати. — Ладно, — пробормотал он, плетясь к двери, ведущей в их совмещенный санузел. — Душ. Обещанный рай. Он сделал пару шагов, но не услышал за собой привычных шагов Эндрю. Обернулся. Тот все еще лежал на кровати, наблюдая за ним тем самым тяжелым, оценивающим взглядом. — Эй, — Натаниель надулся, изобразив обиду, которой не было. Голос стал чуть хныкающим, нарочито жалобным. — Вообще-то, ты мог бы плескаться там вместе с моей подтянутой задницей. Раз уж мы скоро официально… — Он даже не закончил, просто махнул рукой в сторону ванной, подчеркивая несправедливость. Эндрю закатил глаза с такой силой, что, казалось, они вот-вот останутся смотреть в потолок навсегда. Он резко поднялся с кровати, коротко и яростно: — О господи, заткнись уже, Веснински. Иди мойся, пока я не передумал и не утопил тебя в унитазе. Твоя "подтянутая задница" подождет пять минут. Но он шел за ним. Шел к двери в ванную, его шаги были быстрыми, раздраженными, но неотвратимыми. Натаниель, уже стоявший под дверным проемом, усмехнулся про себя. Плеск воды, пар, замкнутое пространство – это будет еще один шаг в их странном, новом "после". После Лолы. После страха. После смеха над трупом. После согласия на бумагу, которая не изменит ровным счетом ничего, но изменит все. И Эндрю был рядом. Пусть и ворча, как раздраженный кот. *** Запах жареного бекона, яичницы и свежесваренного кофе витал в воздухе общей кухни "Лисов". Шум стоял приличный – звон посуды, голоса, смех Ники над чьей-то шуткой. Дэн, вооружившись двумя сковородками, как опытный полководец, выдавала порции яичницы с беконом на тарелки, которые тут же расхватывали голодные игроки. Мэтт помогал разносить тосты. Натаниель сидел рядом с Эндрю за столом, ковыряя вилкой свою порцию. Он чувствовал на себе десятки взглядов – осторожных, полных беспокойства и неотвеченных вопросов. Физически он был здесь, но напряжение висело в воздухе густым туманом. Первой не выдержала Эллисон. Она отодвинула тарелку, ее дымчато-серые глаза пристально уставились на Натаниеля: — Нат, черт возьми, — начала она, голос дрожал от сдержанных эмоций. — Как это вообще произошло? После матча… Ты просто… исчез. Этот тип в форме… Он сказал что-то? Угрожал? Кевин мрачно ковырял вилкой в тарелке, его зеленые глаза были темными от переживаний: — Мы искали тебя везде. Раздевалки, коридоры… Потом Эндрю сказал… — Он бросил быстрый взгляд на Эндрю, который методично резал бекон, его лицо было каменным. — …что тебя забрали. Но как? Ты же не пошел бы просто так! Жан, сидевший напротив, сжал кулаки на столе, его серые глаза горели: — Они тебя… трогали? Делали что-то? Лола… она там была? Что она хотела? Рене тихо добавила, качая головой: — Мы так волновались. Ты… как ты себя чувствуешь сейчас, Нат? Ты в порядке? Вопросы сыпались градом. Аарон хмурился, Сет нервно постукивал пальцами, Ники и Мэтт перестали есть, ожидая ответа. Даже Дэн приостановила свое кулинарное шествие, облокотившись на столешницу и глядя на Натаниеля. Натаниель вздохнул. Он чувствовал, как Эндрю рядом излучал тихое, но недвусмысленное предупреждение: "Не лезь в дебри, идиот". Он отпил глоток кофе, черного и крепкого, как его собственные мысли о вчерашнем вечере. Труп Лолы, Стюарт, его собственный истерический смех… Это было слишком свежо, слишком кроваво, чтобы выкладывать за завтраком. — Человек сказал, что Лола прислала за мной, — начал он ровным голосом, избегая деталей. — Были люди с оружием в раздевалке. Я пошел, чтобы они не полезли к вам. — Он увидел, как Жан побледнел, как Эллисон сжала губы. — Лола… хотела поговорить. Устроить последний… тест. Но вмешался Стюарт. — Он сделал паузу, чувствуя, как напряглись все. — Лола мертва. Стюарт… уладил ситуацию. Я вернулся. Все. — Он махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — Чувствую я себя… как после хорошей тренировки. Только без приятной усталости. Все в порядке. Тишина повисла тяжелая. "Все в порядке" звучало как откровенная ложь, но они знали Натаниеля. Давить дальше было бесполезно и опасно. Дэн хмыкнула и вернулась к сковородкам: — Ладно, герои. Раз уж главный кошмар устранен, а наш вице-капитан цел (вроде бы), доедайте яичницу, пока холодная не стала. Силы на финал с "Воронами" еще понадобятся. Разговор пошел на спад, переключившись на предстоящий финал, на игру "Красных Панд", на планы каникул на острове. Напряжение немного спало, сменившись привычным гомоном. Натаниель почувствовал, как плечо Эндрю слегка коснулось его плеча – молчаливая поддержка, граничащая с "хватит болтать, ешь". Именно тогда Натаниель поднял левую руку. Не для жеста, а просто потянулся за солью. Утренний свет из окна упал на его безымянный палец, где лежало матово-черное кольцо. Он видел, как взгляд Рене скользнул по нему, как Эллисон замедлилась на полуслове. Улучив момент относительной тишины, он небрежно опустил руку на стол, кольцом вверх, и произнес своим обычным, ровным тоном, словно комментировал погоду: — А это, кстати, теперь обручальное кольцо. Тишина. Абсолютная, оглушительная тишина. Вилка Ники со звоном упала на тарелку. Кевин поперхнулся кофе. Мэтт замер с тостом на полпути ко рту. Дэн обернулась от плиты, сковородка в руке, брови взлетели к волосам. Эллисон ахнула, прикрыв рот рукой. Аарон уставился на Натаниеля, потом на Эндрю, потом снова на Натаниеля. Рене просто широко раскрыла глаза. Сет фыркнул, но тут же смолк, осознав масштаб. Потом кухня взорвалась. — ЧТО?! — завизжала Эллисон, вскочив с места. — Обручальное?! — проревел Ники, уставившись на кольцо как на инопланетный артефакт. — Ты… ты и Эндрю?! — задохнулся Кевин, тыча пальцем между ними. — Брак?! — в один голос выдохнули Жан и Мэтт. — Когда?! Как?! Почему нам не сказали?! — затараторила Эллисон, подбегая к столу. — Эндрю, это правда?! — Аарон повернулся к брату, глаза круглые от шока. Эндрю не шелохнулся. Он методично доел последний кусок бекона, отпил кофе и поставил кружку на стол. Затем медленно поднял свою левую руку. На том же пальце сверкнуло идентичное черное кольцо. Он не сказал ни слова. Просто показал. Его карие глаза скользнули по орущей толпе с выражением предельного, почти звериного раздражения, но в уголке губ дрогнула та самая злобная усмешка, которую знали только самые внимательные. Рене первой заметила деталь. Она наклонилась, присмотрелась к кольцу Натаниеля, потом к кольцу Эндрю, и ее тихий голосок пробился сквозь шум: — Но… ребят… они у вас… они же были давно? Еще до… всего этого? Натаниель усмехнулся, глядя на поднятую руку Эндрю и на реакцию команды. Хаос был идеальным отвлечением. Идеальной новой реальностью. После Лолы – смех. После похищения – помолвка. "Лисы" орали, спорили, требовали ответов, а он просто сидел рядом с Эндрю, чувствуя, как тот плечом снова толкает его – на этот раз явно означая "я предупреждал, идиот". Но в этом хаосе была жизнь. Их жизнь. И она продолжалась. Громко, нелепо и совершенно непредсказуемо. Дэн громко стукнула сковородкой по плите: — Эй, романтики! Яичница стынет! Кто хочет добавки до того, как я начну кормить ею идиотские вопросы?! Еда – святое! Обсудите свои кольца после финала! Смех, правда уже другой, нервный и облегченный, прокатился по кухне. Вопросы не прекратились, но тон из панического сменился на возбужденно-недоуменный. А Натаниель поймал взгляд Эндрю. Тот все так же смотрел на него с раздражением, но в глубине карих глаз читалось что-то вроде: "Ну вот, добился своего, мученик идиотский. Теперь они никогда не заткнутся." Натаниель лишь улыбнулся в ответ своей самой глупой, сияющей улыбкой. После кошмара – смех. После смеха – шок. После шока – жизнь. И Эндрю. Всегда Эндрю. Даже если он сейчас мечтал его придушить за эту выходку.                        ************ Жара висела над пляжем густым, медовым покрывалом. Воздух дрожал над песком, белым и мелким, как сахарная пудра, а океан переливал всеми оттенками бирюзы и кобальта, лениво накатывая на берег. Главный дом, огромный, застекленный от пола до потолка, стоял чуть поодаль на утесе, как белый корабль, плывущий над бескрайней синевой. Но сейчас все «Лисы» и их неожиданно разросшаяся «семья» были внизу, на полосе песка, отвоеванной у прибоя. Натаниель лежал на спине на широком полотенце цвета морской волны. Глаза закрыты, лицо повернуто к солнцу. На нем были только темно-синие плавки. Бледная кожа, усыпанная веснушками, уже начинала розоветь под тропическими лучами. И шрамы. Все те ужасные клейма «МХ» и «LM», сеть порезов, ожоги, глубокие рубцы – все было открыто миру, солнцу и взглядам. Но сейчас они казались не столько ужасными отметинами прошлого, сколько частью ландшафта его тела, странным, но неотъемлемым узором под солнцем. Он дышал ровно, почти медитативно. Рядом, в тени огромного зонта из пальмовых листьев, полулежал Эндрю. Он тоже был в черных плавках, натянутых до колен, и темной футболке. Он читал какую-то мрачную книгу в потрепанной обложке, изредка потягивая воду из бутылки. Их кольца – матово-черные – ловили блики солнца. Неподалеку кипела жизнь. Дэн, Мэтт, Ники и Аарон с азартом орали, роняя песок, играя в пляжный волейбол против Нейтона, Ичиро и Кевина (который явно считал это ниже своего достоинства, но участвовал). Мяч летал туда-сюда, сопровождаемый смехом, подбадривающими криками и ворчанием Кевина на неудачную подачу Ники. Эллисон и Рене, сидя по щиколотку в воде, о чем-то оживленно шептались, время от времени разражаясь смехом и брызгая друг на друга водой. Сет, похоже, решил стать мастером песчаной скульптуры и сосредоточенно копался у кромки прибоя, строя что-то аморфное, но грандиозное. Тренерский состав вот-вот должен был подойти. Натан Веснински сидел в плетеном кресле под отдельным зонтом, одетый в белоснежные льняные брюки и рубашку, с ноутбуком на коленях. Но экран был темным. Его взгляд, скрытый темными очками, был прикован к сыну. К тому полотну шрамов на его торсе, которое теперь было так явно выставлено напоказ. На его обычно бесстрастном лице читалось сложное сочетание – шок, боль, вина и какое-то новое, непривычное смирение. Он видел МХ, мельком, слышал описания, но видеть это живьем, под ярким солнцем, на расслабленном теле сына… Это было иным уровнем реальности. Он не отводил взгляд, как завороженный. Нейтон, выбежав за мячом, остановился рядом с отцом, запыхавшийся, счастливый. Он проследил за его взглядом, понял и тихо положил руку ему на плечо. Натан вздрогнул, но не убрал плечо. Нейтон что-то тихо сказал, и Натан медленно кивнул, снова уставившись в песок перед креслом. Принятие давалось тяжело. Ичиро Морияма, напротив, был образцом невозмутимости. Он играл в волейбол с сосредоточенностью самурая, его движения были точными и экономичными. Его взгляд скользнул по Натаниелю, лежащему на песке, без малейшего изменения в выражении лица. Шрамы? Для него это были просто данные. Факт биографии. Не более интересный, чем цвет волос или рост. Он переключился на мяч, который Кевин едва не упустил. — Эй, Веснински! — крикнул Аарон, отбивая сложный мяч в сторону Натаниеля. — Проснись! Или ты тут только валяться приехал? Помоги Ники, он один против трех бьется! Натаниель приоткрыл один глаз, щурясь от солнца. — Валяться – святое дело, Аарон, — лениво пробормотал он. — Я энергосберегаю. Для финала. — Он бросил быстрый взгляд на Эндрю, который лишь перелистнул страницу, не меняя выражения. И для побега с собственной свадьбы. — Энергосберегаешь? — фыркнула Рене, вылезая из воды и отряхиваясь. — Ты уже розовый, как вареный рак! Намажься кремом, а то сгоришь в хлам! Эндрю, ты же рядом! Контролируй его! Эндрю даже не поднял глаз от книги. — Он взрослый идиот. Пусть горит. Опыт полезный. — Вот спасибо, Эндрю. — усмехнулся Натаниель, но все же потянулся за бутылкой с кремом, стоявшей рядом в сумке. Он начал наносить его на плечи, грудь, живот, не скрывая шрамов, движения были привычными, почти небрежными. Команда, занятая игрой или своими делами, лишь мельком поглядывала – они уже видели, уже знали, уже приняли. Для них это была просто часть Натаниеля, как его рыжие волосы. А вот Кевин, поймав момент, когда мяч ушел в аут, подошел ближе, заслонив собой Натаниеля от взгляда Натана. Он молча протянул руку за кремом. — Спину? — спросил он своим обычным, чуть надменным тоном, но в глазах читалось что-то другое – понимание, солидарность? Натаниель кивнул, протягивая бутылку. Кевин взял ее и начал методично наносить крем на его спину, минуя самые страшные рубцы на лопатках, но не избегая их полностью. Это был жест. Молчаливый. Практичный. Братский. Натаниель закрыл глаза снова, чувствуя прохладу крема и неловкие, но старательные прикосновения Кевина. Они не казались враждебными. Это было… даже не терпимо. Это было… нормально. Он мог доверить Кевину спину.  Солнце припекало, соленая вода высыхала на коже, смех команды доносился с волейбольной площадки, а рядом дышал Эндрю – его тихий, невидимый щит. Шрамы горели под солнцем, но это было тепло жизни, а не боль прошлого. Они были здесь. Все. И Лола была мертва. И это, пожалуй, было самым важным. Океан шептал что-то успокаивающее, набегая на песок. День тянулся медленно, сладко и совершенно правильно. *** Столовая главного дома тонула в теплом свете подвесных ламп, отражаясь в панорамных окнах, за которыми темнел океан и зажигались первые звезды. Длинный стол ломился от еды – свежая рыба, тропические фрукты, овощи с местных плантаций, ароматный рис. Смех, звон бокалов, перебивающие друг друга голоса создавали уютный хаос. Собрались все: «Лисы», тренерский состав, Натан Веснински в строгой, но легкой рубашке, Нейтон, сияющий как новогодняя елка, и сам Ичиро Морияма, невозмутимый, как всегда, но с едва уловимым смягчением в уголках глаз. Натаниель сидел рядом с Эндрю, доедая десерт – что-то воздушное и манговое. Он чувствовал приятную усталость после дня на солнце и воде, сытость и... странное спокойствие. Шрамы под легкой рубашкой не жгли, не стягивали кожу. Они просто были. Как и Эндрю рядом, молчаливый, но присутствующий, его черное кольцо тускло блестело на фоне белой скатерти. Нейтон отложил вилку, его лицо светилось таким чистым, безудержным счастьем, что привлекло внимание даже вечно занятого Кевина. Он поднял руку, не для тишины – она сама постепенно воцарилась, почувствовав важность момента. — Друзья! — начал Нейтон, его голос звенел от волнения. — Я… у нас с Ичиро есть новость. Очень важная. — Он обернулся к Ичиро, сидевшему во главе стола рядом с Натаном. Тот слегка наклонил голову, давая ему слово. Нейтон глубоко вдохнул, поймал взгляд Натаниеля, и выпалил: — Мы обручены! Мы поженимся! Тишина длилась долю секунды. Потом стол взорвался. — О БОЖЕ! — завизжала Эллисон, первой вскочив с места. — Нейтон! Ичиро! Поздравляю! — загремел Мэтт, хлопая ладонью по столу. — Вау! Вот это поворот! — засмеялась Дэн, поднимая бокал. — Королевская свадьба! — просияла Рене, хлопая в ладоши. — Поздравляю, брат, — тихо, но отчетливо сказал Натаниель, его улыбка была искренней и теплой. Он видел, как Натан резко повернулся к Ичиро, его лицо выражало сложную гамму – шок, вопрос, и… нарастающее понимание и даже смутную надежду. — Поздравляю — вежливо поклонился головой Жан. — Наконец-то! — вздохнул Кевин с преувеличенным облегчением, но в глазах читалось искреннее одобрение. — поздравляю!  Вопросы посыпались градом: «Когда?», «Где?», «Будет ли настоящий дворец?», «Придем ли мы?». Нейтон заливался румянцем, счастливо отвечая: — Пока детали! Но скоро! И конечно, вы все приглашены! Весь остров будет в вашем распоряжении! Или замок в Японии… Ичиро выбирает! — Он сиял, глядя на своего жениха. Ичиро позволил себе небольшую, едва заметную улыбку, кивнув в знак согласия. Атмосфера стала праздничной. Застучали бокалы с шампанским, которые ловко подала Эбби. Звучали тосты – шутливые от Ники, теплые от Дэн, слегка сентиментальный от Мэтта, деловой от Натана («Желаю вам стабильности и взаимопонимания»). Даже Ваймак выдавил что-то вроде «Поздравляю. Рад за вас.». Би наблюдала за происходящим с мягкой улыбкой, ее взгляд скользнул между Натаниелем и Эндрю, Ичиро и Нейтоном, словно фиксируя важные узлы в паутине отношений. В разгар всеобщего веселья, пока Нейтон увлеченно рассказывал Эллисон и Рене о возможных местах для церемонии, Ичиро Морияма слегка наклонился через стол в сторону Эндрю. Его движение было плавным, почти незаметным. Его темные, непроницаемые глаза встретились с карими глазами Эндрю, который сидел, отхлебывая воду, наблюдая за бурей эмоций с привычной отстраненностью. — Миньярд, — произнес Ичиро тихо, его голос был ровным, но в нем слышалась та самая хитрая нотка, что знакома Натаниелю по важным разговорам. Легкая, едва уловимая усмешка тронула его губы. — Похоже, мы станем родственниками. Пусть и через несколько степеней семейных связей. — Он сделал микроскопическую паузу, его взгляд скользнул по черному кольцу на руке Эндрю, потом вернулся к его лицу. — Я же говорил. Судьба любит ироничные переплетения. Эндрю не дрогнул. Он медленно поставил стакан. Его лицо оставалось каменным, но в глубине карих глаз что-то мелькнуло – не возражение, не злость. Скорее… признание. Признание хода, предсказанного этим невозмутимым стратегом. Признание абсурдной, но неумолимой логики их общей, усложнившейся реальности. Он лишь слегка наклонил голову, настолько мало, что это могло быть принято за кивок, а могло – и за играющий блик света. Но Ичиро увидел то, что хотел. Его усмешка стала чуть заметнее, прежде чем он откинулся на спинку стула, снова превратившись в невозмутимую статую, наблюдающую за счастьем своего жениха. Натаниель, поймавший этот бесшумный обмен взглядами, тихо фыркнул себе под нос. Океан шелестел за стеклом, звезды зажигались все ярче, а жизнь, странная, запутанная, полная шрамов и неожиданных поворотов, продолжалась. И в ней было место и пляжному волейболу, и нервным срывам, и побегам со свадеб, и тихим признаниям под звездным небом острова, который теперь, казалось, стал для них всех точкой отсчета нового начала. Он нашел руку Эндрю под столом и сжал ее – быстро, крепко, на грани боли. Эндрю не отдернул. Просто сжал в ответ. Так же крепко. Так же молча. *** Эллисион, стоя на коленях перед кроватью Натаниеля с кисточкой для подводки в одной руке и баночкой с розовыми блестками в другой, смотрела на него с такой немой мольбой, что это могло растрогать даже камень. Или Эндрю. Но вряд ли. — Нат, прошу стоя на коленях, — ее голос был тише обычного, почти шепотом, но от этого не менее настойчивым. — Один разочек? Я сделаю аккуратно! Супер-элегантно! Только подчеркнуть... Ну пожааалуйста? Рене сидела рядом на полу, прижав колени к груди, и смотрела на Натаниеля большими карими глазами, полными немого сочувствия и жгучего любопытства. Дэн, развалившись в кресле Эндрю, наблюдала за этим представлением с кривой усмешкой. — Сдавайся, Веснински, — проворчала она. — Она тебя так смотрит, что скоро сама заплачет. А ты же не хочешь плачущую Эллисон на совести? Натаниель посмотрел на Эллисон. На ее искренний, почти детский энтузиазм. На Рене, которая уже готова была присоединиться к мольбам. На Дэн, чья ухмылка скрывала тот же интерес. Он вспомнил косички, которые позволил заплести пару игр назад. Вспомнил безопасность этого острова. Вспомнил, что Лола мертва, а Эндрю где-то бродит с Аароном. В его душе не было места страху или стыду перед этим глупым макияжем. Только усталая покорность и щемящее чувство... нормальности. Плата за их болтовню. За их присутствие. Он вздохнул. Глубоко. Театрально. Потом просто откинулся на подушки, закрыл глаза и раскинул руки в стороны. — Делай что хочешь. Но если блестки попадут мне в рот, я тебя придушу этой кисточкой. Эллисион вскрикнула от восторга, не слыша угрозы. — Ты лучший! Абсолютно! — И тут же приступила к делу с сосредоточенностью ювелира, ее пальцы легкие и уверенные. Кисточка скользнула по веку, потом что-то холодное и влажное коснулось скулы, потом посыпались мелкие, щекотливые блестки. Натаниель лежал неподвижно, лицо – отданное на растерзание. — Так, Нат, — начала Дэн, пока Эллисон творила, — вернемся к нашим сплетням, пока ты прикован. Эндрю. Как? Серьезно. Вы как два ежа в одном мешке сошлись. Кто кого первым перестал колоть? Натаниель под губами дернулся уголок рта. Глаза оставались закрытыми. — Эндрю? Ну… — Он сделал паузу, подбирая слова с минимализмом, достойным Миньярда. — Началось всё с того, что он отобрал у меня нож подаренный Лолой.  — Пауза. Даже Эллисон замедлила движения. — Потом мы начали играть в «правду за правду.».  — Еще пауза. В комнате было тихо. — После… наверно это было после шоу у Кэти, вы все были в том пентхаусе, а я… был слегка не в себе и Эндрю увидел меня полуголым — Он не стал описывать шрамы. Они знали. — О, он тогда сказал что-то вроде «Ты меня так соблазнить решил?», ну, знаете… Этот его сарказм.  — Дэн фыркнула. — Это слегка выбило почву. Потом вернул в реальность. Как всегда. — Он открыл глаза. Голубые, подведенные тонкой черной стрелкой, они выглядели ярче, острее. — А потом я пригласил его на осенний банкет, но вышло тогда не очень.  — Охренеть, — пробормотала Дэн. — Банкет... Там же Рико, Грейсон, весь тот трэш... — Да, — согласился Натаниель просто. — Было ужасно. Весь вечер следил за ними, за всеми. Тяжело считать это... совместным походом. — Он усмехнулся сухо. — Но он был там. Со мной.  — Так у вас это... это было с самого начала! — ахнула Рене, забыв про осторожность. — И... на том банкете вы уже были... как пара? Прямо перед Рико?! Натаниель посмотрел на нее, потом на Дэн, потом на Эллисон, которая замерла с кисточкой блесток, затаив дыхание. Его улыбка стала шире, насмешливее. — Я отказываюсь считать то дерьмо первым свиданием. Но да. Он был там. — Он замолчал, глядя куда-то поверх их голов, его взгляд стал чуть отстраненным. — Эндрю... это тот, кто держит на плаву. Просто... есть. Не дает утонуть. С ним... можно не существовать. А жить. — Он произнес это почти небрежно, но в словах была железная простота истины. Его щит, его якорь, его раздражающая, незыблемая реальность. — Так, что там с макияжем?  — Готово-о-о! — выдохнула Эллисон, откладывая последнюю баночку. Она была в восторге. — Смотри! Просто волшебно! Боевой фей! Опасный и блестящий! Натаниель медленно поднялся, подошел к зеркалу на стене. Отражение: рыжие волосы, веснушки, тонкая черная подводка, придающая взгляду хищную глубину, и нежное мерцание розовых блесток на скулах. Абсурд. Ярко. Слегка жалко. Он фыркнул. — Приемлемо. В этот момент дверь открылась. В проеме стоял Эндрю. Его карие глаза скользнули по Натаниелю. От подведенных глаз к блестящим скулам. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Ни удивления, ни осуждения. Только абсолютная, ледяная невозмутимость. Он вошел и остановился, скрестив руки на груди, изучая картину. Эллисон, окрыленная успехом и, возможно, островной безнаказанностью, сделала крошечный шаг вперед. Ее голос дрожал от смелости и страха: — Эндрю... а можно... тебя тоже? Чуть-чуть? Только блестки? Для... солидарности? Повисла тишина, натянутая как струна. Дэн замерла. Рене затаила дыхание. Натаниель смотрел на Эндрю, едва сдерживая улыбку под блестками. Эндрю медленно перевел взгляд с Натаниеля на Эллисон. Его лицо оставалось маской. Потом он издал короткий, низкий звук, похожий на шипение раздраженной кошки. Но... кивнул. Довольно резко, но все же согласие.  — Только блестки. И быстро. И чтобы нигде не сыпалось. — Его голос был ровным, но в нем слышалось обещание немедленной расправы при малейшем нарушении. Эллисион вскрикнула от счастья, не веря своей удаче, и рванулась к своей косметичке за новой баночкой (золотые блестки, для контраста). Эндрю стоял неподвижно, как скала, пока она легкими, дрожащими от волнения движениями наносила немного блесток ему высоко на скулы, почти у висков. Он не моргнул. Просто смотрел куда-то в пространство над головой Натаниеля, его поза кричала о глубочайшем презрении к происходящему, но он терпел. Рене тихо ахнула, снимая происходящее на телефон (на всякий случай, как доказательство чуда). Дэн просто покачала головой, ее ухмылка говорила: "Вселенная сошла с ума". Когда Эллисон закончила (буквально через тридцать секунд), Эндрю резко развернулся. Его карие глаза, теперь оттененные едва уловимым золотым сиянием на скулах, уставились на Натаниеля. — Доволен? — спросил он плоским тоном. Натаниель, глядя на него – этого маленького, опасного человека с каменным лицом и нелепыми золотыми блестками на скулах, – не смог сдержаться. Его смех, тихий сначала, потом все громче, прорвался наружу. Искренний, свободный, сбрасывающий остатки напряжения. — Невероятно, — выдохнул он, все еще смеясь. Эндрю хмыкнул – звук, полный обещания будущих неприятностей. Он шагнул к Натаниелю, схватил его за запястье (крепко, по-своему) и потянул к двери. — Марш. Обедать. И постарайся не ослепить Ваймака своим сиянием, идиот. Натаниель позволил себя увести, его смех стих, сменившись тихой усмешкой. Блестки на его скулах ловили лучи солнца. Блестки на скулах Эндрю – холодный свет комнаты. Они шли вместе – пиратский принц в розовых блестках и его страж в золотых, сквозь смех и недоумение команды, в их странную, блестящую, но абсолютно реальную жизнь. ***** Предрассветная синь, густая и бархатистая, еще цепко держала небо над океаном, лишь тонкая полоска золота на горизонте намекала на скорый рассвет. Дом, огромный и застекленный, спал глубоким сном, нарушаемым только вечным, убаюкивающим гулом прибоя внизу. Воздух в просторной кухне был прохладным, чистым, пахнущим морем и… свежемолотым кофе. Этот запах и привел Эндрю вниз. Бессонница – его старый спутник, а ритуал утреннего кофе – островок контроля в любом хаосе. Он стоял у впечатляющей хромированной кофемашины, терпеливо наблюдая, как струйка черного, как его кольцо, эликсира жизни наполняет большую керамическую кружку. Его лицо в предрассветных сумерках было маской – непроницаемой, отстраненной. Черные спортивные штаны, темная футболка, босые ноги на прохладном кафеле – он был тенью в спящем дворце. Легкие, но не бесшумные шаги нарушили тишину. Нейтон. Он выглядел удивительно бодрым для пяти утра, словно заряженный внутренним светом. Голубые глаза, так похожие на Натаниелевы, но без их вечной бури, светились спокойной ясностью. Легкие льняные брюки, рубашка навыпуск, тоже босиком. Он сразу направился к кофемашине, но не к ней, а к огромному холодильнику, достав оттуда небольшую, аккуратную коробочку из кондитерской. — Утро, Эндрю, — улыбнулся Нейтон, его голос был тихим, но теплым, как первые лучи. — Поймал момент? Воздух сейчас божественный. — Он поставил коробочку на стол, открыл ее, обнаружив внутри два аккуратных кусочка бисквитного торта с шоколадным ганашем и ягодами. — Прихватил вчера с ужина. Думал, пригодится к утреннему кофе. Особенно тому, кто ценит сладкое. — Он бросил Эндрю быстрый, понимающий взгляд, сопровождаемый легкой, открытой улыбкой. Он знал. Эндрю не ответил. Он взял свою полную кружку, обжег ладони о горячий керамик. Его карие глаза скользнули по торту, потом поднялись на Нейтона. Он медленно выгнул одну темную бровь. Вопросительно? Скептически? Признательно? Сложно сказать. Но кивнул. Один раз.  Ладно. Нейтон сиял. Он быстро налил себе кофе в другую кружку, взял коробку с тортом и двинулся к массивной стеклянной двери, ведущей на террасу и дальше, к деревянным ступеням, спускавшимся к пляжу. Эндрю последовал за ним, неся свой черный кофе. Они спустились по ступеням, их босые ступни погрузились во влажный, прохладный песок у самой кромки прибоя. Первые лучи солнца, пробиваясь сильнее, зажгли гребни набегающих волн золотом и розовым. Воздух был кристально чистым, соленым, наполняющим легкие живительной силой. Они прошли несколько метров вдоль воды, не говоря ни слова, просто вдыхая утро. Потом, по молчаливому согласию, остановились там, где песок был суше. Эндрю опустился на песок, скрестив ноги по-турецки, поставив кружку перед собой. Нейтон сел рядом, на расстоянии вытянутой руки, поджав под себя ноги. Он открыл коробку с тортом, протянул одну порцию Эндрю на маленькой картонной тарелочке. Эндрю молча взял. Они ели. Сладкий, влажный бисквит, насыщенный шоколад, кислинка ягод – идеальное сочетание с горьким кофе. Шум волн, крики чаек, растущий свет. Тишина между ними была комфортной, наполненной смыслом без слов. — Спасибо, — сказал Нейтон наконец, отставив свою пустую тарелочку. Он не смотрел на Эндрю, смотрел на разгорающееся море, его улыбка была мягкой, но сияющей изнутри. — За него. — Два слова. Лаконично по-нейтоновски – тепло, без пафоса, но с огромной глубиной. — Невероятно рад за вас. Обоих. — Он повернул голову, его голубые глаза встретились с карими. — И если вдруг что-то понадобится… тебе, ему, твоему брату. Просто скажи, ладно? Сделаю все, что в моих силах. Эндрю допил последний глоток кофе. Поставил кружку на песок. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах, когда он поднял их на Нейтона, не было привычной колючести или пустоты. Было просто… внимание. Признание. Он видел искренность, видел любовь к брату, видел это предложение помощи – не как вторжение, а как протянутую руку. — Поздравляю, — произнес Эндрю ровным, низким голосом. Негромко. Но очень четко в утренней тишине. — С помолвкой. — Пауза. Его взгляд скользнул по лицу Нейтона, уловил мгновенное, яркое удивление, сменившееся еще более теплой улыбкой. — Морияма… интересный. — В этих простых словах, сказанных плоским тоном, было высшее признание от Эндрю Миньярда. И пожелание. И даже… одобрение. Нейтон рассмеялся, тихим, счастливым смехом, откинув голову назад. — Спасибо, Эндрю! — Он протянул руку за коробкой, достал последнюю крошечную ягодку, оставшуюся от его порции, и съел ее. — Лучшее утреннее поздравление. Особенно с тортиком. Эндрю коротко хмыкнул. Не раздраженно. Он взял свою пустую кружку, встал, отряхнул песок с черных штанов. Нейтон вскочил следом, собрав свою посуду и коробку. Они молча пошли обратно к дому по влажному песку, неся пустые кружки и ощущение странного, нового понимания. Золотое солнце уже поднималось над океаном, заливая светом их спины. Нейтон что-то напевал себе под нос, легкий и счастливый. Эндрю шел чуть впереди, его каменное лицо в лучах восхода казалось чуть менее суровым. На кухне он молча поставил свою кружку в раковину и исчез вглубь дома, как призрак. Нейтон остался у окна, допивая последний глоток остывшего кофе и глядя на проснувшийся океан. Его сердце было легким. Начало дня выдалось идеальным. ***** Вечернее солнце, уже не палящее, а золотисто-теплое, заливало террасу у бесконечного бассейна. На роскошных белых шезлонгах расположились четверо, создавая разительный контраст с бурлящим весельем внизу. Дэвид Ваймак, Би, Эбби Уинфилд и Натан Веснински. Перед ними на низком столике стояли бокалы с белым вином, ледяной кувшин с водой и тарелка с нарезанными тропическими фруктами. А внизу, на огромном надувном водном батуте, который днем доставили и закрепили у самого края бассейна, творился ад. Нет, рай. Рай для "Лисов". Они носились, как угорелые: Ники делал сальто назад, с грохотом обрушиваясь на надувную поверхность и заливая всех фонтаном брызг; Мэтт и Аарон пытались удержать Сета, который визжал, как поросенок, пытаясь сбежать; Эллисон и Рене синхронно прыгали, держась за руки и орали от восторга; Дэн пыталась организовать что-то вроде "царя горы", отбиваясь от Кевина и Жана; а Нейтон и Ичиро… Ичиро Морияма, невозмутимый патриарх теневого мира, в темных шортах и белой льняной рубашке (расстегнутой, что уже было сенсацией), стоял рядом с Нейтоном в самом центре батута. Они не скакали как сумасшедшие, но их фигуры ритмично подрагивали в такт общим прыжкам. И самое невероятное – они разговаривали. Спокойно, невозмутимо, на фоне этого водного безумия. Губы Ичиро шевелились, Нейтон кивал, жестикулировал – обсуждали что-то серьезное. Политику? Экономику? Планы по завоеванию мира? На фоне визга, брызг и кувыркающегося Сета это выглядело сюрреалистично и безумно забавно. Натаниель и Эндрю были чуть в стороне. Натаниель пытался выполнить сложный прыжок с разворотом, но Эндрю, стоявший рядом с каменным лицом, просто подставил ногу в нужный момент. Натаниель грохнулся на спину, фыркая от неожиданности и смеха, и тут же попытался затащить Эндрю в воду. Тот ловко увернулся, но уголок его губ дрогнул. Ваймак наблюдал за этой картиной, его лицо было привычно непроницаемым, но в глазах читалось глубокое, почти философское недоумение. Он отхлебнул вина, повернулся к Натану, сидевшему рядом в белоснежных льняных брюках и рубашке, с бокалом в руке. — Батут? — спросил Ваймак своим ровным, слегка утомленным тоном. — Серьезно? Вы думаете, им недостаточно целого острова, пляжа, бассейна размером с озеро и теннисных кортов? Вы их балуете.  Натан Веснински усмехнулся. Легко, непринужденно. За эти дни он претерпел удивительную метаморфозу – от напряженного магната до человека, способного мириться с хаосом "Лисов". Он даже научился находить в этом своеобразное очарование. — Вчера вечером за ужином, — ответил он, глядя на орущую толпу, — кто-то из них (скорее всего, Гордон) пробормотал, что не хватает только водного батута для полного счастья. — Натан развел руками, его жест говорил: "Что поделать? Желание детей– закон". — Утром он был здесь. Теперь, как видите, хватает. С лихвой. Би покачала головой, но улыбка не сходила с ее лица. Ее взгляд, острый и аналитический, скользил по прыгающим фигурам. — Энергия, Дэвид, — сказала она мягко. — Неизрасходованная спортивная агрессия, смешанная с облегчением после сезона и… всего остального. Им нужно выплеснуть. Физически. Без правил. Батут – идеальный катализатор. Даже для Нейтона с Ичиро, судя по всему. — Она кивнула в сторону невозмутимо беседующего Ичиро, которого только что чуть не сбил с ног кувыркающийся Ники. Эбби тихонько рассмеялась, наблюдая, как Аарон пытается утащить кричащего Сета под воду. — Посмотрите на них! Совсем как дети! После всех кошмаров, травм, давления… Это же прекрасно! Идиотски, опасно, но… прекрасно. — Она подняла свой бокал. — За них. За этот безумный, шумный, живой танец на краю батута. И за то, что мы можем это видеть. Би и Натан автоматически подняли свои бокалы. Ваймак вздохнул, но после секундной паузы тоже протянул бокал. Четыре хрустальных края тихо звякнули над шумом воды и визга. — За них, — кивнула Би, ее взгляд на мгновение задержался на Натаниеле, который наконец-то затащил Эндрю в воду, и тот, вынырнув, отряхивался с видом мокрой, крайне недовольной кошки. — И за тихие вечера с вином после таких дней. Они выпили. Ваймак поставил бокал и снова уставился на батут, где Жан и Кевин теперь пытались синхронно прыгнуть, но постоянно сбивались, вызывая хохот у остальных. Ичиро что-то спокойно объяснял Нейтону, жестикулируя рукой, совершенно игнорируя водяную бомбу в лице Мэтта, плюхнувшегося рядом. Натан откинулся на шезлонг, с легкой улыбкой наблюдая за сыном, который сейчас пытался залезть Эндрю на плечи, чтобы прыгнуть выше всех. Шум, брызги, смех, золотой вечерний свет – это был хаос, но хаос жизни, яркой, шумной и бесконечно дорогой после всего, что они прошли. И сидящие на террасе, с их вином и тихими разговорами, были его неотъемлемой частью – наблюдателями, опорой и молчаливыми хранителями этого хрупкого, выстраданного счастья. ******** Гостиная, залитая последними алыми лучами заката, превратилась в театр абсурда. Натаниель Веснински метался перед панорамным стеклом, за которым океан горел огнем, сжимая в руке телефон так, будто хотел его раздавить. Его голос, обычно резкий или ледяной, сейчас лился гладким, безупречно ядовитым британским английским – наследие дорогих пансионов и врожденного таланта к сарказму. — ...ты меня совершенно не слушаешь, Стюарт, – шипел он в трубку, изящный жест рукой контрастировал с яростью в голубых глазах. Он был в простых черных шортах и футболке, но говорил как лорд на приеме. – Отпуск. Понимаешь значение слова? Песок, солнце, отсутствиеназойливых родственников, являющихся без предупреждения! Мы не договаривались о конкретной дате! "В ближайшее время" – это я решаю, когда оно наступит! Не ты! Он замер, слушая ответ, и его лицо исказилось гримасой чистейшего отвращения. Команда "Лисов" застыла в гостиной как завороженная публика: Эллисон и Рене замерли на диване с чашками чая, Кевин и Жан бросили карты на столе, Ники и Мэтт застыли с печеньем на полпути ко рту. Даже Эндрю стоял в дверях в кухню, неподвижный, как статуя, но его карие глаза прищурены, а губы слегка подрагивали – почти улыбка. — Прилететь? Сюда? На остров? – Голос Натаниеля взвизгнул, на миг сбившись с акцента в чистый американский гнев, прежде чем вернуться к ледяной оксфордской интонации. – Нет! Это исключено! Я не намерен... – Он вдруг замолчал, слушая что-то, и щеки его вспыхнули ярким румянцем. – Это не гребаное свидание, Стюарт! – выкрикнул он, британская маска рухнула окончательно. – Это ужин дяди и племянника! Деловой! По поводу исполненного тобой... услуги! Никаких свечей, никакого "романтического заката"! Понял?! Он отвернулся к стеклу, бормоча что-то неразборчивое, но явно уничижительное про "идиотские британские фантазии" и "навязчивых ублюдков". Пальцы нервно барабанили по бедру. Потом резко поднес телефон к уху, выпаливая сквозь зубы с ледяной вежливостью: — Завтра. Закат. Гостевая вилла. Терраса. Без твоих дурацких шляп. Без "сюрпризов". И если ты хоть раз намекнешь на что-то кроме деловых отношений – я брошу тебя в океан. Сам. До завтра. Он не ждал ответа. Резкий щелчок отключения прозвучал громко в наступившей тишине. Натаниель стоял спиной к комнате несколько секунд, плечи напряжены, дыхание чуть сбивчиво. Потом медленно обернулся. Актер сошел со сцены. Перед ними был просто Нат – усталый, раздраженный до чертиков, но с привычной кривой усмешкой на губах. Он швырнул телефон на ближайшую подушку дивана. — Ну вот, – фыркнул он, окидывая взглядом застывшую команду. – План на завтра. Мой дорогой дядя Стюарт почтит нас визитом. – Он закатил глаза так, что видны были только белки. – И мы будем ужинать на закате террасы. Как гребаная парочка в дешевой мелодраме. Аппетит пропал напрочь, спасибо за внимание. Тишину взорвал хохот. Эллисон фыркнула соком, Рене закатилась, Дэн грохнула кулаком по столу. Даже Кевин выдал короткий, хриплый смешок. Эндрю не засмеялся. Он медленно оттолкнулся от косяка и прошел через гостиную, остановившись перед Натаниелем. Его взгляд был тяжелым, вопрошающим без слов. Справишься? Натаниель встретил его взгляд. Улыбка стала жестче. — Один на один. Обещал. – Он пожал плечами, но в голосе была решимость. – Договор есть договор. Голова на блюде требует ужина. Без свидетелей. Эндрю кивнул. Никаких возражений. Никаких "я пойду с тобой". Просто кивок. Это значило: Твое решение. Но я буду рядом. Не на террасе. Но рядом. Он повернулся и направился к кухне, вероятно, за соком или просто чтобы выйти из комнаты. Натаниель плюхнулся на диван рядом с брошенным телефоном, провел рукой по лицу. Эндрю вернулся через мгновение, молча сунул ему в руку стакан холодного апельсинового сока. Никаких слов. Никаких утешений. Просто сок. И его присутствие – где-то на периферии, как тень, как обещание. Натаниель взял стакан, сделал долгий глоток. Свидание с дядей-призраком на закате. После батута и блесток. Жизнь на острове Веснински била все рекорды по абсурду. Но сок был холодным, а Эндрю – где-то здесь. Это хоть что-то значило. ***** Щелчок замка прозвучал как выстрел в тишине комнаты. Натаниель прислонился спиной к прохладному дереву двери, пытаясь заглушить дрожь в руках. Весь день – после того проклятого звонка Стюарта – его нутро сжималось в тугой, раздраженный узел. Каждое напоминание о "ужине" заставляло кожу гореть от ярости и отвращения. Он чувствовал себя как струна, готовая лопнуть. Он наблюдал, как Эндрю кладет ключ на тумбу. Плавно. Точно. Потом Эндрю повернулся. Не спеша. Полностью. Его карие глаза, обычно непроницаемые, сейчас сканировали Натаниеля с ног до головы – застывшую фигуру у двери, сжатые кулаки, учащенно вздымающуюся грудь, глаза, в которых бушевало море неконтролируемого желания и гнева. Эндрю видел. Видел взведенную пружину. Видел то, что Натаниель едва сдерживал – порыв схватить, прикоснуться, забыться. Натаниель сделал шаг вперед. Рука непроизвольно потянулась – не для удара, а чтобы вцепиться, притянуть, слиться. Но он замер в полушаге. Воздух сгустился. Непрошенные прикосновения. Грань, которую он научился не переступать. Он сглотнул, сжал зубы, чувствуя, как адреналин жжет изнутри. Его взгляд, полный немого вопроса и этой жгучей потребности, впился в Эндрю. И Эндрю ответил. Не отшатнулся. Не отвернулся. Его карие глаза сузились, поймав этот взгляд – дикий, полный желания. И тогда он двинулся. Один стремительный шаг. Его руки – не грубый захват воротника, а твердое, властное притягивание за талию. Он прижал Натаниеля к себе резко, без предупреждения, стирая все сантиметры, все сомнения. Грудь к груди, бедро к бедру, дыхание смешалось. Натаниель вскрикнул от неожиданности и облегчения, его руки инстинктивно обвили шею Эндрю, пальцы впились в короткие волосы у затылка. Он запрокинул голову, их лбы почти соприкоснулись. Голос Натаниеля вырвался хриплым, сдавленным шепотом, горячим дыханием на губах Эндрю: — Я так тебя хочу... Прямо сейчас. Можно я?… Это было не требование. Это было признание. Сдача. Готовность. И это стало ключом. Ответ Эндрю был немедленным и всепоглощающим. Его губы нашли губы Натаниеля не в поцелуе, а в захвате. Голодном, властном, лишенном нежности. Это был поцелуй-утверждение, поцелуй-затмение. Зубы столкнулись, язык требовал входа и получил его – глубоко, безжалостно. Эндрю держал его так крепко, что Натаниель едва дышал, но ему и не нужно было воздуха – только этот вкус, этот запах, эта несгибаемая твердь Эндрю против него. Его руки скользнули вниз, под футболку Эндрю, ощущая горячую кожу, напряженные мышцы спины, сжимая их с той же яростью, с какой Эндрю прижимал его к себе. Они спотыкались назад, не разрывая контакта, пока Эндрю не толкнул Натаниеля на кровать. Тот рухнул на спину, отпружинив на матрасе. Эндрю был над ним мгновенно, коленями по бокам его бедер, нависая. Его дыхание сбилось, глаза горели в полумраке. Он смотрел вниз на Натаниеля – растрепанного, с распухшими губами, с голубыми глазами, полными вызова и согласия. Натаниель усмехнулся снизу вверх, его пальцы нашли пояс Эндрю. — Кажется, — выдохнул он, голос хриплый от поцелуя, но с нарочитой игрой, — мне срочно нужна практика... С той самой... техникой. — Его взгляд скользнул вниз, намек был кристально ясен. Память об их шутке-обещании пронеслась между ними. — Руки... помнишь? Должны быть идеальными... Эндрю не заставил себя ждать. Ответом был низкий, предупреждающий рык, вырвавшийся из его груди. Он наклонился, и его следующий поцелуй был еще глубже, еще требовательнее, заглушая любые слова. Но его бедра слегка приподнялись, давая доступ. Разрешение. Приглашение. Натаниель не медлил. Его пальцы работали быстро, уверенно – пуговица, молния. Грубая ткань поддалась. И когда он наклонился, его губы и язык нашли свою цель, Эндрю издал резкий, прерывистый стон, его пальцы впились в простыни по бокам от головы Натаниеля. Голова запрокинулась, обнажая линию горла, напряженную в экстазе. Его дыхание стало прерывистым, хриплым, рычащим. Той ночью они уснули слишком поздно. Полуголые, скинувшие последние преграды в пылу страсти, тяжело дышавшие, кожа липкая от пота и их смеси. Натаниель лежал на спине, рука Эндрю тяжело лежала у него на животе, пальцы слегка вцепились в кожу над тазовой костью. Его собственные пальцы были вплетены в волосы Эндрю у своего плеча. В комнате пахло сексом, солью и их смешанным дыханием. Тишину нарушал только далекий шум океана и постепенно успокаивающееся эхо их сердец. Ярость на Стюарта, клубок нервов – все растворилось в мышечной слабости и этом глубоком, животном удовлетворении. Эндрю уже дремал, его дыхание выровнялось, лицо, прижатое к плечу Натаниеля, потеряло привычную жесткость, став уязвимым во сне. Натаниель повернул голову, его губы коснулись пепельных волос – нежно, благодарно. Он не произнес ни слова. Просто закрыл глаза, чувствуя вес руки на животе, тепло тела вдоль своего бока и тихий щелчок замка на двери, который все еще звучал в его сознании как самая надежная гарантия в этом мире. Завтра будет ужин с дядей-призраком. Но сейчас было здесь. С Эндрю. С его согласием. С его весом. И этого было более чем достаточно.                                 *** Вертолетный гул врезался в ленивую атмосферу пляжа, как нож в масло. Головы «Лисов» повернулись к небу, следя за черной точкой, превращающейся в машину, которая плавно приземлилась на дальнем конце острова, взметнув вихрь песка. Мирный хаос пляжных игр замер на мгновение. Натаниель, лежавший под зонтом с закрытыми глазами рядом с читающим Эндрю, лишь фыркнул, не шевелясь. — Точно по расписанию. Британская пунктуальность. Как визит налогового инспектора. Через несколько минут по дорожке от площадки к пляжу зашагал Стюарт Хэтфорд. Он был воплощением тропического шика: безупречный льняной костюм белоснежного цвета, легкая рубашка с расстегнутым воротом, и – несмотря на все запреты – белая панама. Он нес изящный саквояж, будто шел не по раскаленному песку, а по красной дорожке Канн. — Шляпа, — пробормотал Натаниель сквозь зубы, наконец открывая глаза и поднимаясь. — Непоколебимый символ его идиотизма. Стюарт приблизился, его взгляд, холодный и аналитический, скользнул по замершей команде с вежливой, но отстраненной учтивостью. Затем он остановился перед Натаниелем, снял панаму. Его глаза – голубые, как у Веснински, но лишенные их бури, – встретились с племянником. И тут же опустились. Не на лицо. На торс. Натаниель стоял во весь рост, не делая ни малейшей попытки прикрыться. Бледная кожа, веснушки, и все шрамы. Клейма «МХ» и «LM», сеть порезов, ожоги, глубокие рубцы – вся карта пыток, созданных его матерью и Лолой, была выставлена под палящим солнцем. Стюарт изучал их. Открыто. Без спешки. Его взгляд скользил по уродливым буквам на ребрах, по звездообразному рубцу, по густой паутине следов на животе. В его лице не было ни шока, ни отвращения. Только знание. Глубокое, тяжелое. Натаниель не стал ждать комментария. Он уловил этот взгляд – не любопытный, а знающий – и его губы растянулись в холодной, безрадостной ухмылке. — Твоя сестра постаралась, — произнес он тихо, но отчетливо, с ледяной язвительностью. Его рука жестом охватила весь свой торс. — Нравится? Выглядит… необычно, верно? Особенно на фоне пляжного отдыха. Колоритный акцент. Стюарт не отшатнулся. Не побледнел. Он медленно поднял взгляд от шрамов к лицу Натаниеля. В его глазах не было оправданий. Только та же тяжесть знания и… что-то похожее на усталую печаль. Он вздохнул. Глубоко. — Я в курсе, — сказал он ровным голосом. Никаких сожалений. Никаких объяснений. Просто факт. Я уже знаю, что она сделала. Его взгляд снова стал отстраненным, деловым. — Жду на ужине. В восемь. Он снова надел панаму, кивнул Натаниелю – коротко, резко – и развернулся. Его белая фигура зашагала прочь по песку к гостевой вилле, не оглядываясь, унося с собой тяжесть этого молчаливого признания. Натаниель смотрел ему вслед, ухмылка медленно сходила с его лица, сменяясь сложной смесью горечи и… странного облегчения? Не было лжи. Не было фальшивых сожалений. Было знание. И ужин. Он фыркнул и повернулся спиной к уходящему дяде, демонстрируя ему глубокие рубцы на лопатках, и пошел к воде, к зовущей его Эллисон. Пусть видит. Пусть знает. Всё. Эндрю, наблюдавший сцену краем глаза, перелистнул страницу. Звук был громче обычного. Его карие глаза на мгновение встретились с Натаниелевыми. Ничего не было сказано. Но в этом взгляде читалось: Выстоял. Молодец. Натаниель кивнул ему почти незаметно и прыгнул в прохладную воду, смывая с кожи не только соль, но и призрачный взгляд дяди. Ужин будет тяжелым. Но сейчас было море, солнце, смех Рене, и Эндрю на берегу. Этого хватало. *** Терраса виллы повисла над бездной. Закат догорал кроваво-багровыми полосами по горизонту, длинные тени тянулись от подсвечников по белоснежной скатерти. Воздух был теплым, соленым, густым от запаха дорогого вина и моря. Стол сиял безупречностью: хрустальные бокалы, тяжелое серебро, орхидеи. Совершенство, натянутое как струна над пропастью невысказанного. Натаниель сидел напротив Стюарта. Черные льняные брюки, белая рубашка с длинными рукавами, закатанными до локтей. Ворот расстегнут на две пуговицы – демонстративно. Клеймо «МХ» над ребром была видна при движении. Он был бледен, собран, голубые глаза – два осколка льда. Стюарт в своем безупречном белом льняном костюме казался высеченным из мрамора, лишь легкая бледность выдавала напряжение. — ...она снимала крупные суммы. Но сразу после транзакции... исчезала, — голос Стюарта был ровным, как диктофонная запись. Никаких оправданий. Только факты. Его пальцы медленно вращали ножку бокала с темно-рубиновым вином. — Пересекала страну на машинах, взятых по фальшивым документам. Меняла телефоны, операторов, схемы перемещения... Она зналасистемы отслеживания лучше моих лучших людей. Знакомые тюремные уловки. — Он поднял взгляд, встретив ледяные голубые глаза племянника. В его собственном взгляде не было ни капли лжи, только усталая, тяжелая констатация. — Я не знал, где вы. Не знал о Лоле Малкольм и ее... роли, пока ты сам не стал публичной фигурой в мире экси. Не знал о... масштабе. — Его взгляд скользнул вниз, к расстегнутому вороту Натаниелевой рубашки, где темнел край клейма. Всего на миг. — Моя позиция была... схожей с позицией Натана и Нейтона. Беспомощность наблюдателя. Со стороны. Без рычагов влияния. Натаниель замер. Вилка с кусочком недоеденного филе миньон зависла в воздухе. Весь гнев, вся ярость, годами копившиеся к этому человеку – к дяде, который, как он был фатально уверен, знал и покрывал – вдруг наткнулись на неожиданную, оглушающую стену. Незнания. Не оправдания. Холодного, неумолимого факта. Его мать... переиграла даже Стюарта? Заткнула его в его же собственной игре? — Какого... — голос Натаниеля сорвался, стал низким, хриплым, опасным. Он швырнул вилку на тарелку с оглушительным лязгом. Фарфор задребезжал. — Какого черта ты не сказал мне этого?! — Он вскочил, стул с грохотом отъехал назад по каменному полу террасы. Его руки сжались в кулаки, костяшки побелели. — Ни разу! Ни единой попытки объяснить?! Все эти годы... Я был уверен! Уверен, что ты знаешь! Что ты видишь всё и делаешь вид, что не замечаешь! Или тебе просто... плевать! А ты... — Он сделал шаг к столу, нависая, голос сорвался в почти рычание от непонимания и ярости. — ...ты просто не мог найти?! Не мог дотянуться?! Стюарт не дрогнул. Не отшатнулся. Он отпил глоток вина, поставил бокал с мягким, точным стуком. — Потому что знал, что меня не станут слушать, Натаниель, — ответил он с ледяным спокойствием. Его голос был тише, но каждое слово падало, как камень. — Ты был полон ненависти. К Мэри. Ко мне. Ко всему миру, который позволил этому случиться. Любое мое слово выглядело бы в твоих глазах как жалкое оправдание. Слабость. Ложь. Я не видел в этом смысла. — Он пожал плечами, жест был странно легким для тяжести сказанного. — Я пытался дотянуться... привычными для меня методами. Дом. Машины. Деньги. Всё, что угодно. Любая прихоть. Ты попросил голову Лолы Малкольм. — Его взгляд стал острым, как лезвие. — Я убил ее. Для меня семья... это не пустой звук. Даже если члены этой семьи... отворачиваются. — Пауза. Взгляд стал тяжелее. — С моим статусом, с моим влиянием... доверять можно очень немногим. Практически никому. А империю... кто-то должен возглавить. После меня. У меня есть только ты и Нейтон. Тишина повисла густая, пропитанная шумом океана и треском свечей. Гнев в Натаниеле не исчез, но его острие притупилось, столкнувшись с этой беспощадной логикой и... странным признанием ответственности. Беспомощность. Попытка купить лояльность. Убийство как плата за ужин. И это жуткое признание – семья важна. Даже такая. Он медленно опустился обратно на стул. Не придвинул его. Просто сел. Устало. Очень устало. — Гарантии, — повторил Стюарт, возвращаясь к делу, но теперь его голос звучал чуть менее жестко. — Лола мертва. Но ее смерть... создает волны. Я хочу гарантии, что если эти волны дойдут до меня... ты не оставишь меня без поддержки. Семья против внешних штормов. Правило. Натаниель долго смотрел на него. На этого человека, который покрывал его мать-чудовище, но планировал его спасение. Который не смог найти его, но нашел и убил Лолу. Который предлагал дома и машины, а получил требование отрезать голову. Абсурд. Цинизм высшей пробы. И он... понимал. Потому что сам был выкован в том же аду. Его рука непроизвольно потянулась к левой руке, к безымянному пальцу. К матово-черному кольцу. Жест был почти бессознательным. Якорь. Стюарт заметил. Его острый взгляд задержался на кольце, потом поднялся на лицо племянника. Вопрос висел в воздухе. Натаниель не стал ждать. Он повернул руку, чтобы кольцо лучше отразило тусклый свет свечей. Голос его был тихим, но отчетливым, без тени сомнения: — Оно обручальное. Стюарт хмыкнул. Коротко. Почти... снисходительно? — Так тот злой карлик... — начал он, но тут же замолк под взглядом Натаниеля. Взглядом, в котором вспыхнула мгновенная, смертоносная ярость. Стюарт поднял руку в умиротворяющем жесте, легкая, почти неуловимая улыбка тронула его губы. — Ладно, ладно. Я в курсе, как его зовут. И в курсе всей его... красочной биографии. Не переживай. Эндрю Миньярд. — Он произнес имя четко, без ошибки. — И что... после росписи будете делать с фамилиями? Веснински? Миньярд? Или... сольетесь в экстазе двойной? — Вопрос прозвучал с легкой, почти издевательской ноткой, но в глазах читалось искреннее любопытство дельца. Натаниель оторопел. Он... не думал об этом. Совсем. Фамилии? Это казалось такой мелочью на фоне всего. — Мы... не думали, — признался он честно, отводя взгляд к темнеющему океану. — Может... двойную? — Предложение прозвучало неуверенно, почти робко. Стюарт кивнул, его пальцы снова обхватили ножку бокала. — Веснински-Миньярд, — произнес он, пробуя звучание. — Веснински-Миньярд... — Повторил медленнее. — Интересно. Звучит... солидно. И слегка угрожающе. Подходяще для вас обоих. Он отодвинул тарелку. Встал. Его тень удлинилась в свете последней догорающей свечи. — Гарантии приняты. Паритет восстановлен. — Он посмотрел на Натаниеля. Не на врага. Не на должника. На племянника. Сложного, опасного, шрамированного, но семью. — Спокойной ночи, Натаниель. И... удачи с тем карликом. Он выглядит так, будто может сломать тебя пополам, если ты неправильно поцелуешь его на свадьбе. Стюарт развернулся и зашагал прочь с террасы, его белый костюм сливался с сумерками. Натаниель не провожал его взглядом. Он сидел, глядя на черное кольцо на своем пальце. Веснински-Миньярд. Странно. Правильно. Он поднял бокал, допил остатки вина. Горько. Сладко. Как правда о Стюарте. Как этот хрупкий мост перемирия, построенный над пропастью общего прошлого. ***** Эндрю нашел ее на самом дальнем балконе главного дома – том, что висел над скалами, где шум прибоя заглушал все остальные звуки. Его личное убежище от «Лисовского» безумия. Обычно здесь был только он, пепельница, переполненная окурками, и бесконечный океан. Сегодня к этому списку добавилась Эллисон Рейнольдс. Она сидела на широком парапете, спиной к морю, болтая ногами в дорогих сандалиях. Солнце садилось, окрашивая ее светлые волосы в розовое золото. И она улыбалась. Широко, беззаботно, и совершенно не к месту. Увидев его в дверях, она помахала рукой, будто ждала. — Эндрю! Идеально, что ты здесь! — ее голос перекрыл шум волн. — Я как раз хотела обсудить… Эндрю проигнорировал ее. Прошел мимо, к своему привычному месту у перил. Достал пачку сигарет, выбил одну, закурил. Первую затяжку выпустил длинной струей в сторону океана. Где я прокололся?– пронеслось в голове с ледяной яростью.  Когда она перестала бояться подходить ко мне одной? Рене всегда была буфером. Или Натаниель. Или просто толпа. А теперь… вот она. Одна. С этой дурацкой улыбкой и явно идиотской темой на языке. Он обязан? Наверное, обязан. Натаниель считал ее подругой. Значит, терпи. — …вашу свадьбу! — закончила Эллисон, как будто он с нетерпением ждал продолжения. — Я составила список! Идей! Пока неофициально, конечно, но надо же готовиться! Ты же не хочешь, чтобы все было скучно и банально? Хотя, зная вас… — Она засмеялась, но смех замер, когда Эндрю медленно повернул голову. Его карие глаза, обычно пустые, сейчас были похожи на дула двух маленьких, очень холодных пистолетов, направленных прямо на нее. Она проглотила. — …но мы же можем сделать что-то… запоминающееся? В вашем стиле? Он не ответил. Просто смотрел. Курил. Смотрел поверх ее головы на закат. Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать. Эллисон ерзала, начинала что-то бормотать про «варианты локаций», про «может, не белый костюм?». Эндрю молчал. Дымил. Атмосфера на балконе сгущалась от его немого презрения и ее настойчивого, но тающего оптимизма. Ровно через тридцать минут после ее появления, когда солнце почти коснулось воды, а Эллисон, отчаявшись, уже просто сидела, глядя на свои сандалии, Эндрю заговорил. Не поворачиваясь. Голос – низкий, хриплый от дыма и неиспользования, как скрип несмазанной двери. — Что? Эллисон вздрогнула, как от выстрела. Голова резко поднялась. — Что? — переспросила она, не веря ушам. — Список, — прошипел он. Одно слово. Но оно означало: Говори. Быстро. Пока я не передумал и не выбросил тебя с балкона. Эллисион засияла, как будто ей вручили Оскар. Она порылась в крошечной сумочке, достала смартфон. — Окей! Итак! — она пролистала заметки. — Локация! Очевидно, не церковь. Мэрия? Слишком скучно. Я думала… а что если… на поле? Пальметто? После матча? Сразу под воротами! Символично! Или… о! То место, где вы провели первое свидание? У вас же было первое свидание?Романтично! Или… — она увидела, как его плечи напряглись. — ...или просто в мэрии. Лаконично. — Она быстро пролистала дальше. — Свидетели! Очевидно, Аарон за тебя? А за Ната… наверное, Кевин? Или Жан? Или… о, пусть дерутся! Шутка! — Она фальшиво хихикнула. — Одежда! Ты… ну, костюм? Черный, конечно. Нат… он может надеть что угодно, но, думаю, тоже костюм? Или… может, косухи? Ага, косухи! Круто! Или… — Плевать, — прервал ее Эндрю. Он бросил окурок в пепельницу, достал новую сигарету. Зажигалку щелкнул громко, подчеркнуто. — Окей! Окей! Плевать! — поспешно согласилась Эллисон. — Значит, классика. Ладно. Еда! Торт… может, в форме клюшки? Или ракетки? Кексики в виде лисят? Мило! Алкоголь… ну, вы же не будете пить шампанское? Виски? Текила? Водка из ледяных стопок? — Она снова увидела его взгляд. — ...или просто сок. Поняла. Музыка… живая? Диджей? Полная тишина? Только шум ветра? — Она ждала его «плевать», но он молчал, курил, глядя в темнеющую даль. — ...я думаю, тишина хороша. Или инструментал. Мрачный виолончелист. Подходит. Гости… ну, мы! Команда! Тренеры! Отец, Нейтон, Ичиро… Стюарт? — Она сморщила нос. — ...может, не Стюарта? Ладно, решим позже. А потом… побег! Натаниель сказал вы сбежите, а я не думаю что это шутка, хотя остальные уверены, что это шутка. Куда? В пентхаус? В лес? В аэропорт? На другой конец света? Нужен план! И транспорт! Я могу организовать машину! Быструю! Или вертолет! У тебя же есть права на вертолет? Или… Эндрю медленно выдохнул дым. Повернул голову. Его карие глаза в сумерках были непроницаемы. — Побег… — произнес он медленно. Первое слово за вечер, которое не было «что» или «плевать». — ...будет. — Пауза. Он сделал еще одну затяжку. — Мой. — Второе слово прозвучало как закон. — Наш. Натаниеля и мой. — Он посмотрел прямо на Эллисон, и в его взгляде было что-то, заставившее ее замереть. — Твое дело – отвлекать. Всех. На час. Минимум. Шум. Суета. Идиотские кексы. — Он кивнул в сторону ее телефона. — Твоя задача. Провалишь – выброшу с балкона. Сам. Поняла? Эллисон замерла. Потом ее лицо расплылось в восторженной, сияющей улыбке. Она поняла. Ей доверили миссию. Важную. Ключевую. — Поняла! — выдохнула она, глаза горели. — Отвлечь! Шум! Суета! Кексы! Обещаю! Они даже не вспомнят, что вас нет! Я займу их всех! Рене, Дэн, Ники… всех! Час? Легко! Два! — Она вскочила, сжимая телефон как боевой план. — Я начну планировать отвлекающий маневр прямо сейчас! Спасибо, Эндрю! Ты лучший! Она бросилась к двери, уже что-то бормоча про "конкурсы", "фейерверки" и "гигантский торт-ловушку". Дверь захлопнулась за ней. Эндрю остался один на балконе. Сумерки сгустились. Он докурил сигарету, бросил окурок. Уголок его губ, обычно поджатый в линию недовольства, дрогнул. Почти неуловимо. Не улыбка. Скорее... облегчение. Он переложил ответственность за самое идиотское (но неизбежное) действо на Эллисон. И дал ей то, что она хотела – роль в их драме. А сам получил гарантию тихого, организованного кем-то другим побега. Практично. По-минъярдовски. Он достал еще одну сигарету. Завтра она, наверное, пристанет с вопросами про цвета салфеток. Но сегодня... сегодня было достаточно. Море шумело внизу, обещая свободу. И первый шаг к побегу был сделан. Пусть и через дурацкие кексы. ***** Тишина дома после ужина со Стюартом висела тяжело, но не приносила покоя. Обрывки кошмаров – хирургическая точность Лолы, ледяная усмешка дяди – не давали Натаниелю уснуть. Он встал, потянулся, костяшки хрустнули. Воздух. Нужен воздух. И движение. Выходя в коридор, он снова увидел свет из кухни. Опять? Заглянул. Аарон сидел за столом, погруженный в монструозный учебник анатомии. Настольная лампа освещала цветные развороты мышц и костей, а также его сосредоточенное лицо. Палец водил по строчкам, губы шевелились беззвучно. Рядом – чашка давно остывшего чая и пустая тарелка от печенья. Никаких следов сна. Натаниель прислонился к косяку, скрестив руки. — Поздно, Миньярд. Или рано? — спросил он ровно. — Остров, океан, отпуск… а ты тут с костями возишься. Занятно. Аарон не оторвался от книги, лишь поднял руку в жесте «подожди секунду». Закончил абзац, поставил карандашом галочку на полях, и только тогда поднял глаза. Ореховые, ясные, без тени усталости. — Веснински. Не спится призракам прошлого? — спросил он с легкой усмешкой. — Или просто завидуешь моему продуктивному вечеру? У тебя же тоже учебники по социологии где-то валяются, да? Мог бы составить компанию. — Отпуск, Аарон, — Натаниель ткнул пальцем в сторону темных окон, за которыми шелестел океан. — От-Дых. Помнишь такое слово? Пляж. Волейбол. Безделье. Все дела. Сессия – потом. Аарон фыркнул, откинулся на спинку стула. — Потом? Потом она будет тут, Веснински. – Он постучал пальцем по виску. – Анатомия не учится сама за неделю до экзамена. Особенно такая. — Он махнул рукой на книгу. — Я не хочу ее завалить. Поэтому… — Он снова потянулся к учебнику. — …мой отпуск включает умственный труд. На пляже с учебником – тоже отдых. Солнце, воздух… кости. — Кости на пляже – это уже криминал, — парировал Натаниель, шагнув в кухню. Он выхватил учебник прямо из-под руки Аарона, захлопнул его с громким хлопком. — А сейчас – ночь. Воздух свежий. Иди, подыши настоящим, а не формальдегидом с этих картинок. Прогуляемся. Десять минут. Мозг проветришь – лучше запомнишь эту твою… — Он мельком глянул на обложку. — …грушевидную мышцу. Аарон хмыкнул, но встал. Неохотно, но без настоящего сопротивления. — Десять минут. Ровно. И никаких лекций про «расслабься, Миньярд». Сам расслабляйся. У тебя лучше получается. Они вышли на террасу. Лунный свет заливал песок и океан серебром. Прохлада обняла кожу после душной кухни. Спустились к воде, пошли вдоль кромки прибоя, босые ноги вязли во влажном песке. Шум волн заглушал тишину. — Ну и как, — начал Аарон через пару минут, его голос в ночи звучал четче, без налета учебного занудства. — Ужин с Белым Рыцарем? Договорились о разделе мира? Или просто любовались его панамой? Она, кстати, была? Признавайся. Натаниель фыркнул. — Была. Как и обещал – выбросил бы его в океан, будь моя воля. Выяснил, что он… не всевидящий. Не знал, где я был. Не смог найти. — В его голосе прозвучало странное облегчение, смешанное с презрением. — Ого, — Аарон поднял брови с преувеличенным удивлением. — Значит, Веснински могут что-то упустить? Мир рухнул. Нейтон будет в шоке. — Он бросил Натаниелю колючий взгляд. — А ты с моим братом… Кольца, брак… это все еще в силе? Или после ужина с дядей передумал? — В силе, — ответил Натаниель просто. Аарон остановился, повернулся к нему. Лунный свет скользил по его лицу, высвечивая саркастичную искру в глазах. — Ладно, Веснински, раз уж ты тащишь меня гулять, как нянька непослушного ребенка… — Он сделал паузу для драматизма. — Держи в голове: если ты доведешь моего брата до ручки своей рыжей истерикой… — Он крутанул пальцем у виска. — …и он перестанет быть тем колючим уродом, которого я знаю… — Глаза Аарона сузились. — …то я найду тебя. И заставлю учить со мной всю анатомию. От черепных нервов до костей стопы. Без перерывов. На пляже, в бассейне, в твоем пентхаусе. Пока ты не начнешь сниться мне в виде анатомического атласа. Понял? Это не угроза. Это… принудительное просвещение. С тотальным погружением. Натаниель рассмеялся. Звонко, неожиданно для себя. Чистый сарказм Аарона разбил остатки напряжения. — Кошмар, — покачал он головой, продолжая идти. — Садист-репетитор. Ладно, твой учебный ад принят к сведению. Но расслабься. Ломать его – себя калечить. Он мой… регулятор. Без него – сорвусь. Аарон хмыкнул, удовлетворенный. — Регулятор… Звучит технологичнее, чем «муж». В вашем случае, наверное, верно. — Он взглянул на небо. — Эй, смотри. Высоко над океаном, почти у самого зенита, чиркнула яркая серебристая полоса. Падающая звезда. Быстрая, как нож Лолы, но прекрасная. Они обо замерли, подняв головы. — Красиво, — пробормотал Аарон. — Поздно загадывать. Или ты успел? — Не-а, — Натаниель смотрел на пустоту, где исчез свет. Потом перевел взгляд на Аарона. — А у тебя с Кейтлин? Все… размеренно? Без таких вот космических вспышек? Аарон усмехнулся, на этот раз искренне. — Как швейцарские часы. Учеба, работа, иногда прогулки. Никаких похищений, срочных операций или браков ради доступа в реанимацию. — Он бросил Натаниелю лукавый взгляд. — Слава богу, никто из нас не шляется с пулей в боку так часто, чтобы ради этого ставить штамп в паспорте. Хотя… — он притворно задумался, — …ее дядя – судмедэксперт. Может, пригодится для твоих будущих… разборок. Шучу. Натаниель тихонько фыркнул, уголки губ дрогнули в улыбке. — Завидно, — пробормотал он беззлобно. — Нормальность. Недостижимая роскошь. — Не завидуй, — парировал Аарон, разворачиваясь к дому. — Кому-то надо держать марку здравомыслящего человека в этом сумасшедшем доме. А то вы с Эндрю окончательно улетите в космос. Идем? Мои десять минут вышли. Грушевидная мышца ждет. Или это была малая круглая? Черт, теперь спать не буду – вспоминать! Они пошли обратно, оставляя ровные строчки следов на влажном песке. Шум прибоя теперь казался убаюкивающим. Кошмары отступили, уступив место легкой усталости и странному умиротворению от этой ночной вылазки. Натаниель краем глаза взглянул на Аарона – тот шагал бодро, плечи расправлены, в глазах уже не было туманного сосредоточения, а лишь привычная едкая искорка.  Хоть мозг проветрился. – подумал Натаниель с глупым удовлетворением. Просто… практично. *** Раннее солнце только-только начало припекать, превращая песок под ногами из прохладного в теплый. Воздух был чистым, соленым, полным криков чаек. Натаниель и Сет бежали по узкой тропинке, огибавшей восточный берег острова. Ритм их шагов по твердому песку у кромки воды был размеренным, но Сет сопел громче, чем того требовал темп. — Ты уверен, — выдохнул он, вытирая лоб тыльной стороной руки, — что этот остров не стал больше за ночь? Кажется, мы уже два часа бежим. Или это ты просто садист, Веснински? Хочешь, чтобы я сдох до завтрака? Натаниель бежал легко, его дыхание ровное. Он бросил Сету быстрый взгляд, в голубых глазах мелькнула знакомая искорка. — Только пять километров, Гордон. И ты ворчишь, как старый паркет. Разомнись. Воздух же хорош. — Воздух хорош, когда ты сидишь в шезлонге с коктейлем, а не пыжишься, как паровоз, — буркнул Сет, но темп не сбавил. Ворчал он по привычке. Неожиданно Натаниель, глядя вперед на изгиб берега, спросил ровным голосом, почти перекрывая шум прибоя: — Как у вас с Эллисон? Все… стабильно? Без новых планов по моему перевоспитанию через блестки? Сет фыркнул так, что чуть не поперхнулся. — Стабильно? Да! Слишком стабильно! Теперь она помешана на двух вещах: на вашей с Миньярдом помолвке и на моих «перспективах в экси», как она это называет. — Он закатил глаза. — Про вас… это отдельная песня. Весь вечер вчера щебетала, как она говорила с Эндрю наедине. На балконе. И типа он ее не прибил. Даже что-то сказал про… секретную миссию? Говорит, это большой секрет и Эндрю ей его доверил. Кажется, она теперь считает себя его личным свадебным стратегом. — Сет покачал головой. — Я жду, когда она потребует устроить вам дурацкий мальчишник с танцовщицами. Или наоборот – девичник для Эндрю. Не удивлюсь. Натаниель замедлил шаг, искренне удивленный. — С Эндрю? — Его брови поползли вверх. Эндрю, добровольно беседующий с Эллисон о свадьбе? Это было из разряда "свиньи полетели". В этот момент сзади их нагнали двое других бегунов. Кевин и Жан, двигавшиеся в более быстром, синхронном ритме, догнали их на ровном участке. Жан услышал последнюю реплику Натаниеля. Его губы тронула легкая усмешка. — Да, — прокомментировал он, не сбавляя темпа, его черные кудри слегка взмокли у висков. — Похоже, все напрочь изменилось. В лучшую сторону. Даже Эндрю снизошел до… планирования. С Эллисон. — В его голосе звучало мягкое, почти невероятное для него удивление. Жан тут же пожалел, что подал голос. Кевин, бежавший рядом с ним, повернул голову. Его зеленые глаза сверкнули знакомой ехидной искоркой, а углы губ поползли вверх в хищной улыбке. — О, — протянул Кевин сладковато-ядовитым тоном. — Говоря об изменениях и лучшейстороне… Как там у тебя, Жан? С Рене? Все так же… «просто отлично»? Как ты любишь говорить? Жан слегка сбился с шага, серые глаза мельком метнули предупреждающий взгляд в сторону Кевина. Щеки под смуглой кожей чуть порозовели. Он не стал огрызаться, как раньше. Вместо этого, после секундного молчания, он ответил тише, но твердо, глядя вперед на бегущую тропу: — Да. Просто отлично. Лучше, чем… — Он запнулся, не желая ворошить прошлое «Гнезда». — …чем я мог ожидать. Она… Она потрясающая. И да. — Он сделал вдох, и слова вырвались почти против его воли, но искренне: — Я счастлив. По-настоящему. Тишина повисла на пару ударов сердца, нарушаемая только шумом их шагов и прибоя. Даже Сет перестал сопеть, впечатленный такой откровенностью от обычно замкнутого Жана. Кевин лишь хмыкнул, но его ехидная улыбка сменилась чем-то вроде… признания? Одобрения? Натаниель неожиданно перешел на шаг. Он смотрел на бескрайний океан, на бегущих рядом товарищей – ворчливого Сета, ехидного Кевина, смущенного, но счастливого Жана. Он глубоко вдохнул соленый воздух, чувствуя, как утреннее солнце прогревает кожу, а ритм сердца замедляется после пробежки. — Кажется, — произнес он тихо, больше для себя, но остальные услышали, — это и есть она. Нормальность? Спокойная жизнь? — Он покачал головой, легкая улыбка тронула его губы. — Пусть и не всегда. Пусть и не полностью… Но она есть. И пока у меня есть вы, «Лисы», способные усмирять этот… бешеный темп жизни за пределами нашего круга… — Он махнул рукой в сторону океана, символизируя весь внешний хаос, — …то, пожалуй, я соглашусь. Даже с блестками и свадебным стратегом Эллисон. Бежим дальше? До бухты и обратно. Без нытья, Гордон. Он снова перешел на бег, легкий и уверенный. Сет застонал, но побежал следом. Кевин и Жан обменялись быстрым взглядом – в глазах Кевина все еще читалась ехидна, но теперь смешанная с чем-то теплым, а Жан лишь кивнул, и его шаги стали чуть легче. Они бежали вдоль берега, четверка «Лисов» под утренним солнцем, оставляя следы на песке и ощущение хрупкого, но прочного мира, где даже ворчание Сета и едкие шутки Кевина были частью их новой, драгоценной нормальности. ******** Последнее утро на острове Веснински дышало теплом и легкой морской дымкой. Солнце, еще не набравшее полную силу, золотило белый песок и бирюзовую гладь океана. Главный дом, залитый светом, был полон хаотичного движения: чемоданы зияли открытыми ртами на мраморном полу, набитые пестрыми вещами, нелепыми сувенирами (ракушки от Рене, дорогой ром, который Сет стащил из бара, футболки «Остров Веснински – Рай для Лисов!» от Дэн) и легкой грустью расставания. Натан, Нейтон и Ичиро улетели двумя днями ранее – империи не терпелось. Их отсутствие делало прощание менее официальным, более их. — Гордон! Твой дурацкий крокодил – не багаж! — рявкнул Ваймак, указывая на надувного зеленого монстра, который Сет пытался запихнуть в чемодан. — Оставь его! — Но он же символ! — взмолился Сет, поглаживая пластиковую голову. — Память о батуте! — Память останется в твоей голове, — неумолимо парировал Ваймак. — Или на шезлонге. Выбирай.  Сет с видом оскорбленного ребенка бросил крокодила на ближайший шезлонг. Эллисион всхлипнула, глядя на океан, Дэн обняла ее за плечи. Рене методично клеила радужные наклейки на все багажные бирки. Мэтт и Ники пытались застегнуть переполненный чемодан Аарона, ворчавшего, что кто-то украл его учебник по гистологии. Кевин, уже настроенный на рабочий лад, проверял крепление клюшки в чехле, его мысли явно опережали самолет. Жан молча помогал загружать сумки в тележку, бросив последний взгляд на бескрайнюю синеву. Натаниель стоял на террасе, опершись о перила. Внизу, у пирса, заправляли белоснежный катер – их последняя связь с островом. Эндрю сидел рядом на ступеньках, докуривая сигарету, наблюдая за суетой внутри через распахнутую дверь. Матово-черное кольцо тускло блестело на его пальце. — Пора, — констатировал Натаниель, глядя, как Жан ставит последнюю сумку у двери, и Рене тут же украшает ее огромной радужной наклейкой. — Угу, — хмыкнул Эндрю, выпуская струйку дыма. — Обратно в ад лекций, тренировок и саги Эллисон про салфетки для банкета. Ваймак дал отмашку. Последние сумки погрузили в катер. «Лисы» спустились по ступеням пирса, оглядываясь на дом на утесе, на пляж, на батут. Эллисион махнула рукой, смахивая слезу. Даже Сет замолчал, его взгляд задержался на брошенном крокодиле. Катер рванул с места, оставляя за собой пенный след. Остров начал медленно уменьшаться, превращаясь в зеленое пятно с белым пятном дома. Шум мотора заглушал прощальные вздохи. Натаниель смотрел назад, чувствуя, как тепло солнца, смеха и странной, обретенной здесь нормальности впитывается в кожу, как загар. Шрамы под тонкой рубашкой не стягивались – они были просто частью ландшафта его тела, как веснушки. Эндрю сидел рядом, молчаливый, но его присутствие было таким же незыблемым, как скалы острова. *** Самолет «Лисов» приземлился в Пальметто под вечер. Знакомый запах – скошенная трава, асфальт, легкая городская пыль – встретил их после морской свежести. Вечер был прохладным. Автобус команды ждал на стоянке. Погрузка прошла куда быстрее и организованнее островной. Ваймак, уже в тренировочном костюме, словно и не отдыхал, строчил что-то в блокноте. Эбби раздавала бутерброды. Би тихо улыбалась, наблюдая, как загорелые, слегка помятые дорогой, но с глазами, полными морского света и покоя, «Лисы» рассаживались по местам. Автобус тронулся в сторону кампуса. В салоне повисло уютное, усталое молчание, прерываемое только зевками и шелестом пакета с бутербродами. — Ладно, отряд, — голос Ваймака раздался спокойно, без привычной хрипоты. Он обернулся. — Райские каникулы закрыты. Завтра – легкая разминка и растяжка. Послезавтра – теория. А в пятницу… — Он сделал паузу, и в салоне наступила тишина, полная сосредоточенного ожидания. — …играем на чужой территории. Против «Троянцев». Готовьтесь к чистой игре. Слова «чистая игра» вызвали не азарт битвы, а волну уважительного согласия. «Троянцы» были легендой не за агрессию, а за безупречный дух и честность. За их «Силу Духа» – награду, которую они получали годами за отсутствие красных карточек. За их капитана – Джереми Нокса, старого друга Кевина по юниорским лигам, игрока с кристальной репутацией. Кевин оживился. Зеленые глаза загорелись не огнем разрушения, а холодным, ясным блеском шахматиста перед интересной партией. — Джереми… — начал он, и в его голосе звучало тепло узнавания. — Он не изменился. Все тот же умный, честный игрок. Их защита… — Он повернулся, ища взгляд Натаниеля через проход. — …безупречна. Никакой грязи, только выверенная тактика и железная дисциплина. Центральный? Он не медлительный – он точен. Каждый шаг просчитан. Пройти их можно только такой же чистотой и выверенным ударом. Точностью. — Он посмотрел на Натаниеля, ища подтверждения. — Точностью, — тихо подтвердил Натаниель. Он смотрел в окно на знакомые огни приближающегося кампуса, но слушал. Уголки его губ тронула легкая, почти незаметная улыбка. — Как в идеальном пасе. Чисто. По делу. — Именно, — кивнул Кевин, удовлетворенный. — Они ждут этого матча. Как и мы. Право выйти в финал нужно заслужить. У них. У нас. — В его голосе звучало глубокое уважение к достойному сопернику. Натаниель почувствовал, как Эндрю рядом слегка напрягся. Не в ожидании подлости, а в предвкушении сложной, честной задачи. Такой, где победа добывается умом и мастерством. Эндрю уважал правила, когда они были ясны и соблюдались всеми. Предстоящая пятница светилась на горизонте чистым, притягательным вызовом. Автобус свернул на последний поворот, и знакомые очертания общежития «Лисов» выросли впереди. Огни стадиона мерцали вдалеке. Остров с его бескрайним океаном остался позади, как яркий, целительный сон. Но его тепло – тепло солнца на коже, смеха на пляже, тихих разговоров под звездами и того нового, хрупкого спокойствия, где Жан говорил о счастье, а Эндрю терпел Эллисон – осталось внутри. Оно смешивалось теперь с ровным, уверенным пульсом предстоящей игры. Пятничной игры. Их игры. Они выгружались под крыльцо, шумно, с шутками и зевками. Впереди были лекции, жесткие тренировки, планы Эллисион про свадьбу и «Троянцы». Не враги. Достойные соперники. Идеальные для этой пятницы. Потому что если они пройдут эту проверку на чистоту игры и мастерство… Натаниель поднял взгляд на темнеющее небо Пальметто. В финале их ждали «Вороны». И этот горизонт – выстраданный, заслуженный в честном бою – горел перед ним ярче любого океанского заката. Он поймал взгляд Эндрю, который вытаскивал его чемодан из багажника. Карие глаза в свете фонаря были спокойны, ясны и полны того же немого предвкушения. Ни слова не было сказано. Ничего не нужно было говорить. Они были дома. Пятница и игра звали. И «Лисы» были готовы. Все вместе.