Спастись от себя не получится

«Бегство — это иллюзия.

Куда бы ты ни поехал…

Я правда пытался построить

новую жизнь из пепла.

Но ветер каждый день

приносит твой запах — и всё рушится.»

Нью-Йорк, наши дни

– Что такое «неизвестность» лично для вас? Какова ее суть? – Неизвестность? – Мужчина на секунду замялся, а позже откинулся на спинку кресла и устало выдохнул. Он глянул украдкой в окно, которое в первую очередь было зашторено от посторонних глаз и снова посмотрел на девушку в черных очках. Его взгляд был холодным, словно пронзал до глубины души и выворачивал с головы до ног. Но все-таки и присутствовала некая тревожность, сомнение в глазах этого человека. Он поправил жёсткие волосы, приглаживая как бы назад, и продолжил: – Для меня неизвестность - это что-то неосязаемое; это страх, который настегает в самый ненужный момент или тревога, которую ты не можешь контролировать. Некая неопределенность, которая может свести с ума и конечно же внутренние конфликты, после которых ты не можешь нормально существовать, так как они тебя изнуряют и не дают расслабиться. ‒ А вам не кажется, что это только поверхностное? Ведь, как вы и говорили, это что-то страшное, мучительное и скользкое, но есть и другие в этом преимущества. Когда мы перестаем бояться неизведанного, тем самым погружаясь в пучину тревоги, то получаем личностное развитие. Неизвестность часто символизирует изменения и трансформацию. Это может быть частью терапевтического процесса, где человек учится понимать себя лучше и принимать свои конфликты. ‒ Девушка сделала себе тугой на вид хвост и с серьезным лицом стала прожигать в человеке глубокую дыру. ‒ Вы когда-нибудь думали, что за этими страхами скрывается нечто иное? Желание, например. После таких слов пациент вновь замялся, хотя несмотря на слова доктора он продолжил отвечать: ‒ Возможно вы правы и у меня был такой опыт… ‒ Так поделитесь этим со мной. Мы с вами для этого и собрались. ‒ Перебивая мужчину, темноволосая женщина переместила свои строгие очки на голову и стала слушать пациента еще более внимательно. Молодой человек нервно повернул кольцо на безымянном пальце, посмотрел на облезлый маникюр и быстро пояснил: ‒ Вам лучше не стоит этого знать. Меня эта сложная ситуация очень сильно тревожит. ‒ Вы и пришли ко мне, чтобы она вас не тревожила, поэтому говорите и не стесняйтесь. А я внимательно ее послушаю. На слова девушки пациент отреагировал весьма едкой ухмылкой и каким-то осуждающим взглядом, которой позже смягчился: ‒ Хорошо я вам расскажу все, но после этого меня здесь больше не будет. Женщина довольно покосилась на мужчину и покачала головой, тем самым давая утвердительный ответ. Наступила мимолетная тишина, но позднее ее прервали…

***

1996 год, Берлин, воспоминания

Ноябрь в Берлине выдался особенно промозглым. Только пять лет как исчезла граница, разделявшая город, но ощущение переходной эпохи все равно витало в сыром воздухе. Дождь тогда шёл особенный - не современный, не отфильтрованный евроремонтом, а густой, с привкусом угольной пыли из печей восточных кварталов. Он размывал следы краски на остатках Берлинской стены, превращая граффити в акварельные разводы, и стучал по жестяным крышам временных павильонов у Потсдамской площади, где ещё вовсю шло строительство нового центра.  По улицам ходили трамваи старых моделей, скрипя на поворотах, а в витринах магазинов на курфюрстендамм среди новеньких телефонов «Nokia» и «Sony Discman» ещё попадались выцветшие витрины восточноберлинских магазинов с их характерными оранжевыми ценниками. Дождевая вода затекала в щели между новой брусчаткой и старым асфальтом, будто город не мог до конца заживить шрамы раздела.  Люди тогда носили совсем другую одежду - больше синтетики, больше объёма. Пенсионеры из восточных районов прятались под полиэтиленовыми дождевиками, купленными ещё в ГДР, а молодые клерки из западной части щеголяли первыми «Gore-Tex» куртками. У метро «Александерплац» толпились уличные торговцы, накрывавшие свои лотки с пиратскими кассетами и сигаретами клеёнкой, а их крики «два марки! Три марки!» смешивались с шумом дождя. Рихард стоял перед окном в старой студии звукозаписи и курил очередную сигарету. Он вглядывался в каждого прохожего, выдыхая едкий дым и о чем-то задумываясь. Запах мокрого асфальта с выхлопами старых «Трабантов» и «Вартбургов» - их двухтактные двигатели оставляли после себя маслянистый шлейф, похожий на запах перегоревшего подсолнечного масла, который ударил в нос. Словно трезвее от него, Круспе перестал глядеть в одну точку на уличной вывеске, переводя внимание на то, что происходило в комнате. Студия напоминала переоборудованный бункер - толстые бетонные стены, заклеенные акустическим поролоном с пятнами от скотча, и низкие потолки, нависающие, как тяжёлое небо перед грозой. Сквозь шумоизоляцию пробивался глухой грохот ударных - группа репетировала новый материал, и это больше походило на попытку вызвать духа старого панк-рока, чем на осмысленное сочинение металл музыки. Воздух был плотный, пропитанный запахом старого коврового покрытия, перегретой электроники и сигарет «Marlboro», докуриваемых до фильтра. На стенах - акустическая пена, когда-то белая, теперь пожелтевшая, в некоторых местах проткнутая от скуки карандашами. Барабанщик, парень в кепке «NOFX», отбивал ритм, который всё время сбивался на середине - то ли от волнения, то ли от того, что один из пружин на малом барабане была сломана, и он дребезжал, как консервная банка. В углу басист методично повторял басовую линию, которую только что придумал, словно подводная лодка на предельной глубине. Иногда он резко останавливался и матерился, поправляя струны, на которых выступала ржавчина от пота. Клавишник, склонившись над своим старым синтезатором «Roland», найденным на блошином рынке, выдавливал из него космические стоны, похожие на сигналы спутника, пойманного в радиационный шторм. Экран дешёвого осциллографа рядом прыгал в такт, как больное сердце. А ритм-гитарист сидел, откинувшись на спинку кресла, подпиравший локоть о колено, а подбородок - о кулак. Его пальцы водили по фейдеру, едва касаясь, будто проверяя на ощупь каждый звук, вырывающийся из мониторов. Гул компьютера с «Cubase Audio» на «Windows 95», потрескивание ламп в усилителе «Mesa Boogie», скрип вращающихся катушек магнитофона. Из мониторов доносился только что записанный трек - тяжелый гитарный рифф с цифровым эхом, поверх которого пробовали наложить вокал. На полу - гитарные кабели, перемотанные изолентой, пустые банки «Red Bull» (тогда еще редкие в Германии) и пепельница на столе возле пульта, переполненная окурками «West». На стене висела грифельная доска с трек-листом, где половина песен помечена как «в работе» и висел календарь с обнажённой девушкой. Из наушников, которые гитарист придерживал одной рукой, лился голос вокалиста - грубый, как наждак, но вдруг неожиданно переходящий в ледяной шепот. Хайко, не отрывая взгляда от пульта, где дрожали стрелки VU-метров, в тоже время видел за стеклом Тилля - того, каким он был в комнате для вокала: ссутулившегося над микрофоном, с мокрыми от напряжения волосами, прилипшими ко лбу, с руками, сжатыми в кулаки. Изоляционная будка была обита матрасами из заброшенной больницы - их пружины иногда звенели в такт бас-бочке. Микрофон «Neumann U47» был обмотан изолентой - после того как Тилль в порыве вдохновения чуть не уронил его. ‒ Еще раз, ‒ бросал Пауль в микрофон, не поднимая голоса. ‒ Только без этой чертовой театральности в конце. ‒ Он знал, что Тилль его не слышит - стекло слишком толстое, но все равно ждал, пока тот переведет взгляд. И когда их глаза встречались, Пауль резко поднимал палец вверх «поехали». Цвен смотрел как группа пыталась хоть что-то придумать, но это было все не то. Ни вокал, ни барабаны, ни бас, ни синтезатор и сами гитары его не удовлетворяли. Ему хотелось чего-то другого, не похожего на их прошлый альбом «Herzeleid», который они написали год назад. Хотелось больше электроники и меньше металла. Или же нет… Лид-гитарист сам не мог понять, чего же ждет он сам от себя, от своих возможностей. С какой-то стороны было страшно подумать о том, как отнесутся их фанаты. Понравится ли им написанное или же признают их неудачниками и весь их труд пойдет насмарку. В голове крутилось очень много мыслей, которые не давали покоя, но надо было что-то делать. Нельзя вот так вот сидеть и ничего не сочинять. После написания первого альбома прошло относительно не много времени, но атмосфера в самой группе все равно была в какой-то степени напряжённой. Ссоры, старающиеся отстоять позицию, никуда не исчезли и из-за этого было тяжело прийти к какому-то компромиссу. Что-то кому-то всегда не нравилось, поэтому было сложно придумать новое и стоящее. Может еще город навивал на группу своим унынием, а может они просто устали. С одной стороны, как группа могла устать друг от друга… К сожалению, может. У каждого был разный и исключительно сложный характер, который было не так просто унять. Каждая личность показывала себя правой в той или иной ситуации вставала в позу, если было что-то не по их требованиям. ‒ Эй, Рихард! Хватит там стоять! Иди лучше мне помоги, а то наш вокалист не понимает, как тут петь. ‒ Ритм-гитарист нарисовал какую-то фигню на листе старой бумаги и остановил запись. Тилль вышел из изоляционной кабины, чуть прицокнув, закатил глаза и недовольно уставился на младшего, который прикапывался к его умению петь. Конечно, никто не спорил, что Линдеманн, мягко говоря и правда не умел петь, даже сам вокалист молчал по этому поводу. Но все равно было раздражительно это слышать. ‒ Да Господи! Что там не понятного? ‒ Цвен сдвинулся с места и направился к Ландерсу. Послушав еще раз кусок мелодии, блондин высказал вердикт: ‒ Тут нужно чуть понизить тембр, а тут нужно уйти вверх. Что не понятно? ‒ Показывал гитарист им по нотам, подчеркивая карандашом. Ритм-гитарист смотрел на важные моменты на листе и старался услышать то, что ему говорит младший, но все равно не мог уловить суть. ‒ Ммм… ‒ Протянул Хайко и откинулся на спинку стула, если его еще можно таковым назвать. Все посмотрели на него, особенно Рихард, который стоял в шоке. Неужели этот выскочка, пытавшийся два года отнять пост лид-гитариста и всех убеждавший, что он лучше Круспе во всем, наконец начал что-то понимать в нотах, а не просто тренькать на слух. ‒ Теперь и мне ничего не понятно. ‒ Показушно зевая, ритм-гитарист убрал свои руки за голову в замок и прикрыл глаза до того момента, пока ему не прилетел звонкий и громкий подзатыльник. Пауль аж чуть не ударился об стол перед собой, останавливая себя руками. Он медленно повернул голову в сторону младшего, который глядел на него, и злобно посмотрел. Этот взгляд был хорошо знаком Рихарду. Удар самой молнии, застывший в глазах: острый, прожигающий, наполненный ледяным презрением. Зрачки чуть сужены, а веки чуть припустились. Брови резко свелись к переносице, образуя две черные молнии, готовые разрядиться громом. Губы плотно сжаты, но не сильно. Это не просто недовольство действием, это немая оценка моральной несостоятельности. В этом взгляде есть что-то хищное, будто тебя только что включили в список личных врагов вселенной и это, почему-то, нравилось Круспе. Ему всегда нравилось выводить Хайко до такого состояния. Он любил адреналин, который получает в такие моменты, он любил видеть злобу в глазах молодого парня, его гнев и его горящие глаза. ‒ Ты случаем не охуел, недоносок?! ‒ Ландерс резко встал, как пружина, разжатая после долгого сжатия. Стул с грохотом упал назад, ударившись об пол с такой силой, что на мгновение воцарилась звенящая тишина. Движение было быстрым, почти яростным, будто само его тело не выдержало напряжения. В воздухе повисло ощущение грома перед бурей - его плечи напряглись, а спина выпрямилась в жесткую линию, показывая, что он не настолько мелкий по сравнению с Рихардом. Все разом окаменели, созерцая то, что будет дальше. Шнайдер отложил барабанные палочки куда-то в сторонку, Оливер свою бас-гитару, а Лоренц просто замер в ожидании продолжения. Это происходило каждый раз, когда кто-то из гитаристов пытался друг друга подколоть или задеть. Такие ситуации всегда заканчивались драками между ними. В такие моменты им было уже не важно ничего. ‒ Это ты охуел, мелкий. Постоянно хвастаешься, что играешь лучше меня, а на самом деле ни черта не знаешь. ‒ Едко ухмыльнувшись, язвительно заметил Цвен. Губы резко искривились в однобокой гримасе, больше похожей на оскал, чем на улыбку. В глазах вспыхнул дьявольский огонек, который теперь уже был до боли знаком Паулю. Морщинки у внешних уголков горящих глаз даже не дрогнули - это была искусственная улыбка, собранная из ледяной язвительности и ядовитого снисхождения. Ландерс немедля, уже чуть рванулся вперед - тело среагировало раньше мысли. Плечи резко подались, корпус наклонился в агрессивном порыве, кулак сжался до хруста в суставах. Вены на шее вздулись, а в глазах вспыхнуло что-то первобытное - та самая мутная ярость, что на мгновение застилает зрение красной пеленой… Но его остановили. Чья-то железная хватка впилась в его плечо. ‒ Рихард, прекрати! ‒ Голос Тилля прозвучал резко, как удар хлыста. Он сначала пристально смотрел на ритм-гитариста, а позже перевел взгляд на друга. Глаза - узкие, острые, будто высеченные изо льда - впились в того, на кого он смотрел рядом, прожигая насквозь. В них не было ни страха, ни паники - только холодная, железная решимость. Зрачки сужены от адреналина, но не от страха - от контролируемой ярости. Он не кричал, не орал. Но его молчаливый взгляд кричал громче слов: «Остановись. Сейчас же». И в тот же миг лид-гитарист изменился в лице. Его едкая ухмылка - та самая, что искривила губы в ядовитой усмешке всего секунду назад - испарилась. Не соскользнула, не смягчилась - исчезла, будто ее и не было. Мышцы лица расслабились с неестественной быстротой, приняв выражение почти деланного безразличия. Только легкий нервный тик в уголке глаза выдавал, что это - маска. Он резко откинул голову назад, отстраняясь, но не от страха - скорее, как актер, завершающий сцену. Руки непроизвольно поднялись в полузащитном жесте, но тут же опустились - слишком поздно, чтобы выглядеть естественно.  Тишина повисла густая, как дым. Пауль все еще тяжело дышал, чувствуя, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя дрожь в коленях. ‒ Ландерс, иди проветрись. Остудись. ‒ Медленно и не спеша вокалист стал выпроваживать младшего к двери, которая вела в обычной коридор, как в квартире, а позже в подъезд. Тот его нехотя послушался и поплелся к выходу перед этим выплеснул, словно змея - яд: «да пошел ты». После того, как Хайко скрылся за закрывающийся дверью, наэлектризованный воздух наконец-то разрядился и все мысленно выдохнули. Сегодня обошлось без драк. Кристоф вышел из-за своей недо-барабанной установки и сел рядом с Риеделем на диван. Это был типичный «объединительный» диван - пережиток ГДР-овской мебельной индустрии, но уже с налётом западного влияния. Каркас массивный, слегка скрипучий, обтянутый грубоватым коричневым велюром. На подлокотниках потертости от бесконечных сигарет и локтей, а кое-где дырки, заклеенные скотчем или зашитые грубыми нитками. А Кристиан так и стоял за синтезатором, боясь шелохнуться. Гробовую тишину, которую можно было хоть резать ножом, прервал Линдеманн. ‒ Зачем ты это снова сделал? ‒ Со спокойным тоном и с уставшим видом проговорил вокалист. Он с непонимающим взглядом глядел на лучшего друга, который никак не мог остановиться. ‒ Нам нужно сменить место. ‒ Что? ‒ Нам нужно сменить место. Здесь одно угнетение и злоба. ­‒ Цвен развернулся и направился в приоткрытому окну, закуривая новую сигарету.

***

Девушка внимательно вслушивалась в монолог какое-то время, а потом вдруг прервала пациента. ‒ И после этого одного момента у вас появилась некая тревожность, страх, желание? ‒ Она что-то записывала черной гелевой ручкой и вновь поглядела на мужчину. Он все так же сидел в кресле и смотрел куда-то вдаль. ‒ Возможно…Не знаю. ‒ Гитарист опустил едва прикрытые глаза вниз, к своим слегка скрещенным рукам. Они аккуратно лежали на коленях и чуть подрагивали. Рот чуть приоткрыт, но дыхание ровное, слишком ровное, как у человека, который замер, дабы не разбиться. В уголках глаз есть легкая влажность, но слез нет. Есть только ощущение опустошения, будто изнутри кто-то выскоблил все, что могло гореть. ­‒ Это не единый случай…Есть еще много-много случаев. Но возможно именно этот послужил толчком к тому, что я имею сейчас. ‒ Мужчина медленно сжал пальцы - не в кулак, а просто проверяя, чувствует ли он свое тело. Потом снова разжал. ‒ Не хотите со мной этим поделиться? ‒ Поправляя черные очки, психолог сидела напротив, слегка откинувшись в кресле, но не расслабленно - скорее чего-то выжидая. ‒ Почему бы и нет. Все равно уже начал рассказывать эту запутанную историю…

Остров Мальта, 1996 год

Ноябрьский бриз принёс долгожданную прохладу после изнурительного лета. Воздух, ещё недавно дрожавший от зноя, теперь был свеж и прозрачен, наполнен влажной морской свежестью с лёгким привкусом йода. По утрам над гаванью стелился туман, растворяясь к полудню под лучами уже не такого жаркого солнца, но все еще теплого.  Узкие улочки Валлетты, вымощенные золотистым известняком, были пустынны по утрам. Лишь к десяти часам появлялись первые прохожие - местные жители в лёгких куртках спешили по делам, а редкие туристы в ветровках неспешно изучали карты. В кафе теперь пили не холодное пиво, а крепкий кофе с рикоттой, а из пекарен доносился тёплый запах свежеиспечённых имбирных пряников.  Море из бирюзового стало свинцово-серым, но по-прежнему оставалось тёплым. Лишь самые закалённые купальщики решались на утренние заплывы. В гавани рыбаки чинили сети, готовясь к зимнему сезону, а яхты один за другим уходили на зимнюю стоянку.  Природа постепенно готовилась к зиме. Жёлто-красные гроздья хризантем украшали балконы вместо летней герани. В садах созревали мандарины, а оливковые деревья сбрасывали последние листья. Группа приехала ближе к обеденному времени, когда солнце уже было в зените, окрашивая небо в оттенки синевы. Маленький фургончик с оборудованием, в который еле как все поместилось, и одна машина медленно подъехали к старому каменному двухэтажному дому, стоявшему в отдалении от шумных туристических мест. Освещенный лучами тусклого солнца медового цвета известняковые стены здания, чьи ставни когда-то были выкрашены в синий, но теперь выцвели до бледно-голубого, придавали этому дому свою особую атмосферу. Место было выбрано специально - тихое, уединённое, где можно было спокойно работать над новым альбомом, не отвлекаясь на посторонние взгляды.  Тилль первым вышел из машины, потянулся и окинул взглядом дом. ‒ Ну что, господа, начинаем заселяться? ‒ Его низкий голос разнёсся по тишине мальтийской глуши.   Остальные члены группы неспешно выбрались из машин, разминая затекшие ноги после долгой дороги.  ‒ Будто в ссылку приехали. ‒ Пробурчал Шнайдер, закуривая сигарету. ‒ Только без интернета и девушек. ‒ Добавил Оливер, хмуро осматривая окрестности. ‒ Зато с музыкой. ‒ Ухмыльнулся Флаке, похлопывая по крышке одного из дорожных кофров с аппаратурой.  Рихард молча подошёл к багажнику и начал вытаскивать свои гитары. Он всегда был немногословен в такие моменты, предпочитая действия пустым разговорам.  Дом оказался просторным, но слегка запущенным - старинная мальтийская постройка с толстыми стенами, высокими потолками и каменными полами. Главная комната первого этажа представляла собой просторное помещение с каменным полом и массивным дубовым столом посередине.  По стенам стояли: два потертых кожаных дивана 70-х годов с протертыми подлокотниками, деревянный буфет с поцарапанной столешницей, на котором красовалась коллекция пыльных бутылок, три плетеных кресла с подушками в сине-белую полоску и старый телевизор «Grundig» на колесиках. Кухня сохранила свой оригинальный облик 60-х: деревянные шкафчики с филенчатыми дверцами, эмалированная плита с чугунными конфорками, хромированный холодильник «Maltese» с круглыми ручками, фарфоровая раковина с двумя отделениями. В одной из комнат уже стояло несколько столов, застеленных плёнкой - место для будущей студии. ‒ Ладно, раскидываем вещи по комнатам, потом разберёмся с аппаратурой. ‒ Распорядился Тилль, указывая на лестницу.   Все разбрелись по дому, таская чемоданы и коробки. Рихард и Пауль оказались в одной из комнат на втором этаже - две односпальные кровати, шкаф и окно с видом на холмы. Ландерс подошел к деревянному шкафу, пытаясь и вставая на носочки, запихать свой опустевший рюкзак. Нижние полки были заполнены всякими коробками и хламом, поэтому положить туда портфель, к сожалению, гитарист не мог. Чуть выругавшись, он снова попытался пихнуть вещь на самую дальнюю полку, но рюкзак полетел на Хайко обратно со звуком звенящего замка. За спиной послышался саркастичный смешок, и ритм-гитарист повернулся к человеку, который в принципе и издал короткий, сухой, с намеком на издевку микродействие. ‒ Даа…Ты так и правда простоишь до самого вечера. ‒ Пошутил Рихард, бросая свою домашнюю одежду на застеленную кровать.  Пауль, который действительно был самым невысоким в группе, тут же нахмурился.  ‒ Ой заткнись. ‒ Он быстро поднял измученный рюкзак и попытался вновь кинуть его куда подальше. Конечно же это сопровождалось некоторыми смешками и пристальными взглядами, а-ля: «мне долго еще на этот цирк глядеть». Через несколько секунд Ландерс все-таки сдался, ибо не каждый вынесет такого давления со стороны этого длинного и осуждающе посмотрел на младшего. Холодное скольжение взгляда сверху вниз, будто оценивающе всю надменность. Брови нахмурены, а губы не шевелились, но чуть были поджаты в едва заметной гримасе. ‒ Может ты уже поможешь? ‒ Так ты же сказал, чтобы я заткнулся. Разве нет? ‒ Все еще ухмыляясь и прищуря один глаз, Цвен стоял, оперившись плечом об дверной косяк. Он поправил высветленные волосы и скрестил руки на груди. ‒ Я говорил замолчать, но это не значит ты не должен ничего делать! ‒ Старший запульнул в лид-гитариста бедный портфель и стал наблюдать уже за действиями молодого человека. Тот поймал вещь одной рукой и закатил глаза. ‒ Ладно-ладно, ‒ закинув рюкзак на последнюю полку, Круспе чуть помедлил. ‒ Хотя знаешь…Я передумал. ‒ И смахнул ладонью портфель прямо на голову старшего. ‒ Да твою мать, Рихард! ‒ Хайко, схватив несчастный кусок бедствия, швырнул его обратно в лид-гитариста. Он не ожидал такого поворота и едва увернулся. ‒ О, так ты ещё и драться начал? ‒ Нет, просто проверяю, насколько у тебя длинные руки на самом деле. ‒ Пауль схватил подушку с кровати и запустил ею в Цвена. Младший не успел уклониться от такого подставного удара, и поэтому ему прилетело прямо по лицу. ‒ Ты сейчас доиграешься. ‒ Предупреждающе, выдал Круспе. ‒ Да вообще плевать! Через секунду подушка прилетела обратно в Пауля, затем ещё одна, и вот уже оба смеялись, швыряясь всем, что попадалось под руку.  ‒ Эй, вы там! ‒ Раздался голос Тилля снизу. ‒ Если разобьёте что-нибудь, я вас сам прибью!   Но им было уже не до угроз. Ландерс, схватив очередную подушку, решил снова кинуть ею в лид-гитариста, однако тот его приостановил, резко выставляя руки вперед, будто пытаясь остановить невидимую угрозу. Он попятился к открытой двери в такой позе под присмотром ритм-гитариста и быстро проговорил: ‒ Про мать было лишнее. ‒ После этих слов, он выскочил в коридор. Хайко за ним, параллельно покрывая того матом. ‒ Держи его! ‒ Закричал Пауль, срываясь вниз по лестнице, пробегая следом мимо Флаке, который только поднял бровь и продолжил раскладывать кабели. ‒ Да хрен тебе! ‒ Бросил Рихард, проносясь впереди.  Они носились по дому, сшибая стулья и чуть не опрокинув стопку нот, которую аккуратно раскладывал Риедель. Тот даже не поднял головы, привыкший к их выходкам.  ‒ Вы два безмозглых дебила! ‒ рявкнул Тилль, но было ясно, что его крики - просто фон.  В конце концов, младший выскочил через заднюю дверь на улицу, старший ‒ следом.  ‒ Ага, попался, засранец! ‒ Ландерс резко развернул и попытался схватить Цвена, но тот не успел ничего сделать. Они с грохотом рухнули на траву, перекатившись один раз. ‒ Ой бля... ‒ Застонал лид-гитарист, оказавшись снизу. В спине предательски что-то щёлкнуло - негромко, но отчётливо, будто лопнул пересушенный сустав. Знакомая, старая боль тут же разлилась по пояснице горячей волной, заставив его зажмуриться. Не та острая, что пронзает насквозь, а тупая, глухая, словно кто-то вставил между позвонков раскалённый клин и теперь методично долбил по нему молотком. И все это было приобретено из реслинга, которым гитарист занимался в молодости, когда еще нарабатывал авторитет против отчима. Рихард инстинктивно уперся ладонями в его грудь, чтобы оттолкнуть, но пальцы Пауля вцепились в его футболку, растягивая ткань у ключицы. ‒ Попался. ‒ Прохрипел Ландерс, ухмыляясь. Его дыхание было горячим и учащенным от борьбы. Оно с неистовой силой обжигало шею Круспе.  И вдруг - тишина. Они замерли одновременно, будто кто-то выключил звук. Цвен ощутил под ладонями резкий и неожиданный стук сердца, а свое собственное бешено колотилось где-то в горле.  Слишком близко. Живот ритм-гитариста прижимался к его животу. Чужие колени обжигали бока. А главное - эти глаза, обычно насмешливые, теперь были расширены, зрачки огромные в полутьме. Что-то горячее и тяжелое разлилось по груди лид-гитариста, сжало ребра. Он вдруг осознал, как выглядит эта поза со стороны. Как должны ощущаться его пальцы, впившиеся в ребра гитариста сквозь тонкую ткань футболки.  В какой-то миг Рихарду стало ужасно противно, но не от Хайко, а от самого себя. От того, как кровь вдруг прилила к животу, от этого глупого, животного отклика тела, которое, казалось, жило своей жизнью, не спрашивая его мнения. От того, что кожа под пальцами Пауля оказалась такой горячей. От влажного предательского трепета где-то под рёбрами, когда их взгляды столкнулись. От стыда, который тут же накрыло его, как волна, потому что он почувствовал. И самое мерзкое - миг слабости, когда он не сразу оттолкнул его.  Старший первым моргнул. Его веки дрогнули, губы чуть приоткрылись - не для слов, просто короткий, прерывистый вдох. Младший почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Этот момент растянулся, стал липким и неудобным. В голове зазвенело: «отстраниться - будет выглядеть как паника, а остаться - значит признать... Что?»  Где-то внизу живота сжалась тугая пружина. Рихард резко отвел глаза, но успел заметить, как взгляд ритм-гитариста скользнул вниз, к его рту, и так же быстро отпрыгнул в сторону.  Трава под спиной внезапно показалась колючей. Воздух между их телами - густым, как сироп. Даже звуки вокруг приглушились, оставив только этот дурацкий стук сердец, который, кажется, было слышно на другом конце острова.  В голове у лид-гитариста вдруг пронеслось: «Если я сейчас пошевелюсь - будет только хуже.» Но и не шевелиться было невозможно. Молчание стало густым, липким, будто воздух наэлектризовало. Он должен был что-то сказать. Обозвать идиотом. Но вместо этого... Он замер. И это было хуже всего. Ландерс резко кашлянул, его пальцы разжались.  ‒ Э-э…Ты чего так на меня пя… ‒ Начал Пауль, но не закончил. Цвен резко стукнул его по лбу пальцем.  ‒ Ой!  ‒ Это тебе за твою никчемную выходку. ‒ Круспе оттолкнул его и перекатился. Хайко плюхнулся рядом, потирая лоб. ‒ Козёл. ‒ Сам козёл. Они лежали, глядя в небо. Тусклое солнце светило им прямо в глаза, и они начинали невольно жмуриться, спасаясь от еще теплых лучей. Ладно, ‒ наконец сказал Пауль. ‒ Может, хватит дурачиться? ‒ Давно пора. ‒ Согласился Рихард. 

***

Небо над загородным домом пылало, как раскалённый металл, постепенно остывавший до тёмно-лиловых тонов. Солнце было огромным и багровым, медленно сползало к горизонту, растягивалось в отражении на глади далёкого Средиземного моря. Его последние лучи пробивались сквозь редкие облака, превращая их в рваные клочья расплавленного золота, а длинные тени от оливковых деревьев ложились на землю чёрными, как смоль, мазками.  Воздух был тёплым, но уже без дневного зноя - ноябрьский ветерок шевелил сухую траву на холмах, наполняя её шепотом, похожим на шорох старых пергаментов. Где-то вдали, у подножия соседней долины, загорались первые огни - жёлтые, как светлячки, они мерцали в синеватом мареве сумерек.  Сам закат казался медленным, почти церемонным действом: солнце не просто садилось - оно растворялось в море, окрашивая воду в кроваво-красные и медные оттенки. Волны, лениво лизавшие скалистый берег, на мгновение превращались в жидкое пламя, а затем гасли, становясь свинцово-тёмными. Старая кухня дышала историей и запустением. Массивный дубовый стол, покрытый царапинами и пятнами от бесчисленных кружек, занимал центр помещения. На плите стояла советская эмалированная кастрюля с засохшими остатками пасты - видимо, вчерашний ужин. Рядом приютилась ржавая соковыжималка 70-х годов, которую так и не удосужились выбросить. Окно с потрескавшейся краской еле держалось в раме. Через стекла пробивался последний свет умирающего дня, смешиваясь с желтым светом керосиновой лампы, стоявшей на холодильнике «Maltese» - реликвии 60-х годов, гудевшего, как старый трактор. Под ногами скрипели половицы, прогибавшиеся в опасных местах. В углу притаился красный пластиковый стул (единственный яркий предмет в этом царстве выцветших красок), явно купленный, чтобы заменить сломавшийся деревянный. Воздух был плотным - смесь хмельного аромата пива, табачного дыма и легкого запаха плесени, въевшейся в деревянные балки. На столе, заваленном смятыми листами бумаги, бутылками и гитарными медиаторами, тускло горела керосиновая лампа, отбрасывавшая на стены пляшущие тени.  Тилль, развалившись на шатающемся стуле, медленно вращал в пальцах полупустую бутылку: ‒ Вы представляете, ‒ его бас прозвучал глухо. ‒ Что наш первый альбом теперь играют по всему миру? До сих пор не верится. Флаке, сидевший напротив, фыркнул, поправляя очки: ‒ Особенно когда вспоминаешь, как мы его записывали. Помнишь, Кристоф, этот проклятый микрофон, который всё время фонил? Шнайдер, до этого молча куривший у окна, закатил глаза: ‒ Не напоминай. Я тогда думал, что сломаю барабаны, пока мы «Der Meister» доводили до ума. Пауль, сидевший в углу с гитарой на коленях, неожиданно засмеялся своим тихим, хрипловатым смехом: ‒ А помните, как Рихард на той сессии... ‒ Он не успел закончить, как Круспе швырнул в него смятой бумажкой: ‒ Заткнись! Я тогда три дня не спал, пытаясь этот проклятый рифф идеальным сделать! Олли, обычно молчаливый, вдруг оживился: ‒ Зато теперь, когда играем «Du riechst so gut» на концертах... ‒ Он замолчал, увидев, как Тилль мрачно нахмурился. ‒ Что? Ты же знаешь, что это хит. ­‒ Хит, ‒ проворчал Тилль, отпивая пиво. ‒ А я потом полгода объяснял журналистам, что текст не буквально о... ‒ Его перебил всеобщий хохот. Даже обычно невозмутимый Флаке схватился за живот, вспомнив те нелепые интервью. Рихард встал, чтобы достать ещё пива из старого холодильника, который затрясся и загудел, словно протестуя. ‒ Чёрт, ‒ пробормотал он. ‒ Мы тогда и представить не могли, что через год будем вот так сидеть на Мальте, обсуждая следующий альбом. ‒ Его голос неожиданно стал тише. ‒ Это было... Особенное время. Наступила лёгкая пауза. Пауль поднял свою бутылку: ‒ За «Herzeleid». За наш первый альбом, который оказался по правде говоря херовым. Все засмеялись, но в этом смехе было что-то тёплое, почти ностальгическое. Уже ночью члены группы, расплывшись на грубых деревянных стульях, пытались выжать из себя хоть что-то, напоминающее текст. Тилль, откинувшись назад, задумчиво чертил карандашом по бумаге, время от времени зачеркивая целые строчки с раздраженным вздохом. Кристоф тоже пытался придумать что-то стоящее, попутно допивая пиво. Оливер, уткнувшись в гитарный гриф, бормотал что-то под нос, а Флаке, подперев голову рукой, смотрел в окно, где уже сгущались сумерки.  Цвен сидел, развалившись на стуле, его пальцы барабанили по столу, выстукивая невидимый ритм. Взгляд скользнул к Паулю, сгорбленному над блокнотом, с карандашом, замершим в воздухе, будто боясь опуститься и совершить ошибку.  ‒ Ну что, Ландерс. ‒ Голос Рихарда прозвучал слишком сладко, словно мед, намазанный на лезвие. ‒ Опять пишешь про свою несчастную любовь? Хайко, до этого угрюмо ковырявшийся в блокноте, медленно поднял взгляд. Его пальцы слегка сжали карандаш, но он промолчал, лишь стиснув зубы. Круспе, чувствуя, как зацепил, ухмыльнулся и потягивал пиво, наблюдая, как брови ритм-гитариста медленно ползли вниз, а губы сжимались в тонкую белую полоску.  ‒ Ой, да ладно, ‒ продолжил он, разливая яд капельками насмешки. ‒ Может, про девушку, которая тебя бросила? Или про ту, которая даже не взглянула? Линдеманн бросил на них беглый взгляд, но, поняв, что это просто очередная перепалка, лишь вздохнул и продолжил писать. Басист фыркнул, а Лоренц, не отрываясь от окна, пробормотал:  ‒ Опять начинается...  Хайко резко отодвинул стул, его карандаш со звонком упал на пол. ‒ Заткнись, Круспе. ‒ Прошипел он, вставая. Глаза его потемнели, а в голосе зазвучало что-то опасное, низкое.  Но лид-гитарист только рассмеялся, откинувшись на спинку стула. Ландерс резко встал, стул с грохотом отодвинулся назад. Его блокнот шлепнулся на стол, страницы веером раскрылись, испещренные черновиками. Без слова он развернулся и вышел через заднюю дверь, хлопнув ею так, что дрогнули стекла в окнах. Наступила неловкая тишина. Тилль перестал писать, поднял бровь. Флаке замолчал на пол-аккорда. Даже Оливер и Шнайдер прервали свой спор. Захлопывая после себя дверь, Пауль вышел под тёмное, бездонное небо, усыпанное звёздами - таких ярких он не видел давно. Млечный Путь раскинулся над головой, как рассыпанная горсть алмазов, а где-то вдали мерцал Орион, его пояс сиял холодным голубым светом. Воздух был свежим, пропитанным запахом полыни и моря, и с каждым вдохом Пауль чувствовал, как ярость понемногу уходит, растворяясь в ночи. Он достал пачку сигарет, долго тряся её в пальцах, прежде чем вытащить одну. Спичка вспыхнула ослепительно, на мгновение осветив его лицо - резкие скулы, тусклые синяки под глазами, плотно сжатые губы. Дым, горький и едкий, заполнил лёгкие, а затем медленно вырвался в ночь, смешиваясь с прохладным воздухом. Звёзды над головой казались такими близкими, что можно было дотянуться рукой. Ландерс закинул голову назад, следя за медленным движением созвездий, и вдруг почувствовал себя маленьким, ничтожным перед этой бесконечностью. За его спиной скрипнула дверь. Лёгкие шаги, знакомый запах одеколона и пива - Рихард. Он остановился в метре, также глядя в небо, его профиль в лунном свете казался вырезанным из мрамора. ‒ Дай свою пачку. У меня закончились. ‒ Протягивая свою руку, Цвен даже не смотрел на ритм-гитариста, стараясь не пересекаться с ним взглядами. Тот молча отдал свою последнюю пачку сигарет. Недовольно фыркнув, продолжил вдыхать никотин, чувствуя, как наполнялись им легкие. Гробовая тишина сковала своим холодом. Никто не хотел вновь что-либо выяснять или того хуже шутить. Круспе понимал, что в какой-то мере перегнул палку и с какой-то стороны его это даже раздражало. Его бесило, что в какой раз причиняет боль Хайко, но остановиться он не может. И сам не знал почему. Не знал, почему хотелось подкалывать всегда этого выскочку, не знал, почему раздражало, когда этому выпендрежнику доставалось больше внимания от девушек в клубах. И не знал, почему сейчас он стоит рядом с ним и сердце так предательски вновь стучало. ‒ Почему ты так меня ненавидишь. ‒ Прерывая молчание, вдруг выдал Пауль. Он потушил сигарету об пепельницу и глянул на младшего. ‒ С чего ты это так решил? ‒ Тот недоуменно покосился на него с широкими глазами и затянулся. ‒ Да потому что это проявляется во всем! Ты постоянно прикалываешься, выставляешь меня идиотом перед девчонками в барах, пытаешься поссориться… И даже сегодня, ты умудрился меня аж два раза задеть. ‒ Эмоционально расплескивая руками, ритм-гитарист подавленно отвернулся от Цвена, чтобы тот не увидел на его лице еще большее раздражение. Рихард всего лишь хмыкнул и еле заметно улыбнулся, посмотрев куда-то в пустоту. ‒ Я тебя не ненавижу, Ландерс, ‒ признался лид-гитарист. ‒ Да мне нравиться над тобой подшучивать, но издеваться над тобой никто не хотел. ‒ Если это и правда так, то давай забудем про то, что было раньше и будем уже нормальными коллегами… Или даже друзьями. ‒ Хайко вновь взглянул на Цвена с какой-то с не очень довольной физиономией и протянул руку, а-ля: «перемирие». Рихард глядел сначала на ладонь старшего, а потом и на него самого. ‒ Ладно, давай. ‒ Пожимая руку, он второй рукой потушил сигарету и мило ухмыльнулся. ‒ Только больше, чтобы я не слышал «а я вот бы стал лучшим лид-гитаристом, чем ты, Круспе». ‒ Да никто и не хотел забирать у тебя этот пост, успокойся. ‒ Заливаясь смехом, Пауль хлопает по плечу младшего, увидев, как тот тоже начинается смеяться.

***

‒ На сегодня сеанс закончен, мистер Круспе. ‒ Снова прерывая пациента, вдруг сообщила доктор. Она поправила хвост перед тем, как посмотреть на настенные часы в кабинете. ‒ Вы уверены? Я ведь еще не закончил. ‒ Мужчина снова повертел свое кольцо и устремил взор на синий ковер. ‒ Вы можете до рассказать все на следующим сеансе, если надумайте, а пока я вам пропишу некоторые успокоительные, о которых вы меня просили в последнем звонке. ‒ Подписав, маленькую бумажку, она передала ее Цвену, дабы тот смог получить свои заветные таблетки. ‒ Да, спасибо больше. Ради них я сегодня и пришел. ‒ Произнес с хрипом в голосе Круспе. Он быстро взял рецепт и поспешил удалиться из кабинета психолога, параллельно бросая сухое «до свидания». Девушка надела очки и тоже попрощалась с мужчиной. Первый снег выпал неожиданно - хлопья, крупные и пушистые, как разорванная подушка, закружились в воздухе, превращая вечерний город в размытый акварельный набросок. Улицы, еще не привыкшие к зиме, медленно белели, асфальт терял очертания, растворяясь под настойчивым покрывалом снега. Фонари, зажжённые задолго до наступления настоящих сумерек, бросали на землю дрожащие жёлтые круги, в которых снежинки танцевали свой последний танец перед тем, как растаять.  Рихард ехал медленно, будто боялся раздавить эту хрупкую новую чистоту. «Мерседес» шёл почти бесшумно, шины мягко шуршали по снегу, оставляя за собой двойную нить следов, которые тут же заполнялись свежими хлопьями. За окном мелькали огни витрин, уже украшенных к Рождеству, силуэты прохожих, спешащих укрыться от снегопада, чьи-то смеющиеся голоса, приглушённые стеклом и расстоянием.  Он не включал музыку.  Тишина в салоне была густой, почти осязаемой, нарушаемой лишь редкими щелчками поворотников и тихим гулом двигателя. Его пальцы сжимали руль чуть сильнее, чем нужно, суставы выделялись белыми бугорками под кожей. В зеркале заднего вида мелькнуло его собственное отражение - резкие черты лица, тени под глазами, губы, сжатые в тонкую линию.  Город постепенно растворялся за спиной, уступая место более тёмным улицам, гаражам, домам. Снег здесь ложился ровнее, никто не топтал его, не превращал в серую кашу.  Через какое-то время, чёрный «Мерседес» плавно въехал внутрь гаража, фары выхватили из темноты пыльные стены, ржавые крюки, пятна масла на бетоне. Двигатель, низкий и ровный, как сердцебиение хищника, затих с последним вздохом.  Рихард не выключил зажигание сразу. Он сидел, пальцы всё ещё сжимали руль, будто не веря, что можно отпустить. Автоматические ворота с мягким гулом начали опускаться. Полоса света на полу сужалась, как последняя щель в захлопывающейся ловушке. Темнота. Только тусклая подсветка приборов, мертвенным синим выхватывающая его лицо. Глаза - пустые. В них не было ни ярости, ни расчёта, только глубокая, животная усталость. Он сидел, дышал. Каждый вдох, будто через песок. В груди что-то сжалось, словно гиря на сердце.  А в голове полный пиздец. Обрывки фраз, голоса, недопонимания и тот самый роковой день, который поменял все в его никчемной жизни. Все смешалось в один тяжелый ком, давивший на грудь.  Но хуже всего был он. Ландерс. Тот, кого Круспе не смел назвать даже в мыслях тем, кем тот был. Тот, кого он оттолкнул. «Это омерзительно! Так нельзя! Это – слабость!» ‒ Шептал внутренний голос.  Пальцы сжали руль так, что суставы побелели. Почему он струсил? Почему не сказал ничего тогда, когда Пауль смотрел на него - прямо, открыто, без страха?  «Я не могу. Это невозможно… Я не такой». ‒ Оправдывался он перед самим собой и лгал себе снова. Но он был таким. И это убивало его. Резкий выдох вырвался из груди. Голова упала вперед, лоб с глухим стуком ударился о кожаную обшивку. Кулаки ударили по рулю - раз, другой, третий. Металлический лязг клаксона разрезал тишину, но он его не слышал. Он кричал. Не слова - просто крик, хриплый, сдавленный, будто рвавшийся из самой глубины души. Голова кружилась. В висках стучало. В глазах стояла пелена. Он бил снова. По рулю, по приборной панели, по всему, до чего мог дотянуться.  ‒ Трус! Тварь! Тряпка! ‒ Выкрикивал он в ярости. Проклятия, сдавленные рыдания, ярость - все вырывалось наружу. Он ненавидел себя. За то, что не смог быть честным. За то, что испугался. За то, что смотрел, как Хайко уходит, и ничего не сделал. А потом наступила снова тишина. Цвен замер, тяжело дыша. Лоб прижался к рулю. В гараже пахло бензином, кожей и потом. Он закрыл глаза. И снова воцарилась мгла. Но внутри бушевал вой.  ‒ Я хотел его. ‒ Признавался он себе впервые.  ‒ Я хотел его так, что это сводило с ума. ‒ продолжал терзать себя.  «И я потерял его».  Потому что был трусом. Потому что испугался того, что чувствовал. Потому что не смог быть тем, кем должен был. Настоящим. И теперь он остался один. В темноте и с тишиной. И с правдой, которая жгла изнутри.  ‒ Я любил его. ‒ Прошептал он в пустоту.  «И я все испортил». ‒ Опуская отчаянно голову, закончил Рихард. Его истошный внутренний голос так и не смог утихнуть в эту поганую ночь, которую хотелось уже поскорее забыть. Еле добираясь до своей холодной постели, как в бреду, Цвен выпил снотворное, дабы быстрее уснуть и лег на кровать.