Спастись от себя не получится

Четвертый час утра. Город еще спал, окутанный сизым предрассветным туманом, сквозь который едва проступали контуры небоскребов, словно призраки, застывшие в ожидании утра. Воздух был резким, обжигающе-холодным, с той особой декабрьской свежестью, что впивается в легкие и заставляет вздрагивать.  Первый снег выпал ночью - тонкий, нерешительный, едва припорошивший крыши и тротуары. Он не шел хлопьями, не кружил в танце, а тихо оседал из низкого, свинцового неба, будто стыдясь своего появления. Теперь снег лежал неровным слоем: где-то белел чистым покрывалом, где-то уже превратился в серую жижу под колесами редких машин.  Небо было тяжелым, плотно затянутым облаками - серо-голубыми, без просветов, без намека на солнце. Лишь слабый отсвет где-то на горизонте говорил о том, что где-то там, за этой пеленой, наступает утро. Воздух стоял неподвижный, лишь изредка пробегал холодный порыв ветра, шевеля голые ветви деревьев и заставляя снежинки срываться с перил балкона.  Город молчал. Не было ни шума машин, ни голосов - только далекий гул где-то в глубине улиц, приглушенный снегом и ночью. Фонари светили тускло, их желтый свет дрожал в морозном воздухе, отражаясь в лужах и снежных наносах. Было тихо. Тишина давила, но в то же время казалась уютной, будто весь мир замер, затаив дыхание, и только ты один стоишь посреди этого безмолвия, вдыхая холодный воздух и наблюдая, как твое дыхание превращается в пар и растворяется в темноте. Рихард проснулся от резкой боли в висках. Голова гудела, словно после долгого концерта, когда в ушах еще звенит от грома усилителей, но на этот раз причина была иной. Он провел пальцами по лицу, ощущая чуть едва выступающую жесткую щетину и холодный пот на лбу. ‒ Блядь… ‒ Прошептал лид-гитарист хрипло, с трудом отрываясь от подушки. Мир вокруг казался размытым, словно сквозь запотевшее стекло. Цвен встал, ощущая, как пол уходит из-под ног, и, шатаясь, направился в ванную. Холодная вода обожгла кожу, заставив вздрогнуть, но хотя бы на секунду прояснила сознание. Капли стекали по его щекам, смешиваясь с влагой на ресницах, и он задержал взгляд на своем отражении в зеркале. Темные круги под глазами, бледность, взгляд, полный усталого раздражения.  ‒ Надо собраться… Круспе глубоко вдохнул, вытер лицо полотенцем и вышел в большую комнату - сердце пентхауса. Пространство, залитое приглушенным светом торшера, казалось одновременно пустым и подавляющим. Высокие потолки, панорамные окна, за которыми клубился туман, камин, в котором давно погасли угли… Здесь было слишком тихо. Слишком одиноко.  Он опустился на диван, массивный, кожаный, холодный, как все в этом доме. Пальцы автоматически потянулись к вискам, снова нащупывая пульсирующую боль.  И тут зазвонил телефон.  «Кому я, нахрен, в такое время нужен?!» ‒ Пронеслось бегло в голове у Рихарда. Звонок резанул по нервам, заставив вздрогнуть. Аппарат лежал на барной стойке, вибрируя от настойчивых гудков, но Рихард даже не шевельнулся. Пусть.  Вдруг по всей комнате раздался неприятный писк и голос автоответчика: ‒ Автоматическое переключение на голосовые. Первое сообщение. Тут же заговорил уже другой голос. Он сильно отличался от предыдущего - ровного, чистого, почти машинного голоса. ‒ Рихард… ‒ Голос Тилля, низкий, слегка хрипловатый, прозвучал в тишине, словно эхо из другого мира. ‒ Позвони мне. Хотя бы сообщение сбрось, чтобы я знал, что ты жив. Ты не брал трубку уже как несколько лет.      Пауза. Затем еще одно. ‒ Мы возобновляем работу. Шнайдер уже все согласовал. Нам нужно встретиться. И еще. ‒ Хватит быть трусом. Поговори с Паулем. Последние слова впились в сознание, как лезвие. Рихард замер, пальцы непроизвольно сжались в кулаки.  «Пауль…» Имя, которое он ну никак не хотел слышать именно сейчас.  Цвен закрыл глаза, но перед ним тут же всплыли воспоминания: резкие слова, страх, молчание, длящееся уже слишком долго. ‒ Блядь… ‒ Снова вырвалось у него, но на этот раз в голосе была не только злость, но и усталость. Усталость от самого себя.  Круспе встал, подошел к кофемашине. Механические движения: засыпал зерна, нажал кнопку, ждал, пока черная жидкость наполнит чашку. Аромат горький, терпкий, как и его мысли.  Посмотрев стеклянными глазами на кофе и помешав его ложкой, которая отдавала своим раздражающим звонким ударом в голову, лид-гитарист все-таки решил выйти на задний двор с чашкой в руке. Воздух был холодным, обжигающим легкие, но хотя бы свежим. Снег лежал тонким слоем, хрустя под босыми ногами. Он не надел даже тапки - просто накинул халат и вышел, будто надеясь, что холод притупит хаос в голове. Небо - серо-голубое, тяжелое, словно свинцовая плита. Ни просвета, ни намека на солнце. Только тусклый рассвет, медленно пробивающийся сквозь пелену облаков.  Закуривая, дым смешался с паром от кофе, создавая призрачные кольца в морозном воздухе. Будто о чем-то задумавшись: то ли о тех событиях, то ли о чем-то другом, лид-гитарист отпил чуть горячий напиток, надеясь, что это убережет его от невыносимого холода. Он взял телефон в руки, лежавший еще пару секунд назад в кармане халата и начал листать все переписки. Заметив знакомое имя, которое было подписано как «девушка-психолог, вчерашний сеанс», Цвен тыкнул на него и стал неспешна печать сообщение: «Мне нужен еще один сеанс. Сегодня». Ответ пришел почти мгновенно, будто она ждала и не спала. «Вы все-таки решились вновь, мистер Круспе? В одиннадцать утра подойдет вам?» Он кивнул сам себе, хотя знал, что она этого не видит, и допил кофе. Город просыпался. Где-то вдалеке загудел мотор, кто-то засмеялся на улице. Жизнь шла своим чередом. А он сидел за узким столиком, припорошившим тонким слоем снега, с сигаретой в одной руке и пустой чашкой в другой, и думал о том, что, возможно, пора перестать убегать.

***

11:00 утра

Кабинет психолога располагался на четырнадцатом этаже старинного здания в Вест-Виллидж. За окном, затянутым полупрозрачными шторами цвета пыльной лаванды, медленно падал снег - первые робкие хлопья зимы, таявшие, едва коснувшись асфальта. Где-то внизу гудели машины, но звук доносился приглушенный, будто из другого измерения. Рихард лежал на кожаной кушетке, вцепившись пальцами в ее край. Он смотрел в потолок, где трещина в форме молнии рассекала белизну штукатурки. Эта трещина казалась ему сейчас единственной честной вещью в комнате - такой же неровной и разломанной, как его мысли.  ‒ Вы вроде о чем-то хотели поговорить, мистер Круспе. ‒ Сказала девушка, прерывая тишину в кабинете. Ее голос был мягким, но в нем чувствовалась стальная нить профессиональной выдержки. Она сидела в кресле напротив, слегка склонив голову. В руках - блокнот с кожаной обложкой, но она не записывала ничего уже минут десять.  Цвен молчал. Где-то в груди, под ребрами, сидела колючая тяжесть, будто он проглотил кусок стекла.  ‒ Вы еще вспомнили один тревожный момент из своего прошлого, с которым хотите поделиться?  ‒ Возможно. ‒ Прошептал он. Это слово повисло в воздухе, как дым после невыпущенного крика. Психолог ждала. Она умела ждать - этому учили на первом курсе. За окном проехала скорая, сирена взрезала утро, потом стихла. ‒ И что это за момент? Вы поделитесь со мной? ‒ Возможно. Его пальцы непроизвольно дернулись. ‒ Или вы хотите просто помолчать и ничего не говорить?  ‒ Возможно.  Тишина. Где-то капала вода: то ли из крана в соседней комнате, то ли это был звук тающего снега за окном. Рихард закрыл глаза. И вдруг: ‒ Я вообще не знал, к чему это может привести. ‒ Голос его сорвался, стал чужим, хриплым. ‒ Я тогда не понимал ничего. Не осознавал, что делаю. И это меня сейчас... Страшно пугает.  Девушка медленно кивнула, почти бесшумно. ‒ Если для вас этот момент является настолько травмирующим, мы можем поговорить о нем на следующем сеансе. ‒ Нет. ‒ Круспе резко повернул голову в сторону психолога. ‒ Я вам все расскажу… ‒ Выдыхая, добавил он.

***

Воспоминание, 1997 год. Берлин

Ночной клуб дышал тяжёлыми, пропитанными никотином и текилой, вздохами. Стены, облитые неоново-красным светом, пульсировали в такт тяжёлому индастриалу, смешанному с техно-битами, которые врезались в сознание, как раскалённые гвозди. Воздух был настолько густым, что его можно было резать ножом - смесь дешёвого парфюма, пота, спиртного и чего-то металлического, возможно крови из разбитого в толпе носа. Пол под ногами липкий от пролитых напитков, каждый шаг сопровождался отвратительным чвакающим звуком. На другом конце зала Тилль, опёршись локтями о стойку бара, пил текилу прямо из горлышка. Его массивная фигура казалась ещё более огромной в полумраке. Бармен, лысый и покрытый татуировками до самого подбородка, лишь хрипло рассмеялся в ответ, продолжая наливать напитки, не глядя на стаканы. В самом тёмном углу Флаке курил, полуприкрыв глаза, слушая какого-то философски выглядящего типа. Он лениво что-то отвечал, хотя явно не слушал. Его пальцы нервно постукивали по столу, выбивая какой-то свой, отдельный ритм. На танцполе Шнайдер выписывал невообразимые па, будто пытался сломать себе позвоночник. Олли, сидевший за соседним столиком, лишь вздохнул и закрыл свой блокнот. Что-то пробормотав, он, наблюдая, как двое панков у туалета то дерутся, то обнимаются, крича друг другу неразборчиво. Рихард сидел в углу, вжавшись в велюровую обивку дивана, которая уже успела пропитаться запахами десятков таких же пьяных ночей. Его пальцы судорожно сжимали пустой стакан, оставляя на стекле влажные отпечатки. Взгляд, острый как бритва, был прикован к Паулю, который в центре зала, смеясь, кружился между двумя девушками. Внутри ужасно саднило и болело. Медленный яд, смешанный с кровью, расползался по всему телу, точно, как зараза, от которой хотелось избавиться побыстрее. А лучше избавиться от этих поганых девчонок. Они раздражали Цвена всем, чем можно. Их мерзкие прикосновения, флиртующие взгляды и их пакостливые языки, которые так сладко что-то нашептывали Ландерсу на ушко. Каждый нерв в теле лид-гитариста был натянут от малейшего прикосновения. Он видел, как ритм-гитарист смеется. Видел, как его глаза блестят в неоновом свете, как губы растягиваются в той улыбке, которая обычно предназначалась только ему… А только ли ему? Нет, он не смел о таком думать. Это мерзко. Но видя, как какая-то блондинка в слишком откровенном платье лезла к нему, скользя по его предплечью и цепляясь за рукав футболки, Круспе не мог. Она будто метила территорию и раздражала еще сильнее. Лид-гитарист резко опрокинул стакан, чувствуя, как алкоголь обжигал горло. Но даже это не могло перебить то, что пылало у него внутри. Он хотел встать, подойти и оттащить Хайко за собой, но отголосок еще какой-то трезвости возгласил, что это ненормально и странно. Сильнее вжимаясь в велюровую обивку дивана, он смог лишь пробормотать: ‒ Твою мать… Но его слова потонули в грохоте музыки. Пальцы сами собой сжались в кулаке, ногти впились в ладонь, оставив красные полумесяцы на коже. Казалось, весь мир сузился до этой картины: Пауль, эта девчонка, и это невыносимое расстояние между ними и им. Рихард замечал каждую деталь: как гитарист наклонился к ней, как его рука лежала на ее талии – нежно, почти небрежно, но все же там. Она смеется, запрокидывая голову, обнажая шею. Он смотрит на эту шею. Круспе знал этот взгляд. Он чувствовал его на себе слишком часто в последнее время. В груди что-то сжалось: горячее, плотное, болезненное. Хотелось закричать. Хотелось подойти и ударить его. Но за что? С каких пор у них запрещено флиртовать и обнимать девушек? Они даже не пара. Цвен нервно сглотнул, словно пытался колючий ком проглотить, но это не помогало: «мерзко о таком думать». Но просто сидеть и смотреть на это было просто невозможно. Посылая внутренний голос подальше, хотелось наконец схватить Ландерса за волосы и притянуть к себе, чтобы тот смотрел только на него, только его видел, только о нем думал. Но он сидел. Просто сидел, сжимая стакан, пока стекло не затрещало под давлением. Его челюсть была сведена так сильно, что начинала болеть, но расслабить ее не мог. Да он и сам не мог расслабиться. Каждый стук, каждый взгляд Хайко в ее сторону оставлял новый ожог. «Почему она?» ‒ Эта мысль крутилась в голове, как заезженная пластинка. Лид-гитарист ненавидел себя за эти мысли. Ненавидел девушку за то, что она есть. Ненавидел Пауля за… За что? За то, что он просто развлекался? Или за то, что не видел, как Рихард медленно, но верно, сходил с ума здесь, в этом углу? Его дыхание участилось, в ушах зазвенело. Он чувствовал, как кровь стучала в висках, как мышцы напряглись до боли. Все внутри кричало, требовало действий, но в тоже время его останавливало собственное тело и разум на подкорке повторял «мерзость». И тогда, когда Ландерс наклонился, чтобы сказать ей что-то вновь на ухо, когда ее рука нежно легла ему на грудь - что-то в Цвене сломалось. Он захотел резко встать, но увидел, как старший шагает в его сторону, тут же остановился. Яд в крови чуть разбавился спокойствием. ‒ Она тебе нравиться? ‒ Сорвалось у Рихарда, когда тот наконец подошел к дивану. Громкость музыки все-таки заставила его повторить вопрос, но уже более резко: ‒ Ты хотел бы ее трахнуть? В голосе звучала не просто злость, там была какая-то странная, извращенная надежда. Пауль замер, потом ухмыльнулся: ‒ Не знаю, ты прям так предлагаешь? ‒ Придвинувшись ближе, ответил вопросом на вопрос Ландерс. Их лица были так близки, что можно было почувствовать на своей коже теплое дыхание, смешанное с запахом виски. ‒ Я не предлагаю, ‒ прошипел Круспе. ‒ Пошла эта сука к черту. Меня она раздражает. «Зачем ты это сказал? Зачем добавил?!» ‒ На миг пронеслось в и так не соображающей голове Цвена. Пять секунд тишины в этом грохочущем аду. Десять Хайко невольно опустил рассеянный взгляд на его губы. И мир взорвался. Лид-гитарист резко и неожиданно впился в его губы так, будто хотел оставить синяки. Жадно прилипая, горячий язык изучал незнакомый рот, проведя по верхнему ряду зубов. Поцелуй был грязным, непонятным, полным спирта и чего-то еще, возможно кокаина, которым группа обнюхалась час назад, а возможно просто безумием. Зубы прикусили его нижнюю губу, и ритм-гитарист в ответ втянул его язык сильнее, ощущая, как по спине пробежал электрический ток. Пауль почувствовал на миг, как дрожат пальцы Рихарда, цепляющиеся за его плечи, как ногти впиваются в кожу сквозь тонкую ткань черной футболки. Он вновь ответил с той же силой, вцепившись в высветленные и покрашенные серебренной краской волосы Круспе, чувствуя, как они липнут к его пальцам от алкогольного испарина. Их дыхание смешалось: прерывистое, хриплое, слишком громкое даже для этого шумного клуба. Цвен стонал прямо ему в рот, и этот звук, низкий, почти животный, заставил Хайко сильнее вдавить его в велюровую обвивку. Язык скользнул по небу, вызывая дрожь, которая побежала по всему телу. Старший ответил тем же, кусая нижнюю губу Рихарда, чувствуя, как тот вздрагивает. Где-то упал стакан, разбился, но они даже не повернули головы. Весь мир наконец сузился до них и этого диванчика, до точек соприкосновения их тел. Круспе резко перевернул Ландерса, оказавшись сверху. Его колено впилось между ног старшего, вызывая стон, который потонул в новом поцелуе, еще более жадном еще более отчаянном. Его рука скользнула под футболку, обжигая кожу и оставляя красные следы на ребрах. Хайко выгнулся навстречу, чувствуя, как его собственная футболка задирается, как холодный воздух клуба касается оголенного живота. Они разошлись на секунду, только чтобы перевести дыхание. ‒ Ландерс, ‒ рвано выдыхая воздух и обжигая ухо, шепнул лид-гитарист. ‒ Пошло все к черту. Трахни меня прямо сейчас. Тот на него свозь неоновые вспышки жадно глядел, а потом беспрекословно потащил в уборную, схватив его за запястье. Они пробирались сквозь толпу, мимо бара, где Тилль что-то кричал в чьё-то ухо, мимо танцпола, где Шнайдер безумно кружился под музыку. Пауль не останавливался, пока Рихард не запихнул его в туалетную кабинку. Дверь захлопнулась с глухим стуком, отрезав их от бешеного ритма клуба. Внезапная тишина - относительная, конечно, потому что басы все равно пробивались сквозь стены, глухие, как удары сердца, - оглушила. Круспе втолкнул Ландерса внутрь, не дав опомниться. Их тела столкнулись, грудь к груди, бедро к бедру, и Хайко почувствовал, как дрожат пальцы Цвена, цепляющиеся за его пряжку ремня на джинсах.  Кабинка была крошечной, душной, пропитанной запахами, от которых сводило зубы: хлорка, смешанная с прогорклой мочой, дешевый дезодорант, перебивающий всё это, и под всем этим - сладковатый, гнилостный дух человеческого пота. Стены, испещренные похабными надписями и телефонными номерами, казалось, дышали. Над раковиной с облупившейся краской висело кривое зеркало, заляпанное пятнами и отпечатками пальцев. В нем мелькали их отражения - размытые, как в дурном сне, с глазами, слишком блестящими, с губами, слишком красными. Круспе не мог остановиться. Его пальцы впились в футболку Ландерса, грубо пробираясь под ткань и сжимая худощавое тело. ‒ Ты… Черт… ‒ Прохрипел он, прикусывая его нижнюю губу. Голос младшего был хриплым, сдавленным, будто его душили изнутри. В нем слышалась не только похоть, но и что-то еще - злость, нет, даже ярость, направленная не на столько на старшего, сколько на самого себя. За то, что хочет. За то, что не может остановиться. Хайко застонал, запрокинув голову, ударившись затылком о стену. Его дыхание было прерывистым, горячим. Он не сопротивлялся, но и не помогал, позволяя Цвену раздевать себя. Когда футболка все-таки упала на пол, прилипнув к липкому кафелю, не выдержал уже тогда ритм-гитарист. Он с огромной силой развернул лид-гитариста и впечатал в рисунки на плитке и впился в изящную шею, к которой так давно хотел прильнуть. Оставляя синяки и влажные следы, кожа была солоноватой от пота, с легким привкусом табака и дорого парфюма. Пауль чувствовал, как под ней пульсирует жила, как напрягаются мышцы накаченного тела, когда его властный язык скользит вдоль широкой ключицы.  ‒ Да… Вот так… ‒ Прошептал Рихард, запустив изящные пальцы в его обесцвеченные волосы, чуть сжимая. Его голос дрожал, но не от страха, а от чего-то другого, более глубокого, более опасного. Спускаясь ниже к мощной груди, к соскам, которые были уже твердые от возбуждения. Он взял один в рот через ткань, прикусил - Круспе дернулся, выругался, но не оттолкнул. Наоборот, прижал его голову ближе, глубже. ‒ Больно? ‒ Пробормотал Ландерс, отрываясь на секунду. ‒ Да… Нет… Блядь… ‒ Цвен зажмурился. Его руки дрожали, тонкие пальцы то сжимались в волосах Хайко, то разжимались, словно он не мог решить - оттолкнуть или притянуть ближе. Старший ухмыльнулся и продолжил. Подтянутый живот. Грубые ребра, покрытые плотным слоем мышц. Он приподнял его футболку и провел шершавым языком по каждой чуть выступающей косточке, ощущая, как горячее тело под ним вздрагивает и обмякает. ‒ Ты… Блядь… С ума сошел… ‒ Лид-гитарист закинул голову, упираясь в стену. После этих слов, ритм-гитарист больше не стал медлить. Он быстро разворачивает того за упругие бедра, дабы младший специально ударился локтями об раковину, и потерся о соблазнительную задницу Рихарда. В горле пересохло, и он мгновенно издал хриплый стон, напоминавший больше звериный, чем человеческий. Упираясь локтями об раковину, Круспе глядел через зеркало на Ландерса, рвано дыша. Он похоже тоже пытался хоть как-то привести в норму свое дыхание. Сердце стучало где-то в ушах, а мозг выдавал красными буквами «пора остановиться!», но Цвену было уже далеко плевать на свои внутренние убеждения. Все, что он хотел, это Хайко прямо здесь и сейчас. Кладя вновь руки на бедра, старший неожиданно прижимает снова ягодицы с своему возбужденному органу через ткань брюк и кусает мужчину за широкую спину. Одобрительный и уже громкий стон раздался эхом по всей кабинке вонючего туалета, засев в мозгу у Пауля. В горле на миг снова пересохло, а мир внутри стал содрогаться, теряя капли последней трезвости. Смешанный алкоголь и кокаин окончательно поглотил разум их обоих. Мозг выкручивал чувствительные окончания до предела, заставляя ощущать все намного сильнее. Наконец найдя ремень, Ландерс стал расстегивать его, осязая, как вздрагивает кожа на бедрах от прикосновения холодной металлической пряжки. Рывком снятые темно-синие джинсы с трусами упали на липкий пол, пачкаясь о какую-то грязную на первый взгляд лужу. Мужчина приступил аккуратно массировать круговыми движениями вставший член лид-гитариста, обхватив его всей рукой. ‒ О господи… ‒ Хватая всеми силами воздух, Круспе схватил обеими ладонями за края раковины хоть бы как-то устоять и не обмякнуть до конца. Охватывая головку большим и указательным пальцами другой руки, Ландерс стал медленно и ритмично сдавливать ее. Все мгновенно сузилось до руки, которая обволакивала чужую плоть, и до напряженных мышц. Они пульсировали прямо в кулаке гитариста, от чего Цвен стал сдавленно завывать. Смазав большой и указательный пальцы выделяющимся небольшим количеством предэякулята, Хайко начал охватывать головку пальцами обеих рук. Он это делал специально, дабы лид-гитарист не смог кончить раньше времени и испытывал продолжительный оргастический экстаз. Ноги с каждым разом немели все больше, а голова отключалась напрочь. Плавясь в руках этого ненормального, Рихард и не понимал, как теряет связь реальностью. Он все дальше погружался в бушующий ураган чувств. Органы осязания просто на просто сходили с ума. Да такого и в жизни не было, чтобы он испытывал такое. Даже в самых откровенных и грязных снах, Рихард не мог ощущать столько оргазма. ‒ Да ты издеваешься… ‒ Постаравшись внятно выразить свою мысль, он старался кончить, но ему этого просто не давали сделать. Его мучали и заставляли испытывать сильный и продолжительный экстаз. ‒ Пауль, ‒ вновь начал мужчина, стараясь чуть приподняться и глянуть на эту ухмыляющиеся морду в грязном зеркале. ‒ Я больше не могу… ‒ О нет ты можешь, ‒ послышался сзади низкий тембр от возбуждения.  ‒ Ты же у нас самый охуенный гитарист. ‒ Сука… Ландерс и здесь его решил нагнуть. Как иронично, ведь он, собственной персоной, в прямом смысле под ним. Как бы он этого не отрицал, как бы не злился на этого засранца, но ему это нравилось. Вдруг останавливаясь и отпуская возбуждённый член, из которого сочился эякулят, Хайко решил приступить к самому главному. Он снял себя брюки вместе с трусами, обмазал спермой свой вставший член и попросил нагнуться еще чуть ниже младшего. Ритм-гитарист развел своими ногами его ноги шире и грубо вошел в лид-гитариста. От такого тот внезапно прогнулся в спине до хруста и протяжно простонал. ‒ Пожалуйста еще! Цвен всегда отрицал, что ему нравятся мужчины и всегда сторонился секса с ними, потому что считал это противным. Он не понимал, как можно испытывать чувство полного блаженства и экстаза, если тебя ебут в жопу, но похоже только не с Хайко. Только с ним он почувствовал, что такое реальная нега. С ним все было по-другому, не как с девушками, которых он ласкал с воскресенья по пятницу. И это ужасно пугало в глубине души. Но по крайне мере не сейчас. Пауль продолжал наращивать темп, пока Рихард разводил бедра шире, пытаясь насаживаться на член глубже, чтобы почувствовать все и без остатка. Понять, как это трахаться по-другому. Не просто потому что девушка красивая и сиськи у нее упругие, а потому что правда хочется и правда что-то разливается внутри лишь при одной мысли. Найдя удобный угол, он наконец-то испытывает неутолимое удовольствие и стонет во весь голос, забывая обо всем. Ландерс долбиться, настойчиво притягивая крепкие бедра к себе, и у Круспе сводит ноги и не только их, но и башку. Принимая каждый толчок, он наслаждается ими до последнего, невзирая какими они были болезненными. Наконец кончив прямо в Цвена и плотно вжавшись в него всем телом, Хайко медленно отступает чуть назад и притягивает за талию лид-гитариста. Хаотичная дорожка из влажных поцелуев накрыла вздрагивающую спину через ткань, а крепкие пальцы вновь обхватили член и стали подрачивать, дабы облегчить страдания второго. Хрипло простонав, младший тоже кончил прямо в кулак ритм-гитариста и наклонился головой к крану. Наступила тишина. ‒ Нам надо одеваться, ‒разрезая неожиданное безмолвье между ними, Рихард поднял голову, чтобы глянуть на Пауля. ‒ Нас будут искать. Все болело и ныло, особенно заднее отверстие, В зеркале отражалась четкая фигура уставшего, но и в тоже время удовлетворенного человека. По лбу стекали капельки пота, а неугомонная грудь все еще вздымалась. Он пытался хоть как-то отдышаться, несмотря на то, что в кабинке было ужасно душно. ‒ Да, ты прав.

***

Психолог сидела с чуть приоткрытыми глазами, но все равно старалась никак не мешать излагать пациенту свои мысли и воспоминание. Вдруг тот остановился, и она решила все-таки спросить ‒ Вы вините себя в том поступке, который с вами произошел тогда? ‒ Осторожно закидывая ногу на ногу, словно боясь спугнуть добычу. Девушка поправила черную оправу и стала вглядываться в движения мужчины. ‒ Думаю да. Это произошло исключительно из-за меня. ‒ Начал Рихард, повернув голову к врачу. ‒ Я испортил все, что тогда между нами было. Я полное ничтожество, которое в какой раз испоганило абсолютно все. Он закрыл трясущимися ладонями свое лицо, ощущая, как начинают подступать соленые слезы. ‒ Вы не ничтожество, мистер Круспе. В том, что вы влюбились в мужчину, да еще и в своего коллегу, нет ничего плохого. Такие отношения стали далеко нормальными и вам нечего стыдиться. Более такого, унижать как-то себя. ‒ Вынесла вердикт психолог, покачав уныло головой. ‒ И сейчас я не знаю, что делать… ‒ Цвен аккуратно сел на кушетку, свисая ноги вниз и стал смотреть тусклыми глазами на нее. ‒ Вам нужно побороть страх. Постарайтесь найти в себе силы перешагнуть через себя. Попробуйте изменить все в своей жизни, пока не наступила точка невозврата. ‒ Она тихо встала и подошла к лид-гитаристу, кладя свою тоненькую ручку на массивное плечо. Он все также смотрел на нее угрюмыми и усталыми глазами, понимая, что пора действовать. Надо выходить из этого кокона, хотя бы постараться. Если не сделать это сейчас, завтра станет еще хуже, а там уже не далеко и до психушки. Ибо из-за постоянных потоков мыслей и перемалывания одного и того же, начинаешь сходить с ума. ‒ Хорошо, доктор. Я постараюсь, ‒ он украдкой слегка улыбнулся. ‒ Я переведу вам деньги, как сяду в машину. Он спокойно встал с кушетки и даже не попрощавшись, вышел из кабинета. Все было, как в трансе для него в тот момент. Наконец, когда кабинет девушки был позади. Рихард спустился с четырнадцатого этажа на лифте. Нью-Йорк встретил его холодом. Первый снег, хрупкий и безмолвный, укрывал асфальт тонким слоем, искрящимся под тусклыми уличными фонарями, которые до сих пор светили. Декабрь только начался, но зима уже вползла в город, заставляя прохожих кутаться в пальто, торопливо шагая по обледеневшим тротуарам. Круспе шёл медленно, его чёрное пальто с высоким воротником развевалось на порывистом ветру, а тёмный шарф, намотанный почти до подбородка, едва спасал от пронизывающего холода. Волосы, чуть растрёпанные, падали на лоб, но он не обращал на это внимания. Подойдя к своему чёрному Мерседесу, припаркованному у тротуара, он на мгновение задержался, глядя на отражение в затемнённом стекле. Усталое лицо, тени под глазами - следы бессонных ночей и долгих раздумий. Достав ключи из кармана, он открыл дверь и опустился на холодное кожаное сиденье, тут же захлопнув её за собой, будто отсекая внешний мир.  Двигатель завёлся с низким рокотом, и тёплый воздух, медленно наполняющий салон, начал отогревать замёрзшие пальцы. Цвен сжал руль, чувствуя, как дрожь понемногу отступает. Но внутри оставался холод - тот, что не могла прогнать даже печка. Достав телефон, он быстро перевёл крупную сумму своему психологу. Сеанс, длившийся двадцать минут, не принёс почти никакого облегчения. Где-то внутри он все еще знал, никакие убеждения не залечат того, что грызло его изнутри. Беря свой телефон, чтобы перевести психологу деньги он увидел, как внезапно вспыхнул экран телефона… Видеозвонок. Тилль. Сердце резко дёрнулось, пальцы замерли в сантиметре от экрана. Они не общались с тех пор, как он улетел из Берлина. Тогда, после ссоры с Паулем, после всех невысказанных обид, он просто собрал вещи и уехал, не оглядываясь. А теперь…  Звонок не утихал. Лид-гитарист закрыл глаза, чувствуя, как в груди сжимается что-то тяжёлое. Вздохнув, он нажал на ответ. ‒ Ало, Тилль. Привет…  Голос на том конце провода дрогнул - взволнованный, но в то же время счастливый.  ‒ Рих… Ты там как?  Пауза. Вопросов могло быть миллион, но они оба молчали, будто боялись спугнуть это хрупкое мгновение. Рихард сжал телефон в ладони, чувствуя, как подступает ком к горлу. ‒ Всё вроде хорошо. ‒ Ответил гитарист, и слова эти повисли в воздухе, пустые и безжизненные. Он лгал. Но не Линдеманну. А самому себе.  Молчание на другом конце провода стало тягучим, почти осязаемым. ‒ Приедешь к нам? ‒ Наконец прозвучало. Простые слова. Прямой вопрос. Но от них сердце сжалось так, что дыхание перехватило. ‒ Да. Я прилечу к вам… ‒ Рихард произнёс это тихо, но твёрдо. ‒ Прямо сейчас.  Не дожидаясь ответа, он положил трубку, резко включил передачу и выжал газ в пол. Мерседес рванул вперёд, шины взрыхлили снег, оставляя за собой чёрные следы. Он ехал, не замечая ничего вокруг. Только дорога. Только скорость. Только мысль: «пора домой».